Не(правильно)

Квартира Антона обладает прохладным простором. Или холодной пустотой. Так-то пустой, на самом деле, она не является. Есть и мебель, и ощущение жизни. Даёт понять, что тут живёт человек. Вот только, если квартира полная, то человек, живущий в ней, обладает душевной пустотой. И Дима это понял, к сожалению, не сразу. Как он это понял? Да случайно как-то. Вот сидит он на кухне, напротив Звёздочкина, смотрит в чёртову кружку с остывающим чаем, слушает гробовую тишину (хозяин квартиры даже не удосужился включить телевизор в гостиной, чтобы не было такой оглушающей тишины) и слышит вдруг тяжёлый вздох Антона. И опять тишина. Обычно людям есть что сказать. Но иногда молчания достаточно, чтобы понять, что человека что-то гложет. — Какие у тебя глаза? Дима поднял уставший взгляд и вскинул бровь. Глаза Звёздочкина, блестящие от люстры над головой, уставились на него с такой же усталостью. Возможно, единственное, что их связывает здесь и сейчас — это потеря Олежи. После того злосчастного концерта Антон забрал к себе Побрацкого, мол, поехали ко мне, согреешься и попьёшь горячий чай. — Чё? — это единственное, что осилил из себя вымолвить Дима, но потом в голове всплыло шушуканье из универа, и он вспомнил, что Звёздочкин дальтоник. — Зелёные. А что? Побрацкий смутился, хотя сам себе в этом стыдился признаться, и отвернулся. Не хватало ещё стесняться человека, который всё время только и делал, что раздражал. — У Олегсея были голубые. Сердце защемило. Дима фыркнул, мол, да понял я уже, что вы встречались. Но вслух ничего не сказал. Олежа и ему стал дорог. Вот только теперь его нет. Дважды. Антон резко и шумно поднялся с места, чем напугал Побрацкого. Тот уставился на магистра с ошеломлёнными глазами. — Ты чего это? — Чай надоел. Звёздочкин достал из шкафа стеклянную бутылку с янтарной, как его глаза, жидкостью. Затем он поставил два стакана — один себе, один Побрацкому. Дима растерянно смотрел, как Антон поочередно наливает виски в стаканы. — Разве завтра не нужно на пары? Антон поднял глаза, на которые легла тень, и усмехнулся. — Это Шашлык беспокоится о парах? Дима вскипел. Злиться и огрызаться сейчас не было сил, однако он всё же сказал: — Не Шашлык я тебе, понял? И вообще, это ты виноват в том, что мне дали такое ублюдское прозвище. — Ого, не знал, что оно тебе так сильно не нравится. — Отвали. Дима по-детски скрестил руки на груди и отвёл раздражённый взгляд в сторону. Звёздочкин со вздохом поставил перед ним наполненный стакан. — Сидишь в моей квартире и приказываешь отвалить. — Это, — когда Антон доставал стаканы, Дима наприметил кое-что, — а чего у тебя посуда розовая? Перепутал, что ли, со своим-то дальтонизмом? — Ну, перепутал, — Антон спокойно сел напротив, где и сидел изначально. Бутылка так и осталась стоять на столе, намекая, что одного стакана Звёздочкину не хватит, — а что? — Да так, ничего, — Побрацкий с сомнением глядел на то, как Антон делает первый глоток. — И давно ты так? — Как? — Ну, вот так, — он кивнул на бутылку виски. — Нет, не давно и редко. — Верю. Дима правда поверил. Антон не похож на заядлого алкоголика. Хотя, стоит признать, внешность довольно часто бывает обманчива. Да и первое впечатление тоже. Побрацкий не сразу решился выпить. Сначала он и вправду переживал о том, как пойдёт завтра в универ. Да и о том, как доберётся обратно до общежития. Если доберётся вообще. Но рука всё же потянулась к холодному стакану, а первый, очень осторожный, глоток обжёг горло и приятно скатился вниз, согревая. Алкоголь, по сравнению со своими сверстниками, Дима пил редко. Да и денег еле хватало лишь на какую-то еду и энергетики. Какой тут алкоголь? А тут ещё и, судя по этикетке и вкусу, дорогостоящий. Не то чтобы Дима разбирался в алкоголе. — Тони Старк хренов, — пробубнил он. Антон, видимо, сделал вид, что не услышал, и опустошил уже половину стакана. — Олегсей не говорил, что знал тебя, — вдруг произнёс он. — И я так и не понял, что ты имел в виду под словами «это я-то не знал его?». Выходит, Олегсей либо просто о тебе не рассказывал, либо скрывал, — Звёздочкин сплёл руки в замок и уставился на Диму пронзительным взглядом. — Но с чего вдруг ему скрывать это? — Ты чё, приревновал, что ли, его ко мне? — заволновался Дима. — Не было у нас муток. Я с его сестрой встречаюсь. Встречался, по крайней мере, — он не понял, зачем ляпнул последнюю фразу. — С Ольгой? — удивился Антон. — У тебя в мозгу заложено всех по полному имени называть? Брови Звёздочкина съехались, а скулы напряглись. — Это простая вежливость, — медленно отчеканил он. — По сравнению с некоторыми, я не даю людям дурацкие прозвища. — Пару минут назад ты назвал меня Шашлыком. Антон прикрыл лицо ладонью и потёр лоб. — Забудь. Затем он потянулся к бутылке, но Дима резко отодвинул её в сторону. Звёздочкин удивлённо замер, подняв глаза на собеседника (или собутыльника). — Может, не стоит? — неуверенно предложил Побрацкий, глядя на лёгкий румянец на щеках Антона. — Что я потом с тобой делать буду, если ты пьяный валяться будешь? У меня нога сломана, если ты забыл. Я поднять тебя не смогу. Антон убрал руку и подставил её под подбородок, глядя на Побрацкого скучающим взглядом из-под полуопущенных ресниц. — Какой-то ты правильный стал… Дима. — О, — Побрацкий тоже убрал руку от бутылки и теперь сидел расслабленно, — теперь я для тебя Дима. А дальше что? «Димыч», «Димон», «милый»? Может, вообще целоваться начнём? На щеках Димы тоже взыграл жаркий румянец, однако алкоголь тут ни при чём: Дима и половину стакана не выпил. Причина была в случайно, непонятно зачем, брошенных словах. Антон поднялся с места, прихватил одной рукой свой стул, а другой завораживающим движением зачесал тёмные волосы назад. Сердце Димы ухнуло в пятки, когда Звёздочкин сел сбоку, потянулся вперёд, взял того за подбородок горячими пальцами и прислонился губами к губам Димы. Побрацкий схватил Антона за пиджак и оторвал от себя, ошарашено глядя в янтарные глаза, что были сейчас слишком близко. На губах осталась влага, и Дима ощущал, насколько неправильно было её чувствовать. Сердце участило биение, грудь тяжело вздымалась и опадала. Не было у Димы никогда раздражения к Звёздочкину. Было лишь раздражение к собственным неправильным чувствам. Была лишь ревность к Олеже. Была лишь симпатия к Оле и желание заглушить чувства к парню. Пальцы Антона оставались на подбородке Побрацкого, но теперь его руки с обеих сторон обхватили шокированное лицо Димы. — Ты же сам этого захотел, — он запустил руку в его русые волосы, и Побрацкий весь покрылся мурашками. — А теперь удивляешься. — Это неправильно. — Что именно? — Всё, — зажмурился Дима, лишь бы не видеть перед собой этих до ужаса спокойных глаз. — То, что мы оба парни. То, что только несколько минут назад ты говорил про Олежу. — А ты говорил мне про Олю. Побрацкий открыл глаза, но потупил взгляд. — Не люблю я её. Но ты и Олежа… Вы же… — Надо уметь отпускать. Антон вновь потянулся к лицу Димы, но остановился. — Так ты позволишь? Дима сглотнул. Он очень сильно нервничал. Он всегда нервничал при виде Антона, но тогда он мог пустить в ход свой острый язык и защищаться, а сейчас он оказался безоружным. Язык-то есть, вот только уже не такой острый. Взгляд машинально упал на тонкие губы Звёздочкина, и Дима припал к ним первый. От Антона пахло резким парфюмом, что успел выветриться за день, и выпитым алкоголем. На вкус его губы не оказались какими-то особенными, не мёдом намазанными, но всё же Дима желал их больше, чем губы Оли. И теперь он может ими насладиться, не переживая о том, что он какой-то ненормальный. — Ты нормальный, — будто прочитав мысли, Антон отстранился и тихо заговорил. Дима ощущал его горячее дыхание на губах, и ему это нравилось. — Твои чувства нормальны. Только поговори с Олей. — Я поговорю, — Дима был готов исполнить любую просьбу Звёздочкина. — Просто… — он замялся. — Моё окружение привыкло считать чувства парней к парням неправильными. Даже когда я сам стал понимать, что на самом деле это нормально, я всё ещё сомневался. — Я могу понять тебя. Потому что сам через это прошёл. Многие через это проходили. Антон так ласково глядел в глаза Димы и так поглаживал его щёки большими пальцами, что Побрацкий чуть ли не плавился от переполняющих его ощущений. — Антон… — он уткнулся лбом в плечо Звёздочкина, когда почувствовал, что глаза предательски слезятся. — Что? — Нравишься мне, вот что, — обижено ответил Дима, будто во влюблённости был виноват лишь Антон. — Ты мне тоже. Побрацкий шмыгнул и замер, но Звёздочкин никак на это не отреагировал: просто обнял и прижал к размеренно бьющемуся сердцу. Порванный конспект отошёл на задний план. Дима придумает, как ему быть дальше, но сейчас он знает точно, что быть он хочет с Антоном.