Не ведьма

Она шла спокойно. Не вырывалась, не кричала, не плакала, не покрывала сопровождающих ее воинов грубыми словами или проклятиями. И даже когда ей выламывали руки - видимо, опасались, что может удрать - или подгоняли пинками, выражение ее лица не менялось. Не было в этой странной женщине ни страха, ни любопытства, ни злости, ни отчаянья. Казалось, что она, словно животное, покорившееся хищнику, просто готовилась принять свою судьбу. Он заинтересовался. Не мог не заинтересоваться - бывало, он встречал воинов, не боявшихся смерти, но почти всегда это были мужчины в летах, повидавшие достаточно грязи. Он шевельнул рукой и дал знак подчиненным, чтобы ее посадили в клетку и оставили в покое до утра. Один из помощников мерзко ухмыльнулся, кинув на него хитрый взгляд - мол, наконец-то и Старший присоединится к ночному веселью. Он крутанул в руке меч, спрятанный в ножнах, и со всей силы приложил помощника рукоятью. Не для того он проводил годы на полях битвы, чтобы сейчас какой-то сопливый молодчик дерзал что-то о нем надумывать. Хотя удар был сильным, бил он в плечо, а это было не так болезненно, как если бы он ударил его в живот или по пояснице. Пожалел. Он и сам ведь когда-то был молодым и жадным до игрищ и женщин. Просто потом бесконечная бойня на границе вытравила это пустое желание. Так будет и с его помощником. Если доживет. Убедившись, что женщину надежно заперли в клетке, он на время позабыл о ней. Горячка боя была позади, и многие готовились пожинать плоды победы. Воины делили деньги, вещи и женщин; он не мешал им - считал, что заслужили. Деревня лежала за густым лесом, и добраться до нее было тяжело. Они - воины степи - были вынуждены оставить верных коней и продираться сквозь дебри днями и ночами. Не так-то легко оказалось найти воду в лесу, да и голодные хищники стали неприятным сюрпризом. Но они выдержали, выстояли, вышли к цели, и теперь одна из деревень, через которые проходили обозы вражеских отрядов, к утру будет сожжена дотла. Дома за это им выплатят неплохое жалование; наверно, он, наконец, сможет построить дом и уйти в отставку. Он прошелся по деревне и проследил за тем, чтобы воины тщательно упаковали всю найденную еду и оружие, а также выставили охрану. Он был Старшим, и он отвечал за благополучие своего отряда. Его ребята неплохо обращались с мечами и копьями и были хорошими всадниками, однако многим не хватало сообразительности, когда дело касалось стратегии - да что там стратегии, обычной безопасности. Поэтому за всем приходилось следить самому. Он не жаловался; для того и служил много лет под руководством других, набирался опыта и ждал своего часа. Он еще раз обошел округу, проверил сваленную на окраине кучу тел, убедился, что выживших не осталось. Не любил он смотреть на мучения раненых, прекрасно зная, насколько дикой могла быть боль. А еще не хотел упустить возможного беглеца. Конечно, даже сбеги кто-то из деревни, вряд ли вражеские отряды смогли бы нагнать их вовремя, но он предпочитал проявить осторожность. В конце концов, было гораздо легче воевать на своей земле - в родной бесконечной степи, чувствуя под собой тело мощного жеребца, а на лице - порывы сухого горячего ветра. В деревне стоял шум, сплетавшийся из плача и проклятий женщин, смеха и радостных разговоров его воинов, звона деревянных кружек, наполненных хмелем, бряцания мечей и визжания домашней скотины, часть которой они планировали забить и взять в дорогу. Это был привычный шум, и в какой-то мере он наслаждался им - этот шум говорил ему о том, что вылазка была удачной, что он принесет домой очередную победу, что жизнь прожита не зря. Он почти забыл о клетке, что стояла посреди деревни, и женщине, заточенной в ней. Когда он, совершая очередной обход, натолкнулся на нее и встретил направленный на себя равнодушный взгляд, он даже замер. Ах, да, ему было любопытно. Эту женщину, собиравшую в лесу травы во время нападения, сдали деревенские мужики. То ли так хотели выжить, поверив его лживому обещанию о помиловании, то ли и, правда, люто ее ненавидели. С их слов она была ведьмой, но он прекрасно знал, что ведьм и колдунов не существовало. Сколько раз его проклинали эти пресловутые ведьмы и колдуны, погибавшие от его меча, он бы вовек не сосчитал, но до сих пор был жив и здоров, как бык. Люди просто боялись того, чего не понимали, а женщина перед ним, скорее всего, была обыкновенной знахаркой. Она стояла перед ним в клетке, облаченная в простую синюю тунику, похожую на платье, которая струилась юбкой к ее босым ступням. Не сказать, что она была юной, однако и старой назвать ее он не мог; молодой женщиной в расцвете сил - скорее так. Длинные вороные волосы лежали на ее плечах, завивались на висках и кончиках. Отсветы от пламени факелов освещали ее бледное лицо, придавая ему загадочности. У нее был ровный нос и тонкие губы, ладное тело, которое, будь он моложе, наверняка захотел бы испробовать на вкус. Как мужчина, он видел ее привлекательность, но у него были сотни любовниц - те, которых он брал силой, и те, которые приходили сами - и точно знал, что изведывал женщин ладнее. Поэтому как любовница она была ему неинтересна. - С рассветом всех убьют, - произнес он на языке пленницы - выучил уж, сражаясь на границе годами - затем подошел ближе и прислонился плечом на угол клетки - но так, чтобы видеть ее глаза. Глаза у нее были красивыми - серо-синими, оттенка грозового неба - хотя в предзакатном сумраке он едва различал их цвет. - Зачем же медлить? - ответила она бесстрашно. Голос ее был тихий, на грани шепота, но в нем отчетливо слышалась ничем не замаскированная уверенность. - Ты не боишься смерти? - спросил он, выждав несколько мгновений, ожидая, как дрогнет она под его пристальным вниманием. Как дрогнут ее плечи или ее губы, как она сожмет до белых костяшек тонкие пальцы - в страхе или негодовании. Как разобьется эта идеальная маска бесстрастности. Он и сам не до конца понимал, почему хотел это увидеть, откуда взялась эта острая потребность. …Неужели потому что так происходило всегда? - Что суждено, тому быть. Забавно. Бывало, он встречал старух, которые принимали взмах его меча с похожим спокойствием, но эта женщина была еще слишком молода, еще не успела прожить жизнь, чтобы расставаться с ней без сожалений. Он повернулся, ухватившись пальцами за прутья, приблизил к клетке свое лицо, надеясь ухватить взглядом в чертах ее лица хоть эхо какого-нибудь чувства. - Скажи, о чем ты на самом деле думаешь сейчас, - потребовал он и оскалил зубы в угрожающей улыбке. - Ведь я могу заставить тебя. - Ты просишь искренности у врага, угрожая расправой? - она склонила голову на бок и посмотрела на него холодно, с толикой презрения, как богач, пожалуй, посмотрел бы на попавшегося под ноги нищего. Как будто вовсе не она стояла в клетке, а он был заточен. - О, да, я знаю, что ты можешь заставить меня. И я, в слезах и дерьме, буду ползать в твоих ногах, корчиться от боли и молить о пощаде. Боль выжигает разум, ведь так? Она была права. Ему ничего не стоило сломать ее - распластать на этом грязном клочке земли, выломать кости, разорвать плоть так, что с ее губ сорвались бы любые слова. Любые, которые он хотел услышать. Но это было слишком просто, и ему не нужна была ложь. Он хотел разгадать загадку, и у него было достаточно времени, чтобы позволить себе такую прихоть. С рассветом он поднимет отряд и поведет его домой - через лес, а от деревни останется только пепелище. - …Отведи меня в поле. Оно здесь недалеко, за чащей к северу от деревни. Тогда я отвечу. Он не ожидал, что она заговорит сама. Просьба была странной, но не страннее того, что ему довелось слышать. Как-то раз обезумевший кузнец, чья семья была сожжена вместе с домом, умолял убить его на костре. Не хотел погибать от меча, в то время как его родные испытали адские муки. Помнил он и мальца, который в соплях молил зарезать его, но не резать его свинью - свинью! - и отпустить ту на свободу. Ту просьбу он не выполнил - не видел смысла переводить еду, которая бы все равно сгинула в пасти хищника. - Сбежать захотела? - усмехнулся он, отступая от клетки на шаг и ища взглядом замок. - Мне некуда бежать, и тебе это прекрасно известно. Мой дом разрушен. В другой деревне меня не примут; кому нужен лишний рот? А в лесу я зиму не переживу, даже если по осени звери чудом обойдут меня стороной. - На свете есть деревни побольше, а еще города, - подсказал он. - Мой дом здесь. Он хмыкнул, но подозвал помощника и забрал у него ключ. Щелкнул замок, он отшвырнул его прочь и раскрыл дверь клетки. Уж чего он не боялся, так это того, что женщина сбежит. Он умел загонять добычу, когда это было необходимо, поэтому в своих силах был уверен. - Веди, - приказал он, схватив ее за тунику и вытолкнув из клетки. Упускать ее из виду он не собирался, поэтому наказал идти впереди. Перед ними расстилалась протоптанная дорожка. Вероятно, жители деревни часто ходили тут. Редкие березы и осины шелестели листвой под дуновением легкого ветерка. Был бы вокруг лес, а не чаща, то деревья бы скрыли скудный сумеречный свет, но пока что света хватало. Он шел, ни о чем не волнуясь, и лениво размышлял, попытается ли его пленница сбежать. Если она была достаточно умна, чтобы попробовать заговорить ему зубы и дождаться ночи, то вполне могла выторговать себе шанс. Он не взял с собой факел и не знал местной округи, а надетая на пленнице туника была достаточно темна, чтобы скрыть ее во мраке ночи. Он повел плечом, пряча злую улыбку, положил руку на рукоять меча. Такие игры были ему по душе. За чащей и вправду было поле - необъятное, безмерное. Тропинка под их ногами оборвалась, как только они подошли к границе, за которой вольно бежал вьюнок и росла трава. Ему бы подумать об опасных змеях, таящихся в клубах земли, но вид поля неожиданно навеял ему воспоминания о родных степях. Он успел соскучиться по свободному простору, по своему жеребцу и тому восторгу, что захватывал его каждый раз, как он возвращался домой. Он отвлекся, задумался, упустил момент, когда женщина скользнула вперед в заросли. Но она не бежала. Могла бы попытаться, но не бежала. Просто прошла немного вперед и остановилась посреди высокой травы, коснулась пальцами покладистых стеблей. И смотрела на догорающий закат. Здесь, где лес не закрывал линию горизонта, закат было видно хорошо. Кровавый диск солнца был облеплен углями облаков, за которыми расстилалось темное, превращающееся в ночное, небо. Солнце медленно погружалось в землю, как будто вместо поля там, за краем земли, была смертельная трясина. Он много закатов повидал - в степях, в лесах, в полях, в горах, у воды - но этот был действительно великолепен. Было в нем что-то величественно-горькое, как будто сама природа молила время замереть и не идти никогда больше, сохранить красоту момента. И она - пресловутая ведьма - была частью этой необыкновенной красоты. Как деревце, гордо прорастающее на каменистом склоне без воды, под гнетом постоянных ветров, она не склонялась ни перед его силой, ни перед страхом смерти, ни перед отчаяньем, ни перед жгучей злостью. Она казалось твердыней, оплотом, тихой гаванью - чем-то, что так сложно было найти и разглядеть, понять, постичь. Она жила этим моментом, и он принадлежал только ей одной. А потом она заговорила. - Ты хочешь, чтобы я злилась или искала спасения, - сказала она ровным голосом, в который едва слышно вплелась нотка задумчивости. - Злюсь ли я? Конечно, злюсь. Но злость не имеет смысла сейчас. Единственное, что имеет смысл - это справедливость. - ...Месть? - он поморщился. Неужели мысли этой женщины крутились вокруг мести? Неужели все было так просто, а он напридумывал себе невесть что? Месть была понятна ему, сгубившему столько людей. Бывало, что выжившие враги искали его, чтобы отомстить за братьев. Бывало, что искали и свои - отмстить за смерть погибших в сражениях сыновей. Он не страшился мести; он умел себя защитить. - Нет, не месть, - она ласково погладила ладонью кончики юркой травы. - Справедливость. - Не понимаю, - он раздраженно мотнул головой, хмурясь. Она сделала глубокий вдох и повернулась к нему, сложив руки в замок и опустив их перед собой. На ее губах застыла едва уловимая улыбка. Она говорила с ним, словно мать, наставляющая несмышленое дитя. За ее плечом выгорали последние искры заката, и мир наливался чернотой. - Нет, не понимаешь. Долго еще не поймешь. Но ты запомнишь, - она подняла голову к небу. Несмотря на силу слов, она говорила без ненависти, словно читала заклинание и хотела его заклеймить. - Ты запомнишь этот день. День, когда ты, чужак, пришел на мою землю, ведомый какой-то мнимой причиной, придуманной другими, ведомый жадностью, непреодолимой жадностью устроить свою собственную жизнь. Или дело в преданности? Как слепая собака, которую забивают палками, чтобы научилась слушаться, ты огреб палок, устрашился и послушался, и в этот день пришел сюда. А, может, дело в агонии ярости? Нелюбимый никем, ты искал силы, чтобы взять все то, что тебе дано не было, и не будет дано никогда, и тогда ты, в непрестанном безнадежном поиске, пришел на эту землю. Ты пришел, и ты запомнишь этот день и мои слова. Ему захотелось выплюнуть горечь. Он так и сделал, а потом стоял и смотрел на нее с жалостью. Он, прошедший огонь бесчисленных сражений, слушал ее детский лепет и жалел, что вывел ее на поле. Не было в этой не-ведьме никакой загадки; она была жалка. Она была обычной девкой с рассудком ребенка, жаждущей парировать его удар, но, не имея в своем арсенале ничего, кроме ядовитого языка, она пыталась задеть его словами. Он бы рассмеялся, если бы не был так разочарован. Он забудет ее лицо также быстро, как сгорали на небе падающие звезды. Сколько таких лиц он не помнил и не вспомнит никогда. Как наивно и как удушающе скучно - но это был его выбор, он сам придумал загадку и теперь пожинал безвкусные плоды найденного решения. - Ты будешь засыпать с этим днем и просыпаться. Ты будешь помнить. - Это и есть твоя справедливость? - он раздосадовано рыкнул и вынул из ножен меч. - Да. Он убил ее тут же, вогнал меч прямо в сердце. Даже под гнетом досады, что потратил на нее время, он был милостив - незачем дуре было страдать. Она не кричала, упала в траву, и он еще некоторое время наблюдал за тем, как затухает ее жизнь. Смотрел на ее тело, пока не стало совсем темно, и только тогда побрел назад. Он не был суеверным и не верил в ведьм; он убивал сотни раз, но все равно возвращался в деревню со странным чувством неправильности. В чаще стояла глухая тишина; он не оборачивался и спокойно шел к огням деревни, знал, что ничего с ним не случится, никакой монстр не подкрадется к нему сзади, и никакое проклятие не воткнется в него иллюзорной иглой. Так и было. Он доспал остаток ночи, и с утра погнал своих людей в лес - на юг, домой. Возвращение далось им куда легче, чем путь к деревне, и, позже, уже при виде бескрайних степей, он расслабился и с радостью вдохнул в себя родной воздух. И с того дня уж точно не вспоминал о глупой женщине, спал без кошмаров и занимался тем, что умел - войной. Он прослужил еще два года, а потом ушел в отставку. На заработанные деньги отстроил неплохой дом и стал подрабатывать в городской охране, а когда постель показалась ему чересчур холодной - взял соседскую дочку в жены. Девчонка была молодой и здоровой, а самое главное - послушной, родила ему двух сыновей, а потом - себе в помощь - и дочку. Мальчишек он в воины не отдал, но драться их научил на славу. Один, как подрос, осел в гарнизоне; у второго оказался талант к торговле, и он отправился в подмастерье к местному купцу. Четвертого ребенка жена выносить не смогла, и он перестал настаивать. Домом занималась, постель ему грела - и ладно. Можно было взять вторую жену, но он, зная сварной характер местных женщин, решил не приносить в дом разлад. За дочкой обычно приглядывала жена, но он, когда кости стало ломить слишком сильно, и он более не мог работать, стал иногда брать дочь в степь на прогулку. Очень уж тосковал по тем временам, когда учил мальчишек держаться в седле. И как-то раз они задержались до заката. Алый диск заходил за горизонт; темное небо нависало над степью; он шел, опираясь на трость, а дочка весело шагала перед ним, приседала, подбирая и рассматривая камушки. На ней было синее платьице, и сейчас ему казалось, что он уже где-то видел его. Он споткнулся о ямку, закашлялся; в последнее время здоровье подводило его. - Отец? - дочка обернулась, посмотрела на него вопросительно, с легкой улыбкой. Еще пока ребенок - непоседливый и глупый, но уже так сильно любящий жизнь. Он вгляделся в нее, и мурашки вдруг поползли по спине. Она была так похожа, тот же цвет глаз и волос, та же форма носа и губ - только кожа была темнее. За ее плечами догорал закат, и перед глазами встала картинка того, как он вонзает в нее свой меч. Он замешкался, сплюнул, чертыхнулся на собственное воображение, поторопил дочку в сторону города. Конечно же, ничего не произошло; они вернулись, поужинали; жена с дочкой остались во дворе закончить стирку, а он лег спать. Но в ту ночь ведьма впервые пришла к нему - шла навстречу ему по полю и молчала. Проснувшись, он лишь пожал плечами - подумаешь, сон, навеянный дурацкими мыслями! Но она приснилась ему и на следующую ночь, и когда он лег поспать днем, и вскоре, стоило ему сомкнуть глаза - он снова возвращался на поле, чтобы смотреть на ее гордо выпрямленные плечи и то, как истекает кровью закат за ее спиной. Минул месяц, второй; он злился на себя, пытался забыться хмелем и даже ходил к знахарке, но данная ею настойка не помогла. - Это и есть твоя справедливость, ведьма? - закричал он, не выдержал, снова оказавшись перед ней на поле. - Приходить ко мне в сны и угрожать, когда я немощен и стар? Но в чем же моя вина? Не приди я в твою деревню, так пришел бы кто-нибудь другой! Так устроен мир! Она засмеялась заливисто - живая, свободная, сильная. Непокоренная, пусть и павшая от его меча. - Все верно, - согласилась она. - Ведь так устроен мир. Жди. Это был последний раз, как он видел ее во сне. Словно этот разговор стал кульминацией его кошмаров, после которого она исчезла. Наверно, исчезла. Он не знал. Знал только, что теперь каждый раз, как он открывал глаза поутру, он помнил. Подходил к окну и с беспокойством вглядывался в небо, опасаясь увидеть столбы дыма - в той стороне, где заканчивалась степь, и начинались леса. Или, заслышав шум в городе, торопился взять трость и бежал выяснять, в чем причина беспорядка. Вздрагивал, когда притащенные в город рабы сыпали проклятиями на его народ. Он помнил и ждал. Что ему оставалось? Каждый день, каждый час, каждую минуту. Этот страх лишал его самообладания, разума, лишал его счастья и иногда, набравшись хмеля, он смеялся до хрипоты, до дрожащих рук и позорных слез. Домой его из кабака обычно вела дочь, и он, глядя на нее, хотел выть навзрыд. Он помнил, даже когда смерть дышала ему в затылок. Он дожил до глубокой старости, потому что не хотел умирать, не хотел оставлять сыновей и дочь без защиты, хоть и понимал, что, случись что, в бою от него уже не будет толку. Когда он закрыл глаза в последний раз на смертном одре, и плач дочери стих, она ждала его на поле. Он был нагим, упал перед ней на колени. Она схватила его за волосы и задрала его голову вверх. Он не мог сопротивляться, да и не хотел, а она лишь жутко скалилась. За ее спиной занимался рассвет, и он почему-то подумал, что больше никогда не увидит солнце. Это была последняя данная ему милость. Он сглотнул, ощутил, как под пальцами заструилась кровь - уж сколько ее было на его руках, не счесть - и прохрипел, - Веди. Она вынула из-под туники кинжал и воткнула ему в пасть.