В невесомости

             Гравитацию на Шаролёте не держали постоянно включённой. Во многом по настоянию Лосяша, который потом изучал состояние всевозможных веществ в невесомости. В такие минуты, а то и часы, приходилось плавать туда-сюда, помогая себе разными способами. Терпя при этом всякое.       – Уши закладывает, – порой жаловался Ёжик, тщетно пытаясь прочистить слуховые каналы оных.       – Меня будто пучит изнутри! – пылко высказывала Нюша, сминая на нервах подол блузки: во время отключения гравитации на корабле ей приходилось сменять платья на узкие брючки, дабы некоторые не имели возможности полюбоваться её трусиками.       – Этот звон в ухах ужо бесит понемногу! – делился Копатыч со всеми потенциальными слушателями. – Никак не унимается!       – Вдохновения вообще нет! – возмущения из Кар Карыча летели как вспугнутые птицы. – Ни малейшего намёка!       Совунье едва хватало настоек, таблеток и других препаратов, способных унимать недуги товарищей. Единственное, что её радовало – лишь один не обращался к ней с проблемами, возникающими у других. Почему, сова узнала вскоре из первых рук.       – Я не первый раз в космос! – тонко улыбался Пин. – Я ранее леталь на ракета, на орбита бываль дважды. Мне не привыкайт к невесомость!       – Всем бы так! – посетовала Совунья, после чего удалилась. Ей ещё необходимо было сделать мазь для суставов, которую в последнее время активно выпрашивал Лосяш.       Если бы она только знала, что мазь требуется неспроста!..              – Тише, тише! Спокойнее, mein Liebe!       Поскуливание и дрожь унялись далеко не сразу. Впечатление, как снизу распирает всё изнутри, отказывалось исчезать даже спустя значительное время, а свободное парение усиливало сей эффект.       – Неудобно! – пожаловался Лосяш, инстинктивно пытаясь отыскать кожей любую точку опоры, хоть самую захудалую. – Друг мой упорный, давайте хотя бы ненадолго включим гравитацию!       – Не хотеть! – твёрдо ответили ему.       Учёный в сердцах застонал, откинул голову назад.       Упрямство Пина за время пребывания в космосе было тоже из разряда временных патологий и усиливалось при отключении гравитации. И кто страдал от этого в первую очередь? Именно он, простой, скромный учёный, полетевший в эти дали ради новых знаний, но при этом заполучивший в нагрузку звание главного помощника, научного специалиста и заместителя капитана. Изрядно льстившие самолюбию первое время и добавившие немало треволнений позднее.       Член Пина втиснулся в него ещё немного. На миг задохнувшись от боли, несмотря на обилие вазелина и подготовку, Лосяш крепче стиснул руками плечи товарища, зашипел от гуляющих по телу болезненных вспышек. Через силу заставил себя расслабиться, как бы ни тянуло вытолкнуть мышцами из себя чужой орган.       – Немного остаться, – прошептали учёному близ левого уха. – Совсем немного.       Издав шумный выдох, Лосяш разогнулся из инстинктивно сжимающегося клубка в подобие дуги, задышал часто и рвано, правой рукой опять попытался нашарить ближайшую опору. Впустую: они с Пином плавали посередь каюты, причём, тот опять с порога объявил бортовому компьютеру, чтобы без его личного разрешения гравитацию здесь не включали. Лосяша подобная бестактность уже начинала подбешивать, ведь распоряжались в его собственной каюте – одном из немногих островков для спокойствия и отдыха.       Где, увы, в последнее время стремительно исчезали потенциальные шансы расслабиться, разлетающиеся с громким треском в клочья всякий раз, едва распахивалась дверь, а на пороге возникал капитан Шаролёта, решительный и упорный. Лосяш бы многое отдал, чтобы эта напористость была у того на Земле, а не здесь, в космических далях, где с Пина слезала корка отстранённости, а в глазах появлялся стальной блеск. В такие минуты ассоциации с одним фюрером бывали как нельзя кстати, и Лосяш поневоле признавал, что такой властный характер его старинного друга в чём-то нравится. Уже довелось не единожды видеть, как механик муштрует не только ребят, но и самого Кар Карыча, который, будучи уже в годах и имея немецкие корни, безропотно сносил давление младшего товарища.       От ментальных ассоциаций отвлекло очередное протискивание глубже. До хруста в спине выгнувшись назад, Лосяш судорожно вздохнул, про себя отметил, что это больше походило на всхлип. Но, по крайней мере, в него вошли уже полностью: кожи ягодиц теперь касались основание чужого члена и немного яйца. Сделав не один глубокий вдох, учёный ощутил, как давление изнутри понемногу отступило, смог наконец расслабиться. Ощутил, как движениями рук помогли им обоим отплыть к стене, лишённой любых острых углов во избежание столкновения с теми именно при невесомости.       – Ты горячий, – хрипло прошептал Пин в лицо учёному. – И тесный.       Лосяш неопределённо пожал плечами. Содрогнулся: кожа оных коснулась холодной переборки, ощутимой даже сквозь рубашку.       – Друг мой напористый, пообещайте, что по возвращении на Землю утеплите стены! – попросил он сдавленным тоном.       Кивок в знак принятия пожелания. Вынудив сжаться от встречного напора, потянулись ближе за поцелуем.       "Фюрер чёртов!" – промелькнуло в мозгу Лосяша, порождённое пресловутым напором. Потому что не одна их крышесносящая любовь помогла Пину раскрепоститься в космосе на полную. Тихоня и скромник обрёл такой мощный стержень упорства, что впору подавиться любыми возражениями. Лосяш сам отмечал, что его собственный характер изменился под влиянием космических ветров, радиации и невесомости, но настолько невыносимым, как у Пина, не стал. Учёный лишь с маниакальной страстью, граничащей с безумием, вникал во всё неизведанное, а в остальное время спускал пар в поучениях. Но Пин!.. Вот уж точно "в тихом омуте черти водятся"! Только и успевай отдаваться этому отмороженному на всю голову немцу, с обретением собственного корабля и капитанского звания ставшему на редкость властным. До сих пор Стражи Порядка по струнке ходят маршем каждые утро и вечер, а он, заместитель одного управленца, подставляет зад под член того. Персональная шлюха прямо!       Тем временем в нём задвигались. Плавно, постепенно, давая привыкнуть. Вжимаясь лопатками и плечами в переборку, Лосяш с трудом дышал, ощущая, как добавляют не столько возбуждения, сколько давления изнутри. Приходилось дышать через рот, стравливая оное, и, соответственно, наружу выходили отзвуки всех ощущений, которые хотелось бы скрыть. Например, когда углублялись полностью, у учёного срывались с уст сдавленные хрипы напора. Облегчённые выдохи – когда отходили назад. А едва Пин понемногу начал ускоряться, у Лосяша из глотки вовсе зазвучали короткие отрывистые постанывания. Больше дискомфорта, чем удовольствия, ибо остро тянуло прилечь либо опереться на нечто более ощутимое, чем болтаться в невесомости у холодной стенки.       – Ещё немного! – прошептал ему хриплым тоном Пин, на миг отвлёкся, дабы поцеловать любимца сбоку в левое колено, закинутое для удобства на плечо немцу. – Noch ein bisschen, mein Liebe¹. Ещё чуть-чуть.       Открыто застонав от нетерпения и желания освободиться, учёный ощутимо ударил любовника по бедру правым коленом, нигде не держащимся. Насадился сам поглубже на член того.       – Друг мой... несдержанный! – подобрал он определение. – Вы сами явились ко мне ради этого! Трахайте уже!       – Чтобы сделайт больно? – приподняли брови, с выражением заглянули в глаза учёному. – Лосяш, ты очень сексуальный и соблазнительный сейчас, но разрывайт тебя изнутри я не стать, mein leidenschaftlich geliebter Genie²!       Поскольку последние слова жарко выдохнули прямо в губы, ради этого вынудив Лосяша приподняться по стенке выше, тот без перевода догадался, о чём речь. Ощутил, как внутри из-за нахлынувших признательности и любви к немцу потекло нечто горячее, стягивающее внутренности в дрожащий узел. Не впервые признал в мыслях, что готов терпеть любые кошмарные неудобства лишь потому, что один властный псих с часто перемазанными ржавчиной и копотью руками любит его до безумия.       – Я тоже люблю тебя! – хрипло прошептал учёный срывающимся голосом перед тем, как его губы закрыли сладким поцелуем.       Быстро перетёкшим в засос, от коего нервно задышали оба, постанывая в нетерпении. От того, как жадно язык немца ловил и, облизывая со всех краёв, пылко ласкал его язык, Лосяш испытывал столь горячее возбуждение, что собственный член встал ещё крепче, сжимаемый вдобавок другой сильной, но нежной ладонью. Которая погладила тот, сделала несколько более быстрых движений вверх-вниз. И отпустила его член, взамен взявшись массировать зону паха.       Лосяш враз с громким рваным постаныванием сильнее прогнулся в спине: ладонь механика умело надавливала поверх участка над простатой, усиливая массаж оной наравне с членом изнутри, несмотря на преграду в виде лобковой кости. Стимуляция основания члена добавила возбуждения с характерной тянущей болью, обострив ощущения. Задышав чаще и тяжелее, заодно Лосяш не смог подавить нетерпеливых стонов, заёрзал в попытке принять положение поустойчивее. Добился лишь того, что его вжали в стену до предела, ускорив толчки настолько, что сочное шлёпанье кожи по коже звучало подобием аплодисментов.       – Боже!.. Пин,.. – хрипел он между стонами возрастающего удовольствия: немец успешно попадал членом по его простате восемь раз из десяти, вынуждая Лосяша содрогаться от испытываемого наслаждения. – Ещё!.. Ещё, страстный вы мой! Ну же, быстрее!..       Неудобства отошли на задний план. Кожа горела. Внутренности ныли и плавились от усиления эйфории. Двигались столь быстро, что учёный уже непрестанно стонал от желания бо́льшего, поддавался навстречу. Ощущал, как его поддерживают одной рукой под поясницей, удерживая на месте, как судорожно дышат ему в лицо. Пока пружина из нервов внизу не сжалась до предела, а потом резко распрямилась, даря невыразимое наслаждение. Опять синхронное, как повезло отметить дальним уголком мозга.       Жаль, сей эффект удовольствия опять частично срезали вернувшиеся ощущения парения и опасения упасть!       – Может, вернём гравитацию? – придя в чувство, хрипло повторил Лосяш.       – Nein, – отозвались почти в тон. – Мне нравийтся, как похабно ты выглядеть в невесомость.       Вот же чёртов фюрер извращенец!