Jealousy

Как давно это началось, он, пожалуй, не вспомнит. В какой-то момент всё просто слегка поменялось. Кацуки довольно противоречивый в плане тактильности человек: сам по себе жаждет прикосновений, но принять их или отдать не может. Не настолько они с кем-либо близки. За его семнадцать лет Киришима стал первым, кто без спроса и без опаски положил руку на плечо Бакуго, рассказывая какой-то незамысловатый бред и широко при этом улыбаясь своей акульей улыбкой. И он стал первым, чьи прикосновения Кацуки не смог отвергнуть. Эйджиро, никак при этом не стараясь, располагал к себе людей при первом знакомстве. Постепенно Киришима стал позволять себе всё больше, а Бакуго ничего против, собственно, и не имел. Эйджиро мог спокойно облокотиться на своего «бро», похлопать того по плечу или спине, слегка ударить в шутку. Конечно, он мог позволить себе слишком много: например, потрепать Кацуки по голове, за что получал взрыв в лицо и ругань. Но с лица Киришимы не сползала широкая добродушная улыбка. А Бакуго смущался при её виде, стараясь этого не показывать. Сам же Кацуки мог ударить Киришиму как шутя, так и ругая, но без злого умысла. Подобного рода удары заменяли переживания и заботу. Так, например, Эйджиро получал, когда лез в бою на рожон и мог от этого пострадать и когда не уделял достаточное количество внимания учёбе. Но Киришима никогда не сердился за всплески агрессии или чего-то ещё. Это ведь тоже часть Бакуго, часть его характера. И пока всё было «так», было неплохо. Даже хорошо. Только вот через время простое «я не против» переросло в «я хочу, и хочу большего». Киришима со всеми общался на равных, всех считал своими друзьями. Конечно, была небольшая компания, которые общались между собой лучше, но это не так важно. Эйджиро не только с Бакуго проявлял большую тактильность. Точно так же он хлопал по плечу или спине, приобнимал и Мину, и Серо, и Каминари, и Тецутецу. С ними, даже наоборот, он был ещё более тактильным, чем с Кацуки. А Бакуго это ужасно бесило. И он не сразу понял почему. Странное чувство. Они не так близки, и юноша прекрасно это понимал; при этом сам никогда не проявлял тактильности и не отвечал на неё. Когда Киришима иной раз снова беззаботно обнимал кого-то или клал руку тому на плечо, Бакуго переполняла злость. Ладони, спрятанные в карманы, сами по себе сжимались в кулаки; сам он весь «кипел» и напрягался до скрежета зубов, до боли в мышцах. Хотелось подойти и врезать этому человеку, оторвать от него «дерьмоволосого идиота» и увести куда подальше. Когда Эйджиро прикасался к Бакуго, тот по началу смущался, а затем был рад любому такому моменту, пускай и полностью не желал принимать этого. Однако изменение в поведении Кацуки в такие моменты заметили многие. Киришима и вправду молодец: даже к такому злюке подход нашёл и подружился с ним. И в отличие от него, остальные себе такого отношения к Бакуго позволить не могли. Единственное, что тот спускал с рук — положенная на секунду на плечо ладонь. Остальное сопровождалось ором, резким одёргиваем, а иногда — и взрывом. Как бы сильно ни сопротивлялся, Кацуки всё же пришлось признать, что он ревнует друга к другим. Да и… Считает ли Киришима его другом? Даже здесь, в простых межличностных отношениях, где нет и не должно быть никаких целей, Бакуго хотел стать для него лучшим. Первым. Тем, кто всегда останется приоритетом. Но он не мог быть уверен в том, что Киришима относится к нему как-то по-особенному. Это его тоже злило. Киришима толком не понимал, насколько хорошо к нему относится Бакуго, зато был рад всякий раз, когда он позволял к себе прикасаться. Для такой «ледышки», как Кацуки, это действительно много значит, Эйджиро это прекрасно понимал. Потому и старался как можно больше окружать друга заботой и теплом. Киришима, ничуть не думая и не смущаясь, мог в открытую восхвалять своих кумиров. И часто говорил Бакуго, насколько крутым и сильным его считает, насколько рад их дружбе. И пускай Эйджиро далеко до него, пускай он не такой сильный — на этом моменте Бакуго его постоянно прерывал. А Киришима тупо улыбался от смущения. Кацуки не считал его слабым, показывая это вот так или выкладываясь на полную на спаррингах. Эйджиро был рад, что Бакуго признаёт его силу и считает хорошим соперником. Но Изуку и Тодороки куда сильнее него и куда лучше подходят на роль товарища и сокомандника Кацуки. Киришима пару раз заводил разговор на эту тему, но Бакуго его постоянно резко прерывал, стоило понять, к чему «дерьмоволосый» ведёт. Эйджиро замечал, как слаженно эти трое работали в команде, как дополняли друг друга. В груди как-то неприятно жгло, и сердце бешено стучало, готовясь вырваться из груди. Киришима не понимал себя в такие моменты. Ему хотелось быть ближе к Бакуго, быть его опорой и поддержкой. Сражаться бок о бок. Вне тренировок и стажировок это чувство тоже его не покидало всякий раз, стоило завидеть Бакуго с другими, когда тот общался без напряга и даже шутил, а Киришима не находил предлога присоединиться к разговору. Каждый вечер они выходили на балкон, часов в восемь, пока Бакуго ещё не успел заснуть. Бегло обсуждали прошедший день, строили планы на завтрашний, желали друг другу спокойной ночи. Точнее, желал только Киришима, а Бакуго, уходя, поднимал согнутую в локте руку вверх, прощаясь. Эйджиро всегда потом было немного грустно. Такие моменты казались чем-то интимным и стоили дороже всего в этой жизни. Хотелось как можно дольше говорить с Бакуго, подолгу задерживая взгляд на его уставших и уже слипающихся глазах, но никогда не угасающих, следить за движениями его губ, немного пухлых. Он говорил в эти моменты с расстановкой, видимо, думая, как лучше выразиться, что сказать. Нижняя губа у него часто подавалась чуть вперёд, а иногда юноша подпирал её пальцем, задумываясь. И брови, всегда хмурые. Он казался таким милым в эти моменты. Такой сосредоточенный, серьёзный. От тёплого ветра майка приподнималась, трепалась, открывая и закрывая участки тела. В полумраке, такой расслабленный, Бакуго выглядел особенно красиво и мужественно. Хотя он всегда выглядел мужественно. Любуясь им, Киришима мог пропускать что-то мимо ушей, а затем переспрашивать, что не могло не сердить Кацуки. Но Эйджиро лишь по-доброму усмехался. От его улыбки всегда становилось тепло на душе, хотелось улыбаться в ответ. Но Бакуго не мог себе этого позволить. Возвратившись к себе в комнату, Кацуки буквально падал на корточки, сгорая от смущения. Жёсткие красные волосы, сожжённые краской, что развевались на ветру, яркая добрая улыбка, направленный прямо на него взгляд ясных красных глаз и голос, что казался в вечерней тиши безумно нежным — всё это вгоняло в краску, заставляло сердце юноши стучать в ритме скерцо. А если «этот» голос принадлежит не только ему? если Киришима не только с Бакуго ведёт задушевные разговоры по вечерам перед тем, как отправиться спать? Это нагоняло злобу. Точнее ревность, но Кацуки не желал верить в её существование в своём сердце. А если Бакуго не нравятся все эти разговоры, и поэтому он не желает спокойной ночи? Конечно, с Изуку, пожалуй, общаться проще, легче и комфортнее. Они же друзья детства. Киришиму это расстраивало, пускай он и желал Кацуки лучшего. Оба пытались не обращать на ревность внимания. Но она разрослась до той степени, что мириться с ней было решительно невозможно. Снова вечер. Киришима общается с Миной, Асуи, Ураракой, Каминари и Серо в гостиной. Бакуго даже не вникал в разговор. Завидел их — подошёл к ребятам стремительным шагом и, больно схватив Эйджиро за запястье, поволок на их этаж. Киришима пытался высвободить руку, но попытки были тщетны. К счастью, терпеть боль долго не пришлось. От мёртвой хватки болела кисть. Они стояли возле своих комнат, в коридоре. Эйджиро с недопонимаем смотрит на Бакуго и ждёт объяснений, а тот хмурится и молчит. Кажется, снова думает, как правильнее выразиться. Киришима не вытерпел, и с губ слетела шутка. — Хах, ревнуешь меня к ним, что ли? Взгляды встретились, и Эйджиро удивился. Во взгляде юноши напротив читалась решимость и серьёзность. Он злится? — А если да, то что? Грубит Бакуго и ждёт ответа. Не знает, что делать, что говорить. Сам не понимает толком своих чувств, а их нужно выразить. Киришима усмехается, сам теряясь. А что тут ответишь? Кацуки с силой опускает руки на плечи другу со слышимым хлопком. Ладони нагреваются от смущения, от всей этой тупой ситуации. Непроизвольно активируется причуда. Футболка безжалостно сожжена, плечи Киришимы укрепились, чтобы не пострадать, но оба не обращают на это внимания. Эйджиро на секунду подумал, что понял, к чему Бакуго клонит, но не может сказать, но тут же усомнился в своём суждении. «Нужно быть мужиком. Была не была!» — думают оба. — Киришима… Смотрят друг другу в глаза. Секунда — и говорят в один голос: — Ты мне нравишься, — Я тебе нравлюсь? Фразы прозвучали одновременно. Словно Бакуго заранее знал, что спросит Киришима, и ответил, не дождавшись вопроса. И тот так же: знал ответ и спросил. Уши у Кацуки слегка покраснели. Он убрал руки с плеч Киришимы, а тот набросился с объятиями. Пока Эйджиро крепко-крепко сжимал тонкую талию парня, Бакуго вскинул руки вверх от неожиданности, но, чуть подумав обо всём произошедшем, плавно опустил их на плечи юноши. — Эй, Киришима, — он отстранился и поднял взгляд на Бакуго, — встречайся со мной. Эйджиро широко улыбается и снова прижимается к вечно горячему телу. Шепчет на ухо: — Конечно. А Кацуки краснеет сильнее, по телу пробегает дрожь. После этого стало легче. Они стали больше времени проводить вместе и ревность постепенно угасала. Оба знали: кроме друг друга им в общем-то никто и не нужен; и в любое время они готовы уделить друг другу сколько угодно времени. Хоть целую вечность вдвоём провести.