О чувствах

      Кроули что было сил вдавливал педаль газа в пол, спеша добраться до букинистического магазина как можно скорее. Сильнейший ливень, накрывший Лондон, заметно снижал видимость, так как вода лила с небес практически сплошной стеной, навевая неприятные воспоминания о потопе. Вот и почему конец человечества всегда так или иначе сопровождается огромным количеством воды? Но водителя такие неприятности на дороге особо не смущали, и скорость Бентли опасно норовила приблизиться к 150 милям в час. Из динамиков что есть мочи надрывались Queen.              Тревожный звонок, раздавшийся в апартаментах Кроули как раз вовремя для того, чтобы помочь демону заключить Хастура в плен доисторического автоответчика, прокручивался в мыслях Кроули раз за разом. «Я знаю, где антихрист!» — повторял взволнованный ангельский голос. И что-то в этом Кроули настораживало. Возможно, причиной этому была их недавняя ссора, произошедшая в беседке. Это был день перед концом света, и такая перемена в настроении ангела вполне могла объясняться тревогой последнего по этому поводу. Может быть, этот звонок был своеобразным способом для ангела извиниться за устроенную сцену? Хотя фраза «Даже если бы я знал, где Антихрист, я бы тебе не сказал» в ответ на предложение сбежать вместе была довольно прямолинейной и однозначно выражала мнение ангела по этому поводу, не оставляя места для сомнений. Могло ли чье-то стороннее вмешательство повлиять на мнение Азирафаэля на этот счет? Грх, черт, Кроули стоило остаться с ним, а не сбегать, словно обиженному ребенку, услышавшему отказ! Он ведь еще и концерт на прощание закатил…              С самого начала времен они существовали на Земле вдвоем. Нет, конечно, были еще люди, бесчисленное множество людей, поколениями сменявшие друг друга пару раз за столетие. Но они были не в счет. Ангел и демон всегда стояли над всей это человеческой массой, сколько бы они не пытались смешаться с толпой. Они всегда были выше, на другом уровне. Люди, в конце концов, смертны, а жизни их скоротечны.              В течение шести тысяч лет Кроули и Азирафаэль ссорились и расходились, мирились и сходились такое огромное количество раз, что небесная канцелярия уже устала вести счет. Иногда ссоры затягивались на долгие десятки лет, а иногда примирение наступало спустя пару минут. Все зависело от ситуации. Но кое-что всегда оставалось неизменным: даже находясь в разладе, даже когда они не встречались на протяжении века, даже если были в разных городах, на разных континентах, они все равно могли чувствовать друг друга. Это было эфемерное ощущение присутствия, наверное, что-то присущее исключительно оккультным и эфирным сущностям. Не прикладывая особых усилий, они могли отыскать друг друга в любой точке земного шара даже с завязанными глазами. Дело всегда было лишь в желании.              Когда Кроули выбежал из своей квартиры и поспешил к Бентли, чтобы как можно скорее добраться до Азирафаэля, он ощутил, что потерял нечто важное. Никак не мог понять, что именно, а это что-то как будто ускользало из сознания с такой стремительной скоростью, что нельзя было ухватиться за это хотя бы краем мысли. Лишь по дороге в букинистический магазин Кроули наконец понял: он больше не ощущает ангельского присутствия.              Это осознание свалилось на него, придавив беднягу к реальности всей своей очевидностью. Но даже несмотря на это, Кроули лишь сжал зубы и сильнее вдавил педаль газа. Он не то чтобы отказывался верить своим ощущениям, он просто оставлял долю вероятности на возможность того, что они ошибаются. Да и ведь не чувствовать ангела он мог по многим причинам, разве не так? Например, ангел мог осознанно скрыться ото всех при помощи чуда в целях безопасности. Он ведь звонил Кроули всего каких-то 10 минут назад. Звонил из магазина. Азирафаэль наверняка был уверен, что Кроули и без всяких ощущений поймет, где его искать. Они ведь обычно делали ставку именно на взаимопонимание, а не на какие-то там эфемерные ощущения. Не мог ведь ангел просто так взять и исчезнуть, да?              Столб черного дыма, поднимающегося прямо к небесам, Кроули заприметил еще за пару кварталов до места назначения. Мало ли что в таком огромном городе может гореть. Тем более в такой-то день, когда на человечество, по закону жанра, должны свалиться все возможные бедствия в десятикратном количестве. Но, чем ближе к книжному подбиралась Бентли, тем, судя по всему, ближе становился пожар. Забавное совпадение, не правда ли?              Кроули выскочил из машины чуть ли не на ходу, когда стало совершенно очевидно, что горит именно злополучный книжный. Бентли еле-еле успела затормозить, скрипя тормозами и стирая покрышки об асфальт, когда демон отпустил руль и распахнул дверцу все еще движущегося автомобиля. Кроули направился к магазину быстрым и твердым шагом, хотя, признаться честно, ноги едва держали его. Отрицание, словно заевшая пластинка, крутилось в голове, перебивая остальные мысли. На автомате ответив что-то возникшему из периферии пожарному, демон взбежал по ступеням и привычным щелчком распахнул двери. Лицо обдало жаром. Не размышляя ни секунды, Кроули бросился внутрь. Огонь его не пугал, он ведь уроженец самой преисподней, в конце-то концов. Но его пугало то, что огонь мог сотворить с материальным миром, к которому, в числе прочего, относились и выданные начальством их с Азирафаэлем тела. Развоплощение — дело не из приятных, а ангел будет потом еще на протяжении столетий жаловаться на бумажную волокиту. Если, конечно, беря в расчет надвигающийся апокалипсис, им эти столетия светят.              Старинные книги полыхали знатно. Кроули никогда не любил читать, не понимал он и страсти Азирафаэля к коллекционированию макулатуры. Но своенравный ангел за тысячи лет жизни на Земле успел собрать такую внушительную библиотеку, что по объемам ее можно было сравнить с Александрийской. Иронично, что и та тоже сгинула в пожаре. Сюрреализма открывшейся внутри магазина картине добавлял все еще работающий, горящий, наполовину расплавившийся, граммофон, издающий жалобные звуки, которые, наверное, должны были быть музыкой.              — Азирафаэль! — закричал Кроули, обегая небольшое пространство магазина, неохваченное огнем, — Азирафаэль, где ты, ради всего святого!              Мерзкая, гадкая, липкая, но навязчивая мысль нагло стучится в висках: «Уже слишком поздно, за ним пришли. Небеса не прощают предателей, ты ведь знаешь», но Кроули отбрасывает ее от себя, продолжая поиски.              — Ради Бога, — Кроули осекается, не веря тому, что и вправду произнес это, — Ради Сатаны, — нет это опять не то, — Да ради кого-нибудь, где ты? Я не могу найти тебя!              Чувство пустоты накатывает с новой силой. «Я не могу найти тебя, если не могу почувствовать, где ты». Кроули вдруг ощущает, как силы покидают его. Держаться на ногах становится тяжело, и он обессиленно падает на колени посреди горящего здания. Ангел, его ангел, конечно, не мог исчезнуть просто так. Никто не исчезает просто так, а ангелы — тем более. За Кроули пришли Лигур и Хастур, но Кроули справился, он применил всю свою хитрость, свои козыри и улизнул. А когда пришли за Азирафаэлем, он…              — Я не могу почувствовать тебя, — слезы затмевают взгляд, а в груди появляется ужасное щемящее чувство, сбивающее дыхание, — Азирафаэль, пожалуйста, вернись ко мне, прошу.       

***

      Напиваться вместе до чертиков в книжном каждый вечер пятницы стало их новой традицией. И Азирафаэлю искренне это нравилось. Ему в целом нравилось любое времяпрепровождение с Кроули. Особенно сейчас, когда после неудавшегося апокалипсиса, они могли в полной мере наслаждаться компанией друг друга без задней мысли. Забавным дополнением к этому пятничному обычаю стало то, что пьяный до беспамятства демон засыпал прямо здесь, на диване, иногда утягивая с собой в объятья Морфея заодно и ангела. Но Азирафаэль не любил спать, а потому ограничивался лишь объятиями Кроули.              Во сне Кроули обвивал своего ангела словно самый настоящий змей, коим, без всяких сомнений, он конечно же и являлся. Демон прижимал Азирафаэля к себе настолько крепко, что, если бы Азирафаэль и вправду имел необходимость в дыхании, то, вероятно, уже давно задохнулся бы. Но, так как Азирафаэль человеком не был, а был существом эфирным (и нисколько не оккультным!), то ничего против не имел.              В ночной тишине Азирафаэль любил вслушиваться в ровное сопение мирно спящего демона. Иногда он позволял себе включить горящий теплым приглушенным светом ночник и, не выбираясь из цепкой хватки демона, наслаждаться чтением потрепанных временем книг. И, так как Кроули ни разу не выразил своего недовольства таким ночным досугом ангела, то Азирафаэль справедливо сделал вывод, что это никак не тревожило сон демона. До самого утра Кроули, независимо от окружения, спал словно младенец (но это правило работало только при том условии, что в окружении присутствовал Азирафаэль).              Этой ночью что-то было не так. Точнее, началось все как обычно: очередной пятничный вечер пролетел незаметно в приятной компании Кроули и терпкого вина. Также Кроули озаботился, снабдив ангела головкой камамбера, идеального подходящего к разлитому по бокалам мерло. Или же это вино было подобрано к принесенному демоном сыру? После пяти опустошенных бутылок никто уже и не вспомнит.              А после, когда время уже лениво перевалило за час ночи, Кроули, безмятежно растянувшись на диване, при помощи какого-то демонического чуда, не меньше, уволок все еще о чем-то активно рассуждающего вслух ангела в свои объятия. Обхватив руками талию Азирафаэля и уткнувшись носом тому в шею, демон погрузился в сон под непрекращающуюся ангельскую пьяную болтовню. По прошествии времени, когда стало предельно ясно, что ангела уже давно никто не слушает, заснувший покрепче Кроули совершенно без капли стеснения в довершении всего закинул на Азирафаэля ногу, прижимаясь сильнее. И ангелу ничего не оставалось, кроме как смириться со своим положением до утра. Негромким щелчком пальцев Азирафаэль погасил свет.               И безмятежность должна была продлиться до рассвета, как и всегда. Сначала встанет солнце, осветив своими мягкими лучами помещения книжного, затем с характерным шумом проснется Лондон, а затем с недовольством откроет глаза Кроули. Но, когда в полной темноте размеренное дыхание демона сбилось, участилось, а затем и вовсе стало напоминать приглушенные всхлипы, Азирафаэль насторожился. Хватка демона стала еще более крепкой и уже начинала приносить ощутимый дискомфорт.              Обеспокоенный ангел сначала попытался выкарабкаться из цепкого кокона конечностей Кроули, но потерпел неудачу. Тогда его целью стало развернуться так, чтобы оказаться лицом к лицу с демоном. Этот маневр потребовал усилий, но в конечном счете старания увенчались успехом.              Лицо Кроули, находившееся от ангела в каких-то паре сантиметров, исказила болезненная гримаса. Он хмурился, крепко жмуря глаза, а по его щекам, Азирафаэль сам сначала не поверил увиденному, текли прозрачные, еле различимые в темноте, капельки слез. Приоткрытые губы судорожно шевелились, Кроули что-то обеспокоенно шептал, иногда всхлипывая.              — Азирафаэль, — совершенно разбитым, дрожащим голосом вдруг тихо произнес Кроули, заставив названного вздрогнуть, — Пожалуйста… вернись.               Эти слова подействовали на шокированного ангела отрезвляюще, заставляя выйти из оцепенения. Судя по всему, Кроули все еще спал. И снился ему кошмар. А, следовательно, демона стоило разбудить. Или хотя бы попытаться это сделать.              Азирафаэлю никогда раньше не приходилось будить кого-то. Он, как ангел, был хорош в убаюкивании, но пробуждение? Их ведь явно придумали демоны, не так ли? Надо будет уточнить это у Кроули позже.              С опаской Азирафаэль положил ладонь на плечо напротив и слегка потряс. Должного эффекта это не возымело. Тогда ангел принялся трясти сильнее.              — Кроули! — вполголоса позвал Азирафаэль, не переставая теребить демона за плечо. Когда и это осталось проигнорировано, Азирафаэль позвал громче, — Ну же, Кроули, проснись!              С тихим всхлипом Кроули распахнул глаза и испугано уставился на ангела, лежащего напротив. Он дышал так, словно только что пробежал марафон, а зрачки — две узкие вертикальные полоски, быстро бегали по лицу Азирафаэля, изучая его.              — Ангел! — судорожно вздохнул Кроули, прижимаясь лицом к груди Азирафаэля, крепко обнимая, комкая в пальцах рубашку на его спине. Обняв испуганного демона в ответ, Азирафаэль почувствовал, что беднягу в его руках трясло как осиновый лист.              — Тише, тише, я здесь, — гладил он демона по спине, когда его тело содрогалось от рыданий. А тот, казалось, пытался сжаться в комочек, задыхаясь от слез.              Азирафаэлю казалось, что прошли годы, прежде чем дыхание Кроули начало замедляться и дрожь мышц утихла. Хотя в реальности часы только-только успели отсчитать пятнадцать минут. И прошло еще около пяти, когда Кроули подал голос.              — Мне снился тот пожар, — голос демона все еще звучал надломлено, с небольшой хрипотцой, — Что ты исчез, что я остался один.              — Но, дорогой мой, ты ведь знаешь, что я тогда не погиб в пожаре, и этому сну было суждено закончиться хорошо, — ласково напомнил Азирафаэль, гладя рыжую копну волос, — Да и это, в любом случае, не реалистично. Я мог только развоплотиться неприятным способом. А затем я бы все равно вернулся к тебе.              — Нет, в этот раз ты исчез навсегда, — перебил Кроули, — Я точно знал это. Чувствовал.              — Но, милый, это невозможно, — со смешком ответил Азирафаэль. Кроули, отстранившись, недоверчиво заглянул в лицо ангела глазами, в которых все еще стояли слезы, — Я никогда не оставлю тебя. Ты важен для меня, Кроули, и я не смогу уйти, зная, что ты здесь останешься один.              — Это обещание? — сморгнув слезы, демон попытался улыбнуться, но вышло криво.              — Конечно, дорогой, — в подтверждение своих слов Азирафаэль оставил легкий поцелуй на лбу демона, а затем перешел на шепот, каким обычно делятся чем-то очень сокровенным, — Я обещаю тебе, Кроули, что ничто не сможет заставить меня оставить тебя.       

***

      Книжный опустел, когда его покинули делегации рая и ада, а затем и, выскочивший вслед за Метатроном, Азирафаэль. Зашедшие позже на короткий разговор Нина и Мэгги тоже уже ушли и, оставшись в угрюмой тишине наедине со своими переживаниями, Кроули принялся за уборку, которая, по его планам, должна была успокоить океан тревожности, что неумолимо расплескивался внутри. Хотя, по факту, помогала с этим не очень.              Искры появляются в книжном, когда Азирафаэль влетает в него, словно ураган, принесший с собой катастрофу. Его глаза сияют, а Кроули, кажется, взглядом силится прожечь в ангеле дыру. Какое сожаление, что за столько лет Азирафаэль выработал к этому иммунитет.              — Если я не скажу это сейчас, то, вероятно, не скажу никогда, — змеиный язык демона еле-еле ворочается. Все это время, в отсутствие Азирафаэля, Кроули пытался составить речь, подобрать правильные слова. Но их так и не нашлось, потому что ни в одном языке мира нет слов, что могли бы описать те переживания, что Кроули на протяжении долгих тысяч лет прятал даже от самого себя. Потому что языки были придуманы людьми для выражения их чувств, а Кроули — не смертный, пусть и прожил среди них достаточно долго, чтоб привыкнуть к местным выражениям. Разве что… Он мог бы использовать французский, но тогда ангел точно его не поймет.              — Придержи коней, — вопит ангел, сбивая с толку только начавшего собираться в кучу демона, из-за чего тот обреченно вздыхает, — У меня для тебя невероятно хорошие новости!              И он буквально готов взорваться от счастья, этот до ужаса светящийся миловидный ангелок, что восторженно машет руками, сбиваясь с мысли. Он все тараторит и тараторит, а Кроули все слушает и слушает, с каждым словом ангела все сильнее надеясь, что это какая-то глупая шутка.              — Надеюсь, ты послал его, куда следует? — брови Кроули стремительно мигрировали на лоб с той же скоростью, с какой росло его возмущение. Неужели Азирафаэль и вправду мог предложить ему что-то такое? Неужели ангел сам не понимает всю абсурдность сказанного? Да чтобы он, Кроули, вернулся на небеса, да еще и в обличии ангела! Он зарекся, что ноги его больше не будет среди этих холодных белых стен, этих пустых бесконечных коридоров, в кандалах бездушных правил.              Они ведь смогли обрести свободу, настоящую свободу, когда их больше не сковывают ни рай, ни ад. Так почему Азирафаэль так отчаянно хочет добровольно вновь загнать себя в эту ловушку? Разве он не понимает, что они выше всего этого, они ведь всегда были другими, всегда были на своей собственной стороне. Разве он, ангел, что остановил апокалипсис, что был готов убить Антихриста собственными руками, дабы предотвратить войну между небесами и преисподней, разве он не понимает, что рай и ад несут одинаковую угрозу? Не может же он быть настолько наивным, чтобы до сих пор верить в сказочки про добрых ангелочков!              — Если я буду во главе, то я смогу многое изменить, — эта слепая уверенность словно удар под дых. «Да как кто-то такой умный как ты, может быть таким идиотом!», — вертится на языке, пока Кроули, подняв вверх голову и смаргивая влагу, что почему-то начала скапливаться в уголках глаз, наматывает круги по комнате, стараясь привести в порядок мысли и чувства. Но, несмотря на его попытки успокоиться, когда он начинает говорить, голос его все равно дрожит.              — Ладно. Да. Так… — вот и почему сказать некоторые слова так невыносимо трудно? Ну же, Кроули, не будь слабаком! Это всего три слова, которые несут в себе так много смысла, но не имеют ничего общего с тем, что демон чувствует по отношению к этому растерянному ангелу на самом деле. Ведь любовь — это что-то для смертных. А чувства эфирных существ иные, непостижимые, эфемерные. Слово «влюбленность» не имеет с этим ничего общего, а потому, вместо таких всесильных и магических трех слов, Кроули разражается целой тирадой. Все его слова идут прямиком из его души, или того, что у демонов вместо ее, и по личному субъективному мнению Кроули значат куда больше, чем эти простые, но до боли человеческие три слова. И с каждой секундой Кроули, сам в это не веря, все больше и больше готов сорваться на слезы, что стоят комом в горле. Но ангел, кажется, этого не слышит. Не понимает. Он смотрит недоуменным взглядом до тех пор, пока Кроули не заканчивает говорить. А затем…              — Пойдем со мной на небеса. Мы сможем изменить все, — если в Кроули и оставалось что-то, что держало его над этой бесконечной пропастью, в которую он вот-вот норовил сорваться, то оно только что сломалось, покрылось паутиной трещин.              — Ты не можешь… — «ты не можешь поступить так со мной», — Ты не можешь бросить книжный.              — Ох, Кроули, — и ангел смотрит на него так, с этой светлой, несравненной улыбкой, и его брови сходятся домиком, а в глазах спокойным морем волнуются нежность и надежда, что с грохотом разбиваются об острые скалы слов, что слетают с его губ, — Ничего не длится вечно.              — Нет, — и Кроули кажется, что внутри него взорвалась сверхновая. Наверное, только нечто таких масштабов может сравниться с этой болью, что выбивает последний воздух из его легких, что позволяет больше не замечать надоедливую влагу в уголках глаз, что накрывает волной и топит. А затем, после оглушающего взрыва, следует тихое смирение, — Очевидно, это так.              Он боится, что вся эта боль внутри него неожиданно может обрести форму. Что она может стать заметной и видимой сквозь радужку его глаз, а потому сейчас он ощущает острую необходимость в том, чтобы нацепить тонированные линзы и забиться в темный угол. Под удивленным взглядом Азирафаэля Кроули водружает очки на нос и, выплюнув тихое едкое «Удачи», собирается сбежать. Так же, как всегда, задетый до глубины души, он убегает, поджав хвост, чтобы, словно раненное дикое животное, зализывать раны, уединившись в своей скрытой ото всех норе. Пряча свою уязвимость, скрывая свою слабость.              Однако сбежать и обойтись малой кровью ему не позволяют. Азирафаэль останавливает его у самого выхода и продолжает сыпать соль на рану, не прекращая бубнить что-то об ангелах и небесах, как будто бы Кроули все еще слушает, как будто бы Кроули не насрать. А Кроули насрать, пиздец как насрать, и на небеса, и на ангелов, да что уж греха таить, и на Землю, и на людей ему тоже, в данный момент, насрать. Так же, как насрать и всегда было насрать и на демонов, и на ад, и на эту чертову непостижимую волю Всевышней. В мире вообще невероятно мало вещей, на которые Кроули не насрать, и в их список, например, до последних пары минут входило то, какой напиток предпочтет Азирафаэль на их экстремально алкогольном завтраке в Ритц. Но сейчас… Сейчас Кроули из-за всех сил старается сделать вид, что ему совершенно насрать на выбор ангела, ведь свой демон уже сделал.              — Я в тебе нуждаюсь! — отчаянно кричит Азирафаэль, но эти слова до Кроули доходят с опозданием и слышит он их словно в отдалении, а потому до конца не верит в то, что ему это не почудилось. Но, даже так, сама вероятность того, что Азирафаэль сказал это, обращаясь к нему, ощущается как нож в и без того уже израненное сердце, — Ты не понимаешь, что я тебе предлагаю.              — Я понимаю, — и Кроули правда все понимает, а вот сам Азирафаэль, кажется, совершенно не догадывается, о чем говорит. Он не имеет ни малейшего понятия о том, чем могут обернуться его планы о светлом будущем. Он не представляет, что небеса — это настолько закостеневшая, застывшая во времени система, что изменить в них хоть что-то, не разрушив все до основания, просто невозможно.              И, конечно же, он не знает, что демон, стоящий перед ним, лишь ценой титанических усилий не рассыпается на осколки под взором его небесно-голубых глаз.              — Тогда нам больше не о чем говорить, — недосказанность повисает в воздухе, невыносимо давя на обоих, даже сильнее, чем эта неестественная для огромного города тишина, окутывающая комнату.              — Ты идиот, — в этот момент, когда эти слова слетают с его губ, Кроули клянется себе, что этот ужасный, болезненный звериный вой не вырвется наружу, что он не позволит себе проявить слабость, — Мы могли быть вместе.              Но Азирафаэль делает самое ужасное, что он только мог сделать. Он отворачивается. Прячется от Кроули, думая, что так тот не заметит выступивших на его глазах слез. Но он замечает. Истекающее кровью, умирающее от жажды сердце Кроули само бросается в поставленный охотником капкан.              Долгий, почти вечный, поцелуй со вкусом соли как будто должен передать всю глубину чувств, что столетиями копились в душе Кроули. И Кроули искренне пытался вложить в этот поцелуй все: изумление, испытанное на стене Эдема; горечь, что он чувствовал перед потопом; восторг и привязанность, что он впервые ощутил на Земле Уц; воодушевление, испытанное в Риме; негодование, что настигло его в Уэссексе; недовольство всеми пьесами Шекспира, что ему пришлось видеть в театре «Глобус»; боль, что они разделили на кладбище в Эдинбурге; веселье революционной Франции; все переживания, что настигли его в Лондоне во времена второй мировой войны; а также радость каждой встречи и грусть каждого расставания. Он хотел, он надеялся, вжимаясь своими губами в чужие, что сможет донести все и без этих ненужных слов. И, возможно, даже какой-то частичкой себя верил, что сможет получить что-то подобное в ответ. И Кроули чувствовал, как робкая ангельская ладонь едва касается его плечей, от чего по коже бежали мурашки. У него за спиной словно вновь раскрылись крылья, и не эти, черные как смоль, растрёпанные и лохматые, а те, которых он был лишен: огромные и белоснежные, чьи перья усыпаны осколками звезд.              — Я тебя прощаю, — Кроули всегда считал, что никакая боль не сможет сравниться с той, что он испытал, лишившись их, его прекрасных крыльев. Когда он пал с небес прямиком в кипящую серу, проклиная Богиню и весь сотворённый ею мир, он ощутил агонию, что не сравнится ни с чем. Но сейчас, смотря в напуганные и расстроенные ангельские глаза, видя эти дрожащие губы и в конце концов слыша эти слова, он готов без сомнений вырвать свои крылья вновь. Он готов умолять Богиню о том, чтобы она сделала с ним что угодно, да хоть расщепила на атомы, уничтожила, стерла с лица Земли, лишь бы не это. Лишь бы не видеть то, как лицо его ангела принимает это уверенное выражение, не слышать этот металл в на секунду дрогнувшем голосе.              И хочется выть. Рыдать. Упасть на колени, признать свою беспомощность, и словно брошенный щенок скулить, плакать и молить не оставлять его. Он даже готов позволить сделать его ангелом вновь, забрать с собой на небеса и пусть будь, что будет.              Но он собирает в кучу все то, что от него осталось, находит в себе крупицы гордости и сжимает их в кулаке. Зажмуривает глаза и считает про себя до 10. Ожидаемо, это не помогает. И глаза щиплет.              Поэтому он делает глупость.              — Обойдусь, — Кроули бросает эти слова, даже не смотря на Азирафаэля, которого он оставляет позади, покидая книжный. Потому что знает, что если обернется, если откроет глаза, если еще раз посмотрит в это родное и светлое лицо, то уже не сможет уйти и сдастся. Дверь магазина за ним захлопывается с оглушающим звуком.               Когда Кроули наконец открывает глаза он видит привычный Лондон. Прохожие, не обращая на него внимания, куда-то спешат, город шумит и живет своей жизнью, туда-сюда то и дело снуют суетливые машины со своими хозяевами внутри. И это почему-то ужасно обидно: внутри демона только что умерла целая вселенная, а никто этого даже и не заметит. А ведь он спасал этот мир, спасал, возможно, даже ценой собственного существования. А миру на него все равно.              На негнущихся ногах Кроули добрался до машины. До спасения в лице комфортного салона Бентли, что огражден от окружающего мира тонированными стеклами, было рукой подать, но Кроули, в очередной раз проиграв самому себе, все-таки обернулся на злосчастный книжный. Как раз вовремя для того, чтобы увидеть, как внутрь заходит Метатрон.              У Кроули зубы заскрежетали от злости. Ворваться бы сейчас в магазин, вслед за ним, и остановить, заставить рассказать все как есть. Ведь точно этот крылатый ублюдок не может зазывать Азирафаэля обратно во имя благих целей. Еще и эта затея с возвращением его, Кроули, на небеса… Или, знаете что? К черту разговоры и попытки кому-то что-то объяснить. Кроули бы с удовольствием сейчас сорвал злость на материальном теле правой руки Господня. Он бы отмутузил его прямо на глазах у Азирафаэля, и плевать, что ангел обидится на Кроули за это, плевать, что он скажет. Сломал бы старикану нос, чтоб тот не совал его в чужие дела, и потом зарядил бы ему в глаз и…              Кроули запнулся в собственных мыслях, когда увидел, как Азирафаэль, вслед за Метатроном, покидает книжный. Уже? Разве все должно произойти так быстро? Неужели ангела, его ангела, забирают уже сейчас? А как же время на сборы, время на то, чтобы свыкнуться с этой мыслью? Кроули отказывается верить в происходящее, он ждет, что сейчас ангел одумается, сейчас он скажет Метатрону отправиться куда подальше, а сам решительно развернется и вернется, вернется к Кроули и попросит прощения, а Кроули несомненно его простит, потому что он оставил все свое самоуважение на ковре книжного, на том самом месте, где он рассыпался на куски.              Кроули будто попал в свой самый худший кошмар. В оцепенении он наблюдал за тем, как Азирафаэль подходит к лифту, как он обменивается парой фраз с Метатроном. Кроули знал, что от книжного до лифта в рай путь — пара шагов, а потому не понимал, почему же эта процессия длится настолько долго. Или же наоборот, все происходит слишком быстро, настолько быстро, что Кроули даже не удается до конца осознать то, что он снова смотрит в эти пронзительные небесно-голубые глаза. И в этих глазах он видит так много тревоги и страха, так много сомнений и раскаяния, надежды и мольбы. Но ни капли гнева или обиды.              Ощущение контроля над своим телом возвращается Кроули в тот момент, когда двери лифта захлопываются и металлическая коробка беспощадно проглатывает ангела, забирая его прочь из материального мира. Ком в горле поднимается все выше и выше, и вот дышать становится уже решительно нечем. А на губах, словно в назидание, все еще чувствуется отпечаток ангельских губ.              Салон Бентли встречает его умиротворением и покоем. Сюда не проникают даже звуки улицы. А зеленые пассажиры задних сидений, что обычно в страхе трясутся при виде своего хозяина, сейчас робко замирают, боясь сделать хуже. Но Кроули всего этого будто не замечает. В попытке заполнить хоть чем-то внезапно образовавшуюся внутри него пустоту, он включает музыку, но слыша первые строчки заунывной песни тут же решает, что оставаться в тишине куда лучше. Так хотя бы нет этой щемящей боли в груди, что появляется из-за отчего-то нахлынувших воспоминаний.              И теперь осознание собственного одиночества накатывает с такой силой, что это становится невозможно вынести. А вместе с ним приходит и чувство вины за все то, что он сказал или не успел сказать. За то, что не сумел ничего исправить. Ведь его ангел исчез, исчез у него на глазах, а он остался один. И в этот раз Азирафаэль из его жизни исчез навсегда. Кроули точно знал это. Чувствовал.