Казимир

— Это он? Как-то не внушает...   Сухой рот кривится уголками вниз, оттопыривая нижнюю губу. Двое подходят к столику и садятся. Казимир все видит. Казимир все слышит. Он здесь уже пять минут и успел просканировать пространство. Наблюдает за своим боссом и своим клиентом, не поворачивая головы, искоса из-под ресниц, делая вид, что слишком заинтересован видами за окном. Он знает, как сейчас выглядит. Обманчиво утонченным и бездушно-красивым. Таких обычно вербуют на подиум или в постель, но точно не для решения проблем, которые стоят миллионы.   Трое мужчин в просторном, почти пустом кабинете для переговоров на верхнем этаже высотки. На самом деле они не партнёры. И даже не заговорщики. Здесь и сейчас происходит торг. Лучший дилер смерти на всю страну сватает своего протеже клиенту. Вокруг свет, металл, стекло, мастерски обработанная древесина паркета в тон декоративных панелей на стенах.   Драгоценный босс Казимира показательно доволен.   У Димитрия оскал во все лицо, разномастные зрачки вцепились в очередного беспечного идиота напротив, как пара ржавых капканов. Заражение неизбежно. От босса разит опасностью на кожно-гальваническом, нейронном уровне. Это инстинктивное ощущение. Организованное и продуманное безумие. Словно в шкуре человека угнездился доппельгангер, хищная инфернальная тварь, готовая сожрать и плоть, и душу человечишки с одинаковым аппетитом, вероятнее всего, не меняясь при этом в лице, продолжая улыбаться так же широко и радушно.   — Правда? — насмешливо переспрашивает Димитрий. На нем дурацкий пиджак в клетку кирпичного цвета, терракотового оттенка рубашка, горчичный галстук, ботинки в цвет к нему и ремешок на часах из той же кожи. — А я? — заинтересованно переспрашивает, помешивая свой альпийский чай.     Казимир наконец-то поворачивает голову полностью, прекратив трассировать стылым взглядом городской пейзаж за окном. Ему наконец-то по-настоящему интересно. На босса люди реагируют по-разному, и эта реакция говорит о них самих гораздо больше любых слов или брендовых шмоток.   Клиент озадачен. Моргает. Мычит. Прячет разожравшуюся покрасневшую рожу за своим бокалом белого вина.   — Димитрий Евстахович, ну что вы такое говорите! Вы уважаемый бизнесмен...   Ответ хуевый, с какой стороны ни посмотри. Во-первых, сразу мимо. Во-вторых, самого исполнителя предстоящей работы ставит в неловкое положение, потому что окончание фразы точно: «... в отличие от этого».   А «этот» уже начинает гадать, какого именно оттенка потроха у заказчика.    Казимир улыбается.    Значит, боров достаточно предусмотрительный, чтобы навести лично о нем справки. И достаточно тупой, чтобы это продемонстрировать. С момента, когда Казимир принимал клиентов по выходным в столичном борделе, прошло десять лет, но такое не стереть из собственной биографии. Город все помнит. Знающие люди за отдельную плату всегда готовы снабдить жаждущих информацией, наверняка еще и с фото-видео подтверждением.   — Ну да, ну да.     Дым веселится. В его глазах плещется злое. Травяной чай дышит белесым паром в пространство, и светлая радужка за этой завесой похожа на бельмо. Чиркнув по начальству взглядом, Казимир теплеет своей голодной улыбкой. Старый друг и строгий наставник обязательно даст ему шанс отвести душу. На этой свиной туше или на какой-то другой. Если бы он знал, что такое “отец” и не был младше босса всего на пару лет, легко бы назначил его в свои настоящие родители.   В некотором роде Дым и правда дал ему жизнь. Новую-странную-временами страшную. Но точно в разы лучше предыдущей.  

 ✣✣✣  За десять лет до этого  ✣✣✣ 

Ему всегда хуево в этот день. В остальные тоже не то чтобы хорошо или хотя бы сносно, но вот каждый седьмой день осени превращается в настоявшую вивисекцию. Его потрошит наживую. Все, что казалось давно отмершим и высохшим, выброшенным за ненадобностью, вдруг оживает и болит-болит-болит!   Казимир знает, что его тоска - глупость. Фикция, как фантомные боли в отрубленной руке. Это бессмысленно. Ничего уже не исправить.   Более того, он даже в курсе, что тоскует не так по сестре, которую видел слишком редко и помнит все более смутно, как по себе самому. По обрывкам тех детских воспоминаний, которые были почти нормальными, почти как у всех. Катажина на своем первом трехколесном велосипеде. Соседские кислые, как уксусный концентрат, вишни. Глупые истории перед сном. Каштановые кудряшки и ярко-синие глаза. Она была ангельски красивым ребенком. Он тоже. Это стало их проклятием.   Это или безвольная, прогнившая насквозь мать?   Какая теперь разница?   На крыше ветрено, но все еще достаточно тепло. И солнце припекает вихрастый затылок. Этот удручающе-яркий свет полосует, как ядовитые лезвия. Застревает внутри. Саднит. Жжется на бледной коже. Казимир с усилием зажмуривает льдисто-голубые глаза и сжимает руки на перилах до побелевших костяшек.    Университетский корпус в девять этажей. Под ним все еще зеленые клочья древесных крон, укрытые в их тени аллеи, исписанные студентами лавочки. Показное благополучие и нормальность. Казимир знает, что все это насквозь фальшивое. И он может его испортить, осквернить, как когда-то осквернили и испортили его самого. Нужно просто решиться, и все наконец-то закончится.   — Выживешь.   Спокойный, совершенно лишенный эмоционального окраса голос позади.   — Что?!   Казимир оборачивается рывком, не опасаясь шатких перил из ржавой арматуры за спиной. Натыкается взглядом на странного типа в черной футболке и заляпанных красной краской джинсах. У него глаза разного цвета. Один карий, второй - бледно-серый. От него через бровь к волосам ползет белая полоса, словно кто-то плеснул на скуластое смуглое лицо известки.    — Говорю, херовый вариант выбрал. Деревья замедлят падение. Вряд ли сразу насмерть. Скорее станешь инвалидом. А у парализованного очень мало шансов закончить начатое. Не советую.   Поясняет как ни в чем не бывало и вдруг улыбается во всю пасть. Широко-радостно-ободряюще. Мол, не переживай, парень! Просто этот выбор неудачный. Но есть ведь масса более надежных способов.   Хочешь умереть? Спроси меня, как!   — Ты о чем вообще? Я просто воздухом подышать вышел!   Он возмущается, сам не зная, чему и зачем. В ответ незнакомец тут же согласно кивает. Фактурное лицо легко надевает маску полного доверия и понимания. Казимиру начинает казаться, с ним говорит сумасшедший. Очень опасный. Из тех, кто режет людей на куски и говорит потом, что это заставили сделать голоса в его голове.    — Да-да! Конечно. Да без вопросов вообще. Дыши на здоровье, — и тут же добавляет, кивнув на стальную дверь у себя за спиной. — Всегда вскрываешь замки, чтобы воздухом подышать? Какие еще умеешь? У меня тут парень на днях дверь в квартиру захлопнул, а ключи внутри остались. И самое главное, мне выбить ее не разрешил. Мол, плечо поврежу. Это я-то! Представляешь? Пришлось вызывать какого-то мужичка с инструментами и ждать в подъезде два часа.    Голос у разноглазого по-прежнему доброжелательно-жизнерадостный. Ему как будто по боку, что собеседник до сих пор стоит спиной к перилам и смотрит волком. А может и не “как будто”. Казимир загривком чувствует исходящую от парня в черном странность. Он фонит, как полоний - альфа-частицами, разносясь кровотоком к нервным волокнам, инстинктивной дрожью семафоря об опасности.  — Это я к чему. Научишь замки вскрывать? А то Мир, как пить дать, через пару дней опять захлопнет эту ебаную дверь. Не хочу жаться в падике пару часов, ожидая очередного Семеныча. А взамен я тебя тоже чему-то полезному научу.   И ухмылка настолько дьявольская, что от нее хочется отшатнуться, попятиться. Жаль, Казимиру некуда. За его спиной - пропасть. Перед ним - Мефистофель.   — Например, как отблагодарить тех, кто заставил тебя сюда выйти подышать, — сверкая белыми зубами и странными глазами, довершает свой монолог парень. — Поверь, у меня очень разнообразный опыт в таких вещах.    И Казимир верит, даже не пытаясь поставить под сомнение слова этого, который без тени смущения расписывается в своей нетрадиционной ориентации, мстительности, нетерпеливости. Да во всех грехах разом! Кажется, разноглазого эта ситуация забавляет. Или он просто не особо умеет подбирать соответствующие происходящему выражения лица.   — Ты в своем уме? — хмуро интересуется Казимир. Так, на всякий случай, не особо надеясь на внятный ответ.   — Я Димитрий. Димитрий Лесник. Ты можешь звать меня Дым.   И протянутая рука со светлым рваным шрамом поперек ладони. Казимир сам не знает, зачем принимает ее. Возможно, он все еще наивно пытается выжить. Возможно, в нем все еще осталась крупица веры во что-то. Из которой можно вырастить настоящее чудовище, если знать, чем поливать.   Шагая к вскрытой двери, Казимир улыбается.   Эта встреча изменила в его жизни все.    И его самого, до неузнаваемости. 

✣✣✣ Сейчас. ✣✣✣ 

Учитель говорил, что тело - тоже инструмент. И над ним нужно работать. Содержать в чистоте, настраивать, чинить при необходимости. Относиться с уважением, заботиться, чтобы оно исправно служило.   С этим вначале, конечно, были некоторые проблемы. Для Казимира собственное тело давно превратилось в помойную яму, в которую год за годом сливали нечистоты, телесные жидкости, чужую похоть. Много ли уважения вызывает использованный и отработанный расходный материал?   Изменить ситуацию помог Дым. В свойственной ему манере.   Пока старик Аннси, нудя с невыносимым финским акцентом сухим шуршащим голосом, учил Казимира стрелять, правильно дышать, следить за собой и за оружием, подниматься до рассвета, чтобы гонять по пересеченной местности, Димитрий Лесник - вечно непредсказуемый, улыбающийся невпопад в самых неподходящих ситуациях - учил своего друга и протеже искусству незамутненной очищающей мести.   Трýсы могут говорить о принятии, прощении и понимании. Просто потому, что у них никогда не хватит духу сделать то, чего они действительно хотят. То, что действительно поможет.   Димитрий не говорил ничего лишнего. Не убеждал в своей правоте. Просто вкладывал в его руки нож. И показывал, куда именно его лучше воткнуть, чтобы обидчику было так же больно, как когда-то самому Казимиру.   Лучшая терапия в мире.   Просто, понятно. Немного грязно, но он давно к грязи привык.   Философия Дыма укладывалась в несколько тезисов.   Больно? Отрежь.   Перед тобой провинились? Заставь заплатить.   Око за око.  Все эти восхитительные ветхозаветные мудрости - соломонова справедливость. Когда младенца можно разрубить надвое, чтобы достичь цели. Если это, конечно, не твой младенец.   Казимиру нравилось, что его допустили не только к новым знаниям и новой жизни: он был вхож в дом Дыма. Его познакомили с Мирославом. Что может быть более личным?    Для Димитрия, пугающе-странного, неправильного, месть не была такой жизненно необходимой потребностью, как для Казимира. Для Дыма месть - его любимое хобби, общее с Мирославом воспоминание. Он находил все новые и новые жертвы своей чудовищной справедливости. И о каждом эпизоде исправно отчитывался своему...  бойфренду? Мужу? Соучастнику?   Казимир так и не разобрался до конца в тонкостях отношений этих двоих совершенно разных людей. Хотя его подпустили максимально близко, и Мир временами очень заботливо и аккуратно интересовался у Казимира, не делает ли Дым ему ничего плохого. Не угрожает ли? Не шантажирует ли? Может, Каз хочет заниматься чем-то другим?   Мирослав с его глянцевыми зеленовато-русыми волосами, печальными глазами и манерами тургеневской барышни смотрелся рядом с Димитрием странным образом гармонично. Заклинатель демонов. Факир, который не боится привыкшей к его рукам ядовитой твари. В их тандеме было сложно определить, кто кем управляет и кто от кого зависит.   Мысли о хрупком, максимально мягком сожителе Дыма сейчас придают всей текущей ситуации довольно странный, дразняще-сюрреалистичный оттенок. Казимир улыбается, думая о персиковой шарлотке и разговорах про эндокринологию на чужой кухне. Он совершенно не вовлечен в процесс наблюдения за целью. Расслаблен. Словно в шутер играет. Личность мишени абсолютно не важна.  Казимир утратил к нему интерес ещё на моменте сбора информации. Никаких нервов.    Ансси за такое долго бы выговаривал о необходимости сохранять концентрацию и безусловное уважение к добыче.   Ансси, как и положено древнему ископаемому, свято верует в свою правоту. Контроль дыхания, никаких посторонних мыслей, идеальный выбор момента, чтобы нажать на курок - почти священнодействие.   Казимир успел побывать в трех тренировочных лагерях для наемников. Пройти полугодичный курс подготовки для секьюрити, просто чтобы знать, как они действуют и мыслят в экстренных ситуациях.   Каждый новый инструктор учил его по-своему. Каждый исповедовал свою философию и соблюдал свои ритуалы: медитация перед выстрелом, нагнетание адреналина и агрессии, обезличивание жертвы или упрямые попытки записывать их имена, даты рождения, время смерти. Кто-то мнил себя альфа-хищником, кто-то - чуть ли ни воплощением божьей воли. Ансси любил рассказывать про невероятных финских снайперов, охотящихся на захватчиков во времена Второй мировой.   Казимир не придавал работе такого уж большого значения, верил только самому себе. И Димитрию.    После расплаты по счетам с теми, кто трахал его за деньги или просто так, все остальные мишени казались уже совершенно рутинными. Люди, лица, имена… Они переставали существовать сразу после того, как патрон покидал ствол и достигал своей цели.   SR 25 проста и функциональна. Отвод газов, поворотный затвор, десять патронов в коробочном магазине. Можно найти винтовку получше: с большей дальностью выстрела, с бόльшим разнообразием боеприпасов. Можно. Но зачем?   Его сегодняшняя мишень - за стопятьдесят метров. Это вдвое меньше, чем максимальная дальность прицельной стрельбы.     Пятница, вечер. Охрана за дверью, потому что в квартире мишени - эскортница в форме горничной. Казимир ждет, пока девчонка встанет на колени - спасибо панорамным окнам и привычке мишени трахать проституток, глядя на виды столицы. Наверняка представляет, что выебал саму жизнь, что сует сейчас свой причиндал в глотки всего города. Король мира!   В этом есть что-то ироничное. Пока мужичок с пузом, как на сносях, втыкает свой член в горло одной шлюхи, вторая готовится воткнуть ему в голову 7,62×51 мм разогнанной пороховыми газами смерти.   Казимир улыбается.   До того, как нажать на спусковой крючок. Глотая знакомую гарь контролируемого маленького взрыва. Видя, как дергается голова в прицельной сетке.   Казимир улыбается.   Вставая с коврика для йоги, подбирая стреляную гильзу, разбирая винтовку механическими быстрыми движениями.   Он улыбается, укладывая все свои инструменты в ярко-желтый рюкзак. Улыбается, поливая растрескавшийся битум на крыше щелочным составом из стоящей рядом канистры - на случай, если где-то упал предательский волосок.   Ощущение хорошо выполненной работы придет к нему позже. Не в машине, ждущей все это время, когда безликий курьер в форме популярной сети доставки закинет на заднее сиденье полный улик рюкзак и молчаливый водитель тронется с места, наблюдая, как к дому, с крыши которого отработал Казимир, бегут охранники свежего трупа.    Вокруг нет работающих камер. На адреса этого дома за день вызывали доставку не меньше сорока раз. В соседнем квартале Казимир сменит машину. Сменит одежду. Станет безликим обывателем вместо безликого курьера.   Бывшая шлюха снимает латексные перчатки. Самые простые и дешёвые. Те, в которых домохозяйки обычно готовят, стараясь сохранить кожу рук или потворствуя своему ОКР. Ожидая, пока его довезут до нужного переулка, он думает о девчонке, которой пользовался свежий труп. Откусила она ему в момент выстрела член, или обошлось? Казимир откусил бы. Он не раз и не два жалел, что не отгрыз ничего тем, кто его насиловал. К счастью, он встретил Димитрия.    Дым объяснил, что для этого есть более подходящие инструменты.   Больно? Отрежь.   Перед тобой провинились? Заставь заплатить.   Око за око.

✣✣✣

Люди, цели, имена

Перестают существовать.

Его патрон покинул ствол

И вновь мишень свою нашел.

Не доверяя никому,

Он любит слушать тишину.

Что б отомстить, пошёл за ним,

В его сознанье только Дым.

Тебе вложили в руки нож,

И ты пойдёшь их всех убьёшь.

Что, больно? Боль ты уничтожь.

За око око лишь возьмёшь.

Стихи от Акицуне