Лаймовый

Максим способен на многое. Способен стримить почти каждый день, по семь часов не покидая взгляды тысячи людей, способен творить, писать песни и любить, способен выслушивать, понимать и поддерживать, способен шутить, рисковать и привлекать, но не способен собрать все словари мира и в каждую книгу, на каждую хрупкую страницу дорогими чернилами вписать в синонимы к «авантюрист» два слова: «Николай Ромадов». Они не общались долго. Все прелести ранее самой крепкой дружбы, будто капли на солнце, с каждым месяцем, казалось, испарялись куда-то высоко, остатками растворяясь в повседневности привычной жизни. У Максима много друзей, с ними он проводит почти все свои вечера, будь то бессмысленные разговоры в дискорде или, коли судьба одарит ребят позитивным настроем, даже легкая прогулка. У Николая нет времени на это. Все же артист на то и артист, чтобы играть роль, а для Коли она — популярный музыкант. Здесь как на двух сторонах медали: за каждый концерт и трек приходится платить, платить не деньгами, а нервами и временем — самым ценным ресурсом, невечным, истощаемым жизнью. Дни Лиды насыщены и интересны, но именно дни Лиды, а Николай под конец дня без сил падает на кровать, к черту вырубая телефон, и если его давние друзья захотят поговорить, то пусть думают, что парень их не желает слушать. Хотя в какой-то степени это и есть так. Было странно видеть его сообщение на экране телефона. Кто в здравом уме будет писать в час ночи с вопросом «Привет, ты где»? Ах, ну да. Он мог ошибиться с чатом, мало ли просматривал переписку и настольгировал по былым временам, может, даже размышлял о своей любви, а затем, измученный горем, бежал заедать стресс сладким. Мысль казалась смешной, но он никогда не стал бы вытворять что-то подобное. Ведь Николай нечасто ест сладкое, в этом Максим уверен точно. Две галочки в углу украшают ответ из одного предложения, а Шабанов вздыхает и выкидывает мысли об инциденте из уже несколько пьяного сознания. Он не любит одиночные прогулки, но в этот день освежиться было необходимо, а иначе он бы сгнил в своей квартире вместе с беспричинно купленным деревом. А там судьба и завела парня по незнакомым и, казалось, чересчур пустым дорогам в захудалый бар. Максиму было нечего терять, ведь девственности он лишился еще давно, а на трезвость и разумность как-то наплевать, ведь если гулять так гулять по-крупному, а в случае с одним из самых успешных стримеров России, кем Шабанов гордо любит себя называть — еще и очень даже по-богатому. Столик, стулья, громкая музыка, что назойливо бьет по ушам — это объединяет, как заметил Максим, практически все посещенные им бары, хотя многие он даже и не помнит, ведь часто алкоголь овладевает сердцем и мозгом парня прежде, чем фоточка на память улетает в галерею телефона, только вот на какую память — уже загадка, ведь все, что в ней остается после утреннего пробуждения — сумма, потраченная на напитки. Шабанов умиротворенно упирается на спинку старого стула и стучит ногой по полу мелодию играющей песни. Какой-то странный жанр: то ли кальянный рэп, то ли бешеный рок. Макс ловит себя на мысли, что эти стили довольно гармонично контрастируют друг с другом в одной непрерывной мелодии. Вокруг мало людей. Два мужика, орущие благим матом, что походят на Шабанова и любого из его приятелей, если они решат выпить вместе, и девушка, держащая в руках сигарету, на вид очень даже красивая, с накаченными губами и толстым слоем макияжа, Максим готов трахнуть ее прямо сейчас, на глазах у всех в этом жалком месте, чтобы все ублюдки ему вмиг позавидовали, а в твиттере наконец-то отменили. Атмосфера невольно бьет по душе, а сердце с каждой секундой хочет свалить с этого бара в мертвом районе, и лишь бог знает, приедет ли сюда такси. Хотя парень предпочтет сутками идти пешком домой, лишь бы не оставаться в этом захолустье на ночь. Музыка утихает: возможно, поломка колонок или просто уснувшие работники. Единственное приятное, что вообще было в этом месте, потеряно. Оставаться здесь уже нет причин, и удерживает парня на этом стуле только недопитый коктейль: какой-то лаймовый, кислый и горький — одно из худших, что Шабанову удавалось выпить, хотя он все еще помнит вкус того, что он перепутал с кофе. Отвратительно. Покончить с напитком стоит каким-то взрывом помещения, ядерной войной в конце концов, но под рукой нет подобного оборудования, а порванные салфетки на столе, которые Максим, задумавшись, перебирает в руках, вряд ли сгодятся на роль уничтожителей вселенной. В голову кроме оглушительных смеха и брани со стороны, что контрастируют со спокойным видом их отправителей, похоже, пьяных уже не то что в хлам, а в целый захламленный чердак, куда можно было закинуть тело, и его бы не нашли даже спустя многие века, ударяет мысль отнести это недоразумение обратно за барную стойку, и пусть эти долбоебы сами разбираются, что делать с приподнесенным восьмым чудом света. Как и ожидалось, за стойкой никого нет. Был бы Шабанов начальником этого места — уж точно бы всех к чертям лишил зарплаты, что они и так ни в коем разе недостойны, и написал выговор о недостойном отношении к клиентам. Эти мысли угрожающи, пугающи, но не вольны предпринять хоть что-то в этой грустной реальности, где Максим полностью зависим от бармена, который, как парень безосновательно предполагал, сейчас где-то сидит и с наслаждением потягивает айкос или, коли с заработной платой тут все совсем хуево, дешевую сигарету, найденную в самом мизерном круглосуточном магазине, где все мужья продавщиц давно спились в этом же баре, оставив детей на плечах родимых матерей, умирающих от невыносимой боли и колкой безысходности. Пускай хоть кто-то пострадает вместе с ним. Рука тянется к карманам джинс, желая заранее нащупать карту в четных попытках скоротать время ожидания. И сердце вздрагивает, колотится чаще, шумит сильнее тысячи волн, робеет, как влюбленная девчонка при виде желанных глаз, будто вскрикивает от страха и не сочетаемого с ним неестественного счастья, когда теплая ладонь дотрагивается до запястья, заключая его в неосязаемые, но безумно крепкие кандалы, обволакивая, а пушистые волосы щекочут щеки, и издевательски мягкая улыбка виднеется на его мертвецки уставшем лице. — Твою мать, Коля! — Максим панически отшатывается, упираясь о стойку, и выдыхает. Выдыхает громко, кладет свободную руку на грудь, интенсивно зажмуривает глаза, будто долгое время не видел сна. — Нахуй надо было так пугать? Николай молчит, вырисовывая грустную ухмылку на губах, мельком осматривая парня. Взгляд мчится от взъерошенных темных волос до серой изношенной футболки, но останавливается лишь на темно-голубых глазах, утопая в их неизведанной глубине. — Пойдем. — Ромадов резко тянет Шабанова за собой прочь от стеклянных стаканов и запаха спелых цитрусов, а тот неохотно поддается. — И кисель свой не забудь. — Ты даун? — И он смеется как-то искренне, и этот смех неподвластен чувству удивления, затухающему за эйфорией, зажигающейся в душе. Хватая злополучный коктейль, с которым раньше планировал расстаться навсегда, он неуклюже плетется следом за белыми кудрями, служащими главным ориентиром, как маяк для капитана одинокого корабля. В какой-то степени Максим тоже одинок. Они вновь за столом. Грязным и шатающимся, в полной тишине, ведь посторонние звуки перебивает бой сердца обоих. И они молчат, сидят напротив, отводя взгляд куда-то в пустоту с надеждой не всмотреться в глаза друг друга. А время идет, идет медленно, забирая с собой каждую секунду, которая могла быть потрачена на душевные разговоры и сплетни, но лишь пролетает мимо, теряя свое значение. Все близко к сумасшествию, а слова все так же находятся в глубине души, не желая вырываться наружу. Как пытка. — Макс... — Он начинает медленно, отвернувшись в сторону, и протяжно выдыхает. — Ты бы знал, как же я заебался... И Николай кладет голову на стол, поворачивая ее на левый бок, закрывая мокрые от поступающих, но ни за что не пролившихся бы слез глаза, ведь сейчас не время плакать, да и повода для этого нет. Сложно признаться самому себе, что он просто не хочет испортить настроение парню напротив, парню, который тянет ладонь к растрепанным белым волосам и теребит кудряшки нежно, заботливо и с неощутимой для Ромадова поддержкой. А тот не в состоянии отшатнуться, сбить постороннюю руку со своей головы, взять и уйти прочь так же неожиданно, как ворвался внутрь. Внутрь сердца Шабанова, осознавшему только сейчас, как же ему не хватало этого уставшего монотонного голоса. — В плане... — В его интонации нет и толики грусти, лишь слышен едкий сарказм и пробивающийся сквозь явную улыбку тихий смех, будто парень ведет очередную прямую трансляцию в своей теплой и родной комнате. Он подбадривает странно, в каком-то непонятным для собеседника обычае, когда рука пробирает пряди волос от корня до конца, а поток воздуха изо рта приятно щекочет каждую, заставляя их обладателя ненароком ухмыляться. — Блять, чувак, я проехал семьдесят городов, — он разводит руками, будто обращается к выдуманному человеку, к которому направлен взгляд, а не к тому, что сидит напротив. Шабанову кажется, что Николай забыл о его присутствии, и он служит лишь для поддержания атмосферы, для роли некого психолога, для выслушивания всех проблем, но без возможности или даже желания их решить, ведь слова поддержки — это слишком муторно, правильно и по-дружески, то, что до жути обычно и привычно любому человеку, а Максим не хочет быть обычным, хочет выделиться, хочет помочь так, как неправильно, неожиданно, но эффективней и, возможно, приятней. — Я скоро с ума сойду от этого всего, если до того не ебнусь в край. — И здесь тоже будет твой концерт, так? — Подмигивание, а потом резко полученный удар ногой под столом — и он уже жалеет, что вообще решил открыть рот, но маленькая, отчаянная надежда на то, что шутка все же могла хоть на градус поднять черствое настроение парня, заставляет ухмылку не переставать привычно украшать лицо с легкой небритостью, даже не являющейся частью стиля, а просто выражением незаурядной формы лени. — Я тобой поражаюсь иногда, вот честно. — Сарказм. Так странно, он пользуется этим инструментом часто в их диалогах, и сам получает в ответ предложения, приправленные, словно перцем, иронией. Горькой, жгучей и не всегда понятной, и она часто заводит их беседы в тупик, а реплики превращает в бессмысленные продолжения одной неудачной шутки, оставляющей за собой только неловкое молчание в комнате. В этом для Ромадова и Шабанова и есть вся прелесть, и это делает их разговоры непохожими ни на какие другие, бесценными: не потому, что их ни за какие деньги не продашь, а потому, что они бесплатные, а значит всегда доступные, но в последние шесть месяцев к отчаянию нежеланные. — Я еще и колено повредил, это вообще пиздос, я из-за него могу всех концертов лишиться, и форсить мои треки в каком-нибудь тик токе тогда ты будешь. Тихий смешок со своей же шутки, и Николай наконец поворачивает голову на Максима. Они смотрят прямо в душу друг другу, а души радуются и верещат от счастья, ведь сейчас между парнями сейчас происходит то, чего они ждали так долго: разговор, банальный разговор, к которому они шли полгода, а финиш пути оказался сегодня и здесь. И когда Шабанов резко встает, Ромадов следит взглядом за каждым его движением, боясь потерять парня опять, когда Максим садится на колени перед ним, тот лишь поворачивается, а глаза все так же сосредоточены на волосах шатена, и даже когда по колену Николая ударяют неожиданно и сильно, тот, пока боль не поразила мозг, все еще смотрит на Максима. — Блять, больно! — Ромадов хватается за место удара, инстинктивно жмуря глаза и чуть ли не подпрыгивая на стуле. — Нахера ты это сделал? Мысли вслух звучат в ушах Шабанова, перемешиваясь с недовольным визгом Коли и тихим боем настенных часов, звук которого раньше не был столь заметен, но сейчас, в порыве гордости и сожаления, Максим слышал их намного четче. Быть может, это знак, что нельзя больше терять ни секунды, что закончится все скоро, что срок сертификата, данного на одно бесплатное посещение комнаты воспоминаний, скоро истечет. И сквозь улыбку и темноту в глазах от резкого скачка на ноги парень все ждет того момента, когда пелена неуверенности спадет с них обоих, сгорая в огне настоящей, проверенной годами дружбы. — Ну вот видишь, если тебе больно, значит оно не сломано. — Он говорит отрывисто, запинаясь от смеха, наблюдая, как на лице Ромадова вихрем сменяется ураган эмоций: за поражением следует гнев от услышанных издевательских слов, а вслед за ним возглавляется умиротворение и радость. И от выражения того человека, который напугал своим прикосновением Шабанова меньше получаса назад, не остается и следа, ведь каждый покрыл толстый слой нетающего снега из теплого осознавания, что Максим рядом. И даже сквозь прошедшее время, совершенно не щадящее двух парней, Шабанов остался тем же: человеком, действия которого не предугадать, человеком, который не будет бояться шутить непристойно и черно, человеком, с которым Москва для Коли действительно была родным местом. — Макс, ты просто конченный ублюдок. — Эти слова сказаны с протяжным вздохом, а Ромадов упирается на спинку стула, отворачиваясь снова к столу, устремляя взгляд в потолок, а руки — крестом за голову. И вместе с тем Максим хлопает двумя руками по своим коленям, но в ушах кудрявого раздается лишь монотонный шум, будто где-то работает старый телевизионный ящик, и Николай не слышит, как парень отодвигает от соседнего стола стул, вплотную приставляя к Колиному, и как плюхается на металлическое сидение, совсем не боясь поломки и сумму платы для ее возмещения. Деньги и вправду перестают иметь смысл, как и люди вокруг, как город, как остальной существующий мир за стенами, которые парни выстроили лишь для них двоих, ни за что не дав бы другим разрушить эту преграду и нарушить гармонию в этих сияющих голубых глазах. Туман в разуме Коли рассеивается лишь тогда, когда тяжелая рука обнимает парня за плечо. Ромадов хочет отстраниться, убежать, но не смеет, ведь что-то усиленно держит его на месте, приковывает, и блондин удивляется, замечая лишь спокойствие на лице Шабанова, и, кажется, он не думает ни о чем, не беспокоится о последствиях и лишь искренне наслаждается моментом. Максим пьян, и Коля знает это, но прекрасно понимает, что на эти действия влияет далеко не алкоголь. Он хочет в это верить. Он и не вспомнит потом, как его голова оказалась на плече, а щеку гладил шелк серой футболки. Он чувствует, как Максим закрывает глаза, зевая, и Ромадов сейчас кажется маленьким ребенком, докучающим свою уставшую мать. И он смотрит в одну точку с непрерывистым молчанием, а взгляд мутнеет, образы расплываются перед глазами, смешиваясь, качаясь, словно в шейкере для фруктовых алкогольных коктейлей, и жгучий запах лайма заполняет очертания вокруг в момент понимания Колей того, что он реален. — Ты будешь это допивать? — Он качает голову парня рукой, возвращая Шабанова в его реальность, и тот отодвигается от Николая, словно между ними в эти секунды произошла сильнейшая ссора, оставившая за собой след в виде неприятной дремоты в глазах и привкуса за сомкнутыми губами. — А?.. Не, можешь сам. — Максим ставит ногу на стул, будто позабыв, что находится не на своем кресле, прошедшем много жизненных испытаний и повидавшем того, в чем парень не признался бы, даже стоя на коленях перед судьей, и с интересом наблюдает, как собеседник дотрагивается потресканными губами до прохладного и хрупкого стекла стакана, служившего единственным свидетелем неординарной беседы. — Фу, блять, — Ромадов с грохотом возвращает сосуд на прежнее место, морщась от известного Шабанову адского вкуса, оставляя на дне лишь пару жалких капель. Парень знал, что такой реакция и будет, знал, но все-таки позволил блондину поглотить этот тонизирующий, как описал его самый честный бармен, напиток, и, наверное, это и делает Максима садистом, а еще насильником, террористом и извращенцем — мелочиться не приходится, ведь хочется выставить всех своих демонов внутри на показ, и Николай правда может стать первым экспериментом для этого. Жаль только, что не сегодня. — Что они туда вообще захуячили? — Не волнуйся, я просто туда блеванул. — Он, улыбаясь, с фальшивым подбадриванием стучит по плечу в черной кофте, а затем слышит презрительное цыканье, следующее за закатом глаз. Шабанов и опомниться не успевает, как Коля хватает его за плечо, а другой рукой насильно всовывает ненавистный стакан в рот парню, ожидая, когда губы обхватят его полностью, а остатки кошмарного коктейля не попадут в горло. И уже становится трудно дышать, кажется, что кожа через мгновение покроется синим оттенком, но Ромадов вовремя отстраняется обратно, желая разбить стекло на пол и довольно ухмыляясь, слушая череду быстрых вдохов. — Свое же всегда вкуснее, правда? — Максим не может ответить, ведь даже не знает, как реагировать на подобное. Мозг готов послать кудрявого куда подальше и погрести заживо, но в сердце нет и намека на ненависть, его заполняет лишь радость и желание смеяться, ведь Ромадов обыграл подкол по-новому, выравнивая счет дружеских издевательств двумя единицами, и остается лишь бездумно улыбаться в яркие глаза, лишившиеся уже и намека на рутинную усталость. Шабанов ни за что не может забыть, что с Колей шутки плохи, но каждая его шутка для Максима безмерно хороша.

***

Они общаются долго. Пока за окном безмятежно восходит солнце, они раскрывают все прелести смеха и историй из повседневности привычной жизни. У Максима много друзей, но сейчас он игнорирует все сообщения от них на вибрирующем телефоне, понимая, как же живое общение несравнимо с ослепляющим светом экрана. У Николая появляется время на это. Все же друг на то и друг, чтобы отдыхать и веселиться, чувствуя теплоту того, кто рядом. Дни Лиды насыщены и интересны, но не сравнимы с одним единственным началом сегодняшнего дня Николая, и пусть все думают, что он проводит его с самым дорогим человеком в жизни. Хотя в какой-то степени это и есть так. — Макс, — он засыпает, пытаясь уловить ту оставшуюся частичку адекватности сознания, постоянно предательски выскальзывающую из хватки, — скажи, если бы я прямо сейчас тебя засосал, ты бы мне въебал? — Скорее выебал. — Последнее хмыканье, на которое он способен, вырывается из-за сомкнутых губ. И он не слышит ничего в ответ, лишь чувствует медленное сопение и бой чужого сердца, а вслед сам теряет связь с реальностью. Они засыпают на плечах друг друга, освещенные лучами теплого летнего солнца под мелодию играющей спокойной музыки. Как же вовремя заработали дряхлые колонки.