and i'll let you call me yours tonight

      Признаться честно, идя сюда размашистым шагом с ноющими от слишком сильного сжатия зубами, Игорь ожидал многого, просчитывая реакцию Разумовского на свой неприлично поздний внезапный визит, но не этого однозначно. Такой ветки не было, даже похожей, и теперь Игорь совершенно не знает, что делать и как следует реагировать — Разумовский жмётся к груди, комкает кожанку на плечах, пахнет качественным шампанским и экзотическими фруктами.       Игорь придерживает его за спину, фактически обнимая, и это, пожалуй, самое странное, что с ним случалось.       Разумовский в руках ощущается мягким, тёплым и тонким, будто тряпичная хлопково-шёлковая кукла, верти как хочешь, а Игорь никак не хочет. Папка валяется на полу, машинально уроненая ради своевременного подхвата падающего тела, намеревающегося расквасить себе лицо и вероятно сломать какую-нибудь конечность, и он проклинает свои рефлексы, заставившие его поймать нелепо сначала споткнувшегося об пуфик, а затем запутавшегося в собственных ногах Разумовского.       Он сюда пришёл вообще-то допрос вести, изначально довольный чужим опьянением, не зря ведь говорят — что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, но вот конкретно сейчас, в моменте, чувствуя жаркое дыхание у шеи, Игорь сильно сомневается, что это выйдет плюсом ему.       Пальцы, неожиданно цепкие, сильнее впиваются в ткань при попытке увеличить до положенного дистанцию, и Игорь не сдерживает тяжёлого вздоха, с тоской разглядывая разлетевшиеся веером бумажки — типа доказательства, которые не впечатлят и захудалую жёлтую газетку, но которыми Игорь собирался попугать Разумовского и вывести на признание, понадеевшись по дороге к башне, что от шока тот сболтнёт лишнего, а после — от выпитого.       Они стоят так ещё пару секунд, в неловкой, кажется, лишь для него тишине, а затем Разумовский отстраняется сам, заглядывая в лицо влажными глазами — синющими, чёрт его дери, до невероятного, Игорь такого цвета ни у кого ещё не видел, и глядит прямо, открыто, парадоксально светло, а искусанные губы приподнимаются в маленькой улыбке, будто Разумовский правда очень рад, что Игорь пришёл.       Так быть не должно.       Игорь пытается найти подвох, отыскать за светом Чумного Доктора, но не находит, там просто нет ничего волчьего, только сахарная овечья шерсть, и он даже начинает сомневаться, что всё правильно понял, что правильно прочёл отметку о гибели Волкова — может, и не сдох он вовсе, тайком вернулся, скрываясь от каких-то врагов с войны?       Бред какой-то. — Привет.       И улыбается широко-широко, как ребёнок, и у Игоря что-то ворочается внутри тяжело, неприятно. — Ага, привет. Так и будем тискаться?       Вспыхнув красным и щеками, и шеей, Разумовский неловко шагает назад, едва не наступает на уроненную, чудом не разбившуюся бутылку и неловко что-то бормочет под нос, пока Игорь собирает документы и пытается прикинуть степень чужой вменяемости. Выходит, что шанс поговорить маловат, кажется, Разумовский конкретно перебрал, да и стресс от падения с лестницы наверняка ещё будоражит кровь, может, он и закусил таблетками какими, чтобы боль притупить. Рёбра-то сто процентов отбил, а вот с врачом вряд ли консультировался. Но тут не об этом, тут надо о том, что делать дальше — попробовать всё-таки вывести на разговор? Сначала расслабить, завести мирную беседу, задать наводящий вопрос, а затем резко ткнуть носом в старую тетрадку, помахать договором с Хольтом, драматично смахнуть еду на пол и на освободившееся место громко шлёпнуть личное дело Олега Волкова, открытое на странице с красной печатью-приговором.       Вполне неплохо, вполне как план, но Разумовский наливает из поднятой бутылки в непонятно зачем стоящий чистый бокал, приглашая выпить вместе, сам глотает с горла и облизывается, смущённо глядя из-под ресниц и медленно разводя колени излишне широко, будто предлагает не только выпить.       Интересно.       Про Разумовского ходит много всяких слухов, ни с девушками, ни с парнями он никогда замечен не был, ни в каких скандалах не участвовал, и некоторые умные решили, что он гей, старательно скрывающий это, кто-то вообще вообразил, будто он конченный извращенец, пользующийся элитными проститутками в закрытых клубах. Второе точно враньё, а вот первое, судя по спавшему с одного плеча халату, вполне правдиво — Игорь скептически хмыкает, но подходит и садится рядом, беря бокал в руки, но не собираясь пить, а папку кладя рядом с собой. Разумовскому, конечно, до его бумажек фиолетово, он нервничает, ему очевидно неловко, грудная клетка вздымается заметно, часто, он елозит, устраиваясь боком, лицом к нему, поджав под себя ногу, упираясь коленом ему в бедро — остро, плотно, такое не списать на случайность, такое не принято у незнакомцев, и Игорь не сдерживает ухмылки, поражённый поведением Разумовского.       Не перестаёт удивлять — сначала выяснилось, что все его праведные речи ничего стоят, на деле являясь лишь лицемерной болтовнёй, и убийство кажется ему действенным способом исправить систему, улучшить жизнь горожан, и он то ли отбитый психопат-пироманьяк, то ли расчётливый сукин сын, планирующий нажиться на творящимся на улицах безумии, а теперь вот. Попытка соблазнения фактически незнакомого мужика, полицейского, совсем недавно занимающегося его делом — нервы решил пощекотать или самоутвердиться? Или надеется, что они переспят, и из-за этого Игорь не станет под него копать и другим мешать будет?       Может быть, не он первый, кто так решил — и крупно ошибся.       Вопрос в том, какой из вариантов верный и как себя вести — Игорь бухлтыхает зашипевшее шампанское, разглядывая пузырьки, и не может понять. Опыта в таких вещах, в принципе в этой сфере у него удручающе мало, так что он не представляет, на что конкретно его разводят, на разовый перепих, на периодические тайные встречи для здоровья, на типа отношения?       Скосив взгляд на Разумовского, со всё ещё розовыми щеками, взволнованно подрагивающими руками, блестящими от слюны из-за постоянного облизывания губами, смотрящего в ответ удивительно смело и спросившего, не хочет ли он снять куртку и какой у него любимый жанр фильмов — Игорь решает, что тут влюблённость, типа с первой встречи, ну или первого спасения. Закрадывается мысль, что, может, и правда влюбился, частое же явление, когда спасённый привязывается к спасителю, не всегда конечно эта привязанность остаётся в рамках здоровой благодарности и флёра симпатии, но что взять с психически больного маньяка, выросшего в детдоме, где никто особо не учит детей ни нормально строить взаимоотношения, ни чувствовать и рефлексировать.       Игорь намеренно медленно стягивает куртку под пристальным горящим взглядом, оставаясь в футболке, заметно очерчивающей грудные мышцы, и говорит, что ему всё равно, что смотреть, хоть порно.       Реакция следует незамедлительно, и это даже забавно — Разумовский изумлённо распахивает глаза, будто не поверив услышанному, и тут же заливается румянцем, отворачиваясь и прикладываясь к шампанскому от стыда. Игорь криво усмехается, наблюдая за дёргающимся от глотков кадыком, разглядывая зажмуренные веки, судорожно впившиеся в обивку пальцы, ещё чуть-чуть сожмёт и поломает. Не будь всё так, как есть, Игорь бы подумал, что Разумовский довольно красивый, очаровательный даже, и ушёл, сразу прояснив, что ему отношения ни с женщинами, ни с мужчинами не интересны, его волнует исключительно работа, и больше в его жизни места нет ничему и никому.       Но перед ним не неловкий стеснительный молодой мужчина, с привлекательной внешностью, незаурядным умом, твёрдыми принципами и высокой моралью, каким-то боком умудрившийся вляпяться в него — перед ним Чумной Доктор, сжёгший живьём шесть человек, включая невинного подростка, ребёнка, поднявший волну насилия и не собирающийся её останавливать, и Игорь отпивает из бокала, раскатывая по языку приятный чуть сливочный привкус.       Чтобы секундой позже, после ровно двух маленьких глотков, поставить фужер на заваленный закусками стол, забрать бутылку под несчатный взгляд к сожалению весьма красивых и очень лживых глаз, отставляя её к сырной тарелке, и вплести пальцы в ведьминские волосы, резко дёргая и впиваясь во влажный рот.       Разумовский застывает испуганно, неудобно склонившись, но быстро соображает и пылко отвечает, забираясь ему на колени и сжимая прохладными ладонями бока, нагло задрав футболку. Энтузиазма хватит накормить всю футбольную команду, Игорь уже давно не целовался с кем-то настолько мокро, пошло и похотливо, будто два пса, и это будоражит тело, завязывая узелки в животе, но не трогая голову, всё также заполненную мыслями, просчитыванием ходов, написанием сценариев после секса, пробуждения на утро и самого, собственно, секса — едва ли Разумовский готовился, ожидая, что к нему завалится Игорь посреди ночи.       Наверное, вполне естественно, что он решил, будто всё взаимно — с чего бы ещё Игорю тащиться в башню в такой час?       Иногда забывчивость социальных норм бывает полезна, даже если обычно во время расследований проблем с классификацией взаимоотношений подозреваемых, свидетелей и потерпевших не возникает.       Разумовский коротко несдержанно стонет, выгибаясь на нём, прижимаясь пахом, и Игорь смахивает папку подальше от потемневших глаз, грубо раздевая поплывшего от возбуждения Разумовского — теперь, когда Игорь официально уволен, в этом нет ничего предосудительного или потенциально опасного для дела, и никто не сможет придраться к полученным доказательствам, он ведь просто исполнит гражданский долг, сдав преступника полиции, как и положено, только и всего.       Ладони скользят по пояснице, привлекая ближе, и Игорь прикрывает глаза, покрывая поцелуями доверчиво подставленное горло.       Права была Пчёлкина — героев в этом городе нет.       

— пожалуйста, скажи мне, что я твой единственный и неповторимый,

или соври, сказав это только сегодня ночью.

— у меня есть новое средство от одиночества.

и если ты дашь мне то, что я хочу,

то я сделаю то, что тебе нравится.