О созвездиях, которые не гаснут

Июнь 1998 В допросной тихо и чисто — по-госпитальному, и если бы не наручники, если бы не две аврорские палочки — одна у шеи, вторая у поясницы — Нарцисса наверняка смогла бы убедить себя, что она дома. Дома светло; окна ее спальни выходят в сад, и по утрам сливочный тюль надувается запахом травы и сирени, влажного камня, мшистой дубовой коры. Дома тихо; не подводной, скафандровой тишиной Заглушающих чар, от которых сводит зубы, если накладывать их каждую ночь. Тихо стрекочущими сверчками из сада. Тихо шелестом страниц тех книг, которые Аврорат посчитал неопасными (или слишком дешевыми для перепродажи на черном рынке). Тихо поскрипывающими половицами тех комнат, куда она снова отваживается ходить. Дома чисто; не так, как бывает после Экскуро, которым удобно убирать кровь и то, что Нарцисса запретила себе называть, — даже в собственной голове. Чисто выглаженным и накрахмаленным пододеяльником, который она впервые за девятнадцать лет ни с кем не делит. Чисто ее любимым заварником венецианского фарфора, чай из которого она долго и с удовольствием пьет в совершенном одиночестве каждое новое утро. Дома она наконец… дома. Аврор — тот, что идет сзади, — подталкивает ее вперед, к стулу, и Нарцисса вздрагивает, тут же ругая себя: не дрожала, когда он жадно скалился за спиной, теперь-то и вовсе стыдно. Кого бояться — юнцов-авроров, у которых пока ни злости, ни азарта? Они немногим старше Драко. Но думать об этом ей тоже сейчас никак нельзя. За допросным столом сидит третий — простая рубашка, замятые рукава, кобура, обманчиво небрежно брошенная на стол. Аврорская мантия кроваво струится вниз по спинке стула. — Миссис Малфой, — с плохо скрываемой неприязнью здоровается он. — Леди Малфой, — поправляет она. Потому что титул и дом — это единственное, что у нее еще не отобрали. Конвоиры уходят, и они остаются вдвоем. У Нарциссы ноют запястья и ноги затекли от неудобных туфель, но она ни о чем не просит. Те, кто слабее, не выносят делать одолжения. Этому — помимо невербального Протего и привычки носить перочинный нож в корсете — ее научил Люциус. Думать о нем — больнее всего. Поэтому она просто стоит и ждет. — Присаживайтесь, леди Малфой, — неожиданно устало аврор указывает ей на место напротив, доставая самопишущее перо и пергамент свободной рукой. — Следователь Аврората Ромулус Трэверс, номер жетона — 12307. Допрос Нарциссы Малфой, урожденной Блэк, 1955 года рождения, гражданки Британии. Вы имеете право на защиту. Если у вас нет возможности нанять адвоката, его предоставит Министерство. Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может и будет использовано против вас. Ни один сотрудник Аврората, включая меня, не имеет права использовать Веритасерум, прибегать к легилименции, а также изымать ваши воспоминания, если иного не предусмотрено постановлением Визенгамота. Нарцисса Малфой ознакомлена со своими правами. Перо замирает, и текст вспыхивает оранжевым. Нарцисса задумчиво смотрит в сторону, куда-то в стык стены и пола. У нее ведь есть право хранить молчание. У нее даже есть право на защиту. Последние несколько лет она вовсю пользовалась своими правами: молчала, когда в ее дом приводили шлюх из Лютного, втайне надеясь, что утром все из них смогут уйти на своих ногах; защищалась, когда кто-нибудь из его смрадной братии имел неосторожность принимать за шлюху из Лютного ее саму. — Вам все ясно? — в голосе Трэверса — раздражение, а Нарцисса чутка к колебаниям настроений, поэтому кивает и наконец садится. Теперь их разделяет стол. С недавних пор Нарцисса избегает длинных столов и столовых, а еще — гостиных и плохо освещенных коридоров, но здесь, слава Салазару, столешница метр на метр — уж как-нибудь справится. — Мне не нужен адвокат, господин Трэверс, — медленно говорит она. Потому что, ну кого смешить, вряд ли он сможет ей чем-то помочь. Нарцисса не уверена, как именно называются преступления, которые она совершила, но у нее нет никаких сомнений, что наказание за них исчисляется в двузначных числах. И увы, не галлеонов. Но если уж быть совсем честной, самых страшных вещей ей здесь не вменят. Нарцисса Малфой не верит в загробную жизнь, но точно знает: где-то там, за чертой, где ее магия превратится в голубоватый поток фотонов, а она сама — в сгусток энергии, покачивающийся между атмосферных слоев, она предстанет перед Андромедой, Беллатрисой, Нимфадорой и малышом Цефеем. А еще, возможно, перед Северусом. Впрочем, последний уже мог бы выставить ей счет с портрета. Но не утруждает себя. — Воля ваша. — Трэверс впервые смотрит на нее так, как будто в ней есть что-то живое. Но это живое все еще принадлежит к классу насекомых. — Итак. Вы обвиняетесь в пособничестве и укрывательстве Тома Реддла, совершившего ряд тяжких преступлений против магглов и волшебников. Вы также проходите свидетелем по делам Люциуса Малфоя, который приходится вам супругом, и Драко Малфоя, который… — Господин Трэверс, — Нарцисса впервые искренне удивлена. — Я знаю, почему я здесь. Кроме того, у меня не настолько большая семья, чтобы я запуталась в родственниках. Теперь не настолько большая. — Такова процедура, миссис Малфой. — Леди. Трэверс шумно выдыхает. Под кожей щек ходят желваки. — Слушайте, Нарцисса, я пытаюсь быть вежливым. Если у вас есть иллюзия, что вы мне не неприятны, — вы ошибаетесь. Голос у него — как ведро ледяной воды, которой окатили с ног до головы. — На соседнюю допросную наложено три Заглушающих. Знаете, почему?   О, она знает. Ей даже кажется, что лучше, чем сам Трэверс. — Надеюсь, авроры так же преуспели в использовании Экскуро, как и я, — тихо отвечает она, глядя ему прямо в глаза. С этого момента Ромулус Трэверс и Нарцисса Малфой перестают быть врагами, превращаясь в просто следователя и просто подозреваемую. Что, безусловно, в их случае — почти оттепель.   Август 1998 Когда его заводят в зал суда, Нарцисса давится каким-то жестоким, животным, скрежежущим всхлипом. С таким звуком фамильный перстень на его грязном мизинце скользит по прутьям решетки, когда он, покачиваясь, хватается за них. По залу прокатывается волна ядовитых смешков. Тогда Нарцисса понимает, какое это будет заседание. Ей кажется, что она чувствует его запах — горьковатая кожа и медь запекшейся крови; сырость Азкабана, вытатуированная на шее. Когда ее вызывают свидетельствовать, она идет по этой тонкой ниточке — тоньше волоса — с отчаянием эквилибриста. — Леди Нарцисса Малфой, подтверждаете ли вы… Отвечая, она смотрит Люциусу в глаза. В них стоят невыплаканные слезы.  

* * *

  Ее снова конвоируют двое, но на этот раз держат палочки в кобурах. В фамильном склепе тихо и сухо. Нарцисса долго смотрит на имя Люциуса на могильном камне. Внутри нее — огромная, сосущая пустота. Когда авроры перемещают ее домой, восстанавливая антиаппарационный барьер над поместьем, она поднимается в спальню и, не раздеваясь, ложится на его сторону кровати. Люциус пах не кровью и не подвальной плесенью. Он пах жасмином и турецкой розой, которые росли в западной части сада. Он пах нагретым от солнца сотерном, масляным и тягучим, как слюна, если целуешься в зной. Он пах Драко, трепещущим первым смехом в теплоте пеленок. Он пах домом, а дом пах им. И от этого осознания Нарциссе становится невыносимо больно и хорошо одновременно. Она плачет, и плачет, и плачет, и наступает вечер, а потом — ночь, а потом кончаются слезы, и Нарцисса садится — на его стороне кровати — и смотрит в предутреннюю наготу сада. — Я прощаю тебя, — шепчет она дому, — я прощаю тебя, я прощаю тебя, и ты постарайся простить.   Сентябрь 1998 Первые несколько минут Трэверс молча изучает ее, и Нарцисса отвечает ему прямым, ровным взглядом. Она хорошо усвоила правило: не знаешь игры — не рискуй. Будь предсказуемой. Наконец аврор прочищает горло: — Здравствуйте, миссис Малфой. Леди, проглатывает она, приподнимая уголки рта в ответ. В ее глазах — голубая гладь. — Как вы себя чувствуете? — неожиданно спрашивает Трэверс. Нарцисса приоткрывает рот. Мгновение — полувдох, подрагивание пальцев в тонкой шерсти перчатки — прежде чем волна, набежав на радужку, растворяется без следа. — Я похоронила мужа чуть меньше месяца назад, а завтра — суд над моим сыном, — бесстрастно говорит она. — Но вежливость требует, чтобы я ответила иначе. Я хорошо себя чувствую, господин Трэверс. Как ваше здоровье? Иногда, лежа в прохладной, пусто-большой постели, Нарцисса старается фокусироваться на константах. Пока жизнь колышется вокруг, словно ядовитые щупальца медузы, постоянные элементы помогают сохранить фокус. Ритуалы. Утренний кофе в прохладе сада. Письмо Драко, которое вернется не распечатанным. Бестолковая, детская попытка миновать кабинет Люциуса и не взглянуть на фамильное древо: потускневшая линия брака между их именами, едва различимый — словно лишний стежок — след так и не случившейся ветви Цефея, и — о, Салазар, пусть так и будет — золотистая линия Драко. Порой Нарцисса думает, выжгла ли Андромеда их с Беллой имена с родительского древа. Она бы — выжгла. Константа — это и вибрирующее дыхание Следящих чар (стайка желторотых авроров и правда могла потерять ее в поместье, с них станется), и неизменно вежливый старший аврор, каждый вечер появляющийся в мэноре, чтобы убедиться — не потеряли, и — да, Ромулус Трэверс, уставший, раздраженный, холодно-вежливый, глядящий на нее так пронзительно, что если бы не его школа, она бы, чем драккл не шутит, может, и сломалась. Но Ромулус Трэверс — человек из плоти и крови, и его вены не разъела мрачная слизь удовольствия от Круциатуса, поэтому она выдерживает потяжелевший взгляд.   — Знаете, что я чувствую, когда вы так говорите? — спрашивает он, откидываясь на спинку стула. Позиция силы, думает Нарцисса. И склоняет голову набок. — Я начинаю вам сочувствовать. Я начинаю думать, что, возможно, вы не хотели всего, что происходило в вашем доме. Что вас… принудили. Ваш муж… — Оставьте в покое моего мужа, — ровно говорит Нарцисса, сжимая ткань платья до побелевших костяшек. — Он мертв. Два слова висят между ними, как обоюдоострый нож. С одного конца лезвия капает чистая кровь Люциуса Абраксаса Малфоя. — Если этот факт вас огорчает, буду рад снова зачитать список его жертв. Не все из которых умерли от простой Авады, если помните. Нарцисса прикрывает глаза и дышит. В горе и радости, думает она. В горе и в радости. В горе и в…  

* * *

  — Верховный суд Визенгамот постановил: Лорда Драко Люциуса Малфоя, обвиняемого в пособничестве Тому Реддлу и принадлежности к экстремистской группировке “Пожиратели смерти”, а также в разжигании ненависти на почве чистоты крови, признать виновным. Ввиду возраста, а также принимая в расчет давление, оказанное на подсудимого его родственниками, а именно отцом Лордом Люциусом Малфоем и тетей Беллатрисой Лестрейндж, приговорить к двум годам исправительных работ. Нарцисса плотно сжимает зубы. Мой бедный мальчик, думает она. Мой бедный, бедный мальчик. Драко смотрит в потолок клетки. Под носом у него запекшаяся кровь и грязь.  

* * *

  В дверях Нарцисса сталкивается с взъерошенным юношей. Тот взволнованно поправляет очки, и она узнает в нем мальчика, который выжил. — Миссис Малфой? — У него такие яркие глаза, что Нарцисса невольно вздрагивает. — Мистер Поттер, — кивает она, скрывая смущение искусственным покашливанием. Он тоже зачем-то кивает и, мгновенно посерьезнев, говорит: — Я хотел поблагодарить вас. За… ну, вы и сами знаете. Мы свидетельствовали в пользу Малфоя. То есть Драко. Я и Гермиона. Гермиона настаивает, чтобы мы дали показания и в вашу пользу. Вы… очень помогли тогда. И, прочистив горло, добавляет: — Я сочувствую вашей утрате, миссис Малфой. Нарцисса впивается ногтями в собственную ладонь, чтобы не разрыдаться.   Ноябрь 1998 — Расскажите о вашей сестре, миссис Малфой. Нарцисса чувствует неприятный холодок в основании шеи. — О какой именно, мистер Трэверс? Вряд ли ей повезет. — О Беллатрисе. Ну конечно. — Вы курите? — спрашивает она, стягивая перчатки и аккуратно кладя их на стол между ними. — Это долгий разговор. Вместо ответа Трэверс щелкает серебряным портсигаром с выгравированной «М» на крышке. Затягиваясь, Нарцисса думает, были ли у нее когда-нибудь сестры — в общепринятом смысле. Потому что сестра — это делить одежду и плести косы, прятать материнские серьги и портить корсеты, чтобы не душили. Это гладить живот во время первых пугающих месячных и шептаться о хогвартских мальчишках по ночам. Это воровать рождественский пирог с кухни, пока домовики, отвернувшись, драят почерневшие печи. Это плакать от разбитого сердца и знать, что ты никогда по-настоящему не будешь одна. Сестра — это что-то на языке магии крови. Сестра не бросает дом — тебя — ради мужчины (и, драккл его раздери, какого), не прячет от тебя единственную дочь. Сестра не приносит твоих сыновей на алтарь собственного помешательства. Но Нарцисса помнит Меду и Беллу тысячу лет назад: теплые губы и яркие радужки, звеняще-искристый смех, ссоры и примирения, и мечты, мечты, мечты… Нарцисса умеет — умела? — любить; Меда и Белла научили ее. — Спрашивайте, мистер Трэверс. Удивительно дрянные сигареты, к слову. Он усмехается. — А я думал, аристократы не курят. В ответ Нарцисса лишь поводит плечами, и Трэверс продолжает: — Какие отношения были между вами и Беллой? — Она была больна, — отзывается Нарцисса так, словно это мантра. Словно это осознание помогло ей затолкать весь пережитый ужас куда-то в потайной ящик сердца и никогда его больше не открывать. — Вы отвечаете на другой вопрос. Повторю мой: какие у вас были отношения? Нарцисса затягивается и проглатывает дым, прежде чем находит в себе силы ответить: — Она заклеймила моего шестнадцатилетнего сына. Она поставила под удар все, что мне было дорого. Она убила моего второго ребенка. Я видела, как Авада Молли Уизли летела к ней — меньше секунды. Знаете, о чем я думала, мистер Трэверс? Он молчит, и комната для допросов белоснежно немеет вокруг. — Я думала, что это должна была быть моя Авада, Ромулус. За моих детей.  

* * *

  Вернувшись домой, Нарцисса поднимается в кабинет Люциуса. Не дает себе времени передумать, потому что — ну да, с возрастом начинаешь себя жалеть. Непозволительная роскошь в ее случае. Письменный стол выглядит так, как будто Люциус вышел секунду назад — уловка сознания, до конца не ассимилировавшего его смерть. Он был поместьем, и поместье дышало им: половицы скрипели его поступью, пыль не ложилась там, где он любил сидеть, а по саду текли те запахи, которые пульсировали в его жилах. Иногда Нарциссе казалось, что она любила мэнор, потому что он был суть Люциус: его кровь, вплетенная в сеть Защитных чар; его плоть, преданная вековой земле сада. Нарцисса подходит прямо к фамильному древу. Боггарту стоит глядеть в глаза, так ведь? Ровной рукой она прочерчивает линию между собой и Люциусом, нежно оглаживает мерцание ветки Драко. Ноготь скребет маленькую зацепку рядом с его именем — не расцветший побег, ниточка, выуженная из канвы. — Надолго же тебя хватило, — реплика камнем падает за ее спиной. Такая тяжесть в ней — чудом не переломало позвонки. Нарцисса не оборачивается, чтобы не спугнуть. — Я думала, ты так и не заговоришь. — Вечность оказалась на удивление однообразной. Нарцисса ухмыляется. — Из меня такое себе развлечение, Северус. Лопатками она ощущает его взгляд и готова поставить сто галлеонов — эти глаза смеются. Нарцисса подходит к портрету, обнимая себя руками. Со Снейпом она всегда чувствовала себя слишком… понятной. Красивая куколка, самая покладистая из помета. Трофейная жена, леди Малфой-мэнора. Была ли в ней глубина? Иногда Северус смотрел на нее так — со странной смесью снисхождения и интереса, — что она сама себе казалась мельче лужи. «Потрясения делают нас значимее, — однажды сказал он. — Чем шире рана, тем полноценнее человек». — Как ты? — отстраненно спрашивает он, поправляя мантию. — Как будто в меня влетел бладжер и тащит по земле последние два года, — выдыхает Нарцисса, возвращаясь к древу. — Ну, тебя по-прежнему только глаза и выдают. Она поджимает губы, злее царапая ткань гобелена. — Мне тебя не хватало, — наконец цедит она. — Я столько раз пыталась с тобой поговорить. Я… Люциуса казнили, ты знаешь? Северус фыркает: — Загробный мир чуть меньше, чем тебе кажется, Цисса. Ты, кстати, собираешься заказывать его портрет? — Я не могу, — кашляет она, пытаясь замаскировать полухрип-полувсхлип. — Пока… не могу. Но слезы катятся сами собой. — За что ты меня наказывал, — устало шепчет Нарцисса, разом постаревшая на сто лет, — за это? Ее ноготь впивается в пустое место рядом с именем Драко. Северус шумно выдыхает, отворачиваясь. — Не мое дело, как ты поступаешь со своими детьми. Нарциссе кажется, что он ее ударил. — Я не могла сохранить Цефея! — шипит она. — Белла узнала. Она бы отдала его Темному Лорду для обряда. Ты и сам прекрасно знаешь! — Поэтому ты решила убить его сама? Нарциссе становится тяжело — дышать, стоять, думать. Она опирается на стол и ослабляет воротник платья. — Ты не имеешь никакого права так со мной разговаривать, — шепчет она. — Мы хотели этого ребенка. Люциус плакал, когда узнал. — О, ну раз Люциус плакал, — голос Снейпа твердый и презрительный. — Удобно было сделать детоубийцей меня, Цисса? Моей-то душе ничего не страшно? Тело подводит Нарциссу — она дрожит, словно нырнула в прорубь. Но уйти? Нет, слишком долго она ждала этого разговора. — Я не знаю, как ты жил с тем, с чем ты жил, Сев. Я бы вырвала свое сердце и отдала тебе — если бы помогло. Мне не жаль, что тебе пришлось делать мне аборт. Никто другой бы не справился. Никому другому я бы не доверилась. Но винить меня? Ты мертв, Сев. Ты не мог наказать меня сильнее. Снейп молчит. За окном темнеет, и мерное дыхание ветра в кронах сада убаюкивающе ложится на плечи. Нарцисса вытирает лицо ладонями, поправляет платье. — Я скучаю, — говорит она, прежде чем выйти из кабинета, — хватит меряться ранами. — Иди к черту, Нарцисса Блэк, — бьется ей в спину. Нарциссе кажется, что в этом голосе — проглоченная усмешка.   Декабрь 1998 Ромулус Трэверс молчит, и это непривычно. Все время допроса он заполняет пергаменты — один за другим, ставит печати, задумчиво жует кончик пера. Спустя полчаса он собирает документы в одну стопку и подшивает их в дело N75–K/40. Дело Леди Нарциссы Малфой, урожденной Блэк. Она внимательно смотрит на корешок, подписанный собственным именем. Трэверс отодвигает папку и опирается подбородком на скрещенные запястья: — С наступающим Рождеством, леди Малфой. Это наша последняя встреча. Нарцисса замирает на стуле, боясь вздохнуть. — Вас не будет на суде? — Суда не будет. В вашу пользу свидетельствовали мистер Поттер и мисс Грейнджер, а также еще несколько членов Ордена. Вы оправданы. Нарцисса крепко сжимает переносицу, зажмурившись. Так проходят несколько минут. — Вы назвали меня «леди», — наконец говорит она, глядя Трэверсу в глаза. Он лишь усмехается и, обходя ее стул, отодвигает его, помогая выйти: — Получите вашу палочку на первом этаже. Следящие чары и антиаппарационный барьер над поместьем снимут завтра. Нарцисса медленно берется за ручку двери допросной. Отчего-то ей тревожно от осознания, что она больше не будет видеть Трэверса раз в неделю. — Я тоже буду скучать, — ухмыляется он. — Желаю вам больше никогда со мной не встречаться, Нарцисса. — Прощайте, Ромулус. Не курите больше вашу дрянь. Я пришлю вам хорошие сигареты.   Сентябрь 2000 Все письма к Драко возвращаются не распечатанными. Два года подряд их приносят лагерные совы — худые, маленькие, с сине-белой повязкой исправительной колонии. Они жадно набрасываются на угощение, но не задерживаются — служба. Последнее письмо оказывается в лапах городского сычика. У него более сытый вид и повязка Почты Лондона. Сердце Нарциссы пропускает удар. Драко вышел. Она взбегает по ступеням в кабинет Люциуса, путается в платье. — Он вышел! — кричит она портретам. Те улыбаются со стены.   Декабрь 2000 Она отправляет ему в подарок коллекционное издание «Записок Джереми Финча, зельевара Его Величества», не особенно надеясь на ответ. Утром 26 декабря длинный белый конверт ждет ее на подоконнике. «Спасибо, мама», — синевато шепчет ей строчка, и каждая буква словно обнимает за плечи. — О, Мерлин, — выдыхает она, — спасибо тебе.   Апрель 2001 Нарцисса заходит в кабинет в поисках ножа для писем. Люциус и Северус, перебравшись в одну раму, играют в шахматы и потягивают виски. — Не рановато? — беззлобно фыркает она. — Доброе утро, любовь моя, — салютует ей Люциус. — Не ворчи. А нож ты вчера в верхнем ящике оставила. Нарцисса улыбается, привычно оглядывает древо — линия Драко все такая же яркая и… Она хмурится, наклоняясь ближе, неверяще трогает пальцем новые мерцающие стежки. — Не может быть, — шепчет она, — не может быть… — Он точно в верхнем ящике, говорю тебе, — отзывается Люциус и делает ход ладьей. — Кажется, у Драко будет наследник, — ровно говорит Нарцисса, поворачиваясь к портретам. Нарисованный стакан с треском разлетается на акварельные осколки. — Тебе мат, — констатирует Северус будничным тоном. — Пойду прогуляюсь к твоему деду. Вам тут, кажется, есть, что обсудить.  

* * *

  Нарцисса трижды стучит, прежде чем слышит усталое «войдите». В кабинете нечем дышать от сигаретного дыма, пережаренного кофе и мужского пота. Она прикрывает лицо тонкой шелковой перчаткой и вежливо покашливает. — Мистер Поттер, простите за беспокойство. Мужчина за столом вскидывает голову, и ее снова пронзает яркий изумрудно-зеленый взгляд. Нарцисса невольно отшатывается — так этот серьезный человек не похож на неловкого взъерошенного ребенка, столкнувшегося с ней в зале суда. — Миссис Малфой? — он встает и, отлевитировав кипу бумаг вкупе с пепельницей в угол, указывает ей на стул. — Чем могу помочь? Нарцисса не уверена, способен ли он еще удивляться. — Это деликатный вопрос, мистер Поттер. Я хотела бы спросить, где живет мой сын. Он смотрит на нее ничего не выражающим, но внимательным взглядом. Взглядом Ромулуса Трэверса на первом допросе: угрожающе, безынтересно. — Раз вы этого не знаете, скорее всего, он не хочет вас видеть. — У вас есть дети, мистер Поттер? Он снимает очки и устало трет переносицу. — С чего вы вообще взяли, что я знаю его адрес? — Вы близки с Андромедой, — осторожно говорит Нарцисса, — а он ее племянник. Я полагаю, что после… исправительных работ он мог восстановить с ней связь. Старший аврор Поттер тяжело вздыхает. — Давайте без обиняков? Вы здорово вашего сына прокрутили через мясорубку. Он, конечно, не солнечный зайчик, и мы хорошо друг другу морды начистили при встрече, но я его понимаю. Он имеет право винить во всем этом и вас. Нарцисса поджимает губы. — Не вам судить, — холодно говорит она. — Я тоже побывала в той самой мясорубке, мистер Поттер. Не присваивайте всю трагедию себе. А моему сыну, кажется, нравится представлять себя сиротой. Романтичный образ. Совсем как у вас. Она видит, как под небритыми щеками ходят желваки, каких усилий ему стоит сдержаться. — Дверь там, миссис Малфой, — хрипло говорит он, утыкаясь в бумаги. — Адрес — Камден, Хай-стрит, 9. И, чуть помолчав, добавляет: — А Малфой действительно не сирота. Ему стоит об этом помнить.   Май 2001 Ей требуется ровно месяц, чтобы собраться с духом. Она репетирует речь перед Люциусом, потом — перед зеркалом, и в конце концов перестает спать от волнения, ползающего по постели, словно уж. И вот, стоя посреди шумной, наполненной магглами улицы, она несмело стучит. Ей не открывают две, три, четыре, пять долгих секунд, пока она дрожащими руками перебирает стянутые в волнении перчатки. Нарцисса уже почти собирается уходить, когда слышит звук открываемой защелки. — Мерлин помоги, — шепчет она. На пороге стоит девушка, в которой Нарцисса узнает Гермиону Грейнджер — только благодаря передовицам «Пророка» первых послевоенных лет. У нее юное, гибкое тело и глаза старухи — Нарциссе кажется, что таких глаз она не видела даже в собственном отражении. — Миссис Малфой, — прикрыв чуть округлившийся живот в защитном жесте, она не выглядит удивленной. — Чем обязана? Нарцисса сглатывает и молчит. — Я пойду, — говорит она. — Простите за беспокойство. Гермиона грустно усмехается: — А мне казалось, вы смелее. Против собственной воли Нарцисса улыбается в ответ: — Я и была. Когда-то. Гермиона отходит в глубь коридора, все еще прикрывая живот. — Кухня направо. Руки можно вымыть вот здесь.  

* * *

  Драко приходит через час, и сердце Нарциссы разбивается на тысячу маленьких острых игл. Она закрывает лицо ладонями и плачет — некрасиво, по-взрослому, навзрыд, пока он, наконец, не опускается перед ней на колени и не обнимает. — Я забыла, как ты выглядишь, — хрипит она, — мой мальчик, я почти тебя не помню… Он целует ее щеки, и руки, и глаза, и шепчет что-то бессвязное, и Нарциссе кажется, что она вот-вот потеряет сознание или уже в обмороке, но он держит ее крепко, так крепко, как, кажется, давно никто не держал. Краем глаза она видит, что Гермиона, прислонившись к дверному косяку, улыбается.   Ноябрь 2001 Она подходит к Мунго, так до конца и не уверенная, что ей стоит здесь быть. В руках у нее букет медовых роз из сада. Она хочет выменять у Гермионы дружбу — ну, или хотя бы возможность видеть внука. Кажется, Андромеда замечает ее первой. Время поцеловало ее виски и веки, но оставило нетронутой осанку, горделивый изгиб шеи. — Цисса, — кивает она, не подходя ближе, чем требуется. — Меда, — вторит ей та. — Поздравляю, — говорит Андромеда куда-то в сторону. — У него глаза Люциуса. — Я еще не видела, — мягко отвечает Нарцисса, — но уверена, у него глаза Драко.  

* * *

  Нарцисса заходит в кабинет, не зажигая свет. Ветви древа, как золотистые артерии, переливаются в блеске луны. Она очерчивает пальцем линию от себя к Люциусу — потухшую, но простроченную; гладит мощный росток к имени Драко. Царапнув ногтем невидимую нить Цефея, замирает на свежем, пульсирующем побеге — Скорпиус Гиперион Малфой. — Цисса, — тихо окликает Северус с портрета, — иди спать. Этот — не погаснет.