Сказ о Царе Иване Васильевиче да опричнике его любимом, Федоре Басманове

А уж как царь-то Федору любил, как в ножки ему кланялся; хоть и негоже царю, да пока никто не видел, позволял себе слабость такую... - Ну, Федора, ну чего ж тебе не достает, - лебезит царь, мня в руках платье бабское. – Станцуй, Федора, станцуй голубчик. - Что ж это вы, царь-батюшка, что ж это вы, солнце ясное, - ведет бровям соболиными Басманов, - неужто заставите меня обрядиться в это, - морщится царский опричник, да рукой своей эдак машет. - Танцуй, Федька, танцуй, сатана! – кидает царь комок из платьев и юбок, вскакивая с колен. Звонко хохочет царский опричник Федора Басманов, не страшен ему гнев покровителя его. Берет Федора платья бабские да юбки, натягивает на себя, кидая взгляды лукавые на царя своего. А уж как черт танцует, как юбками вертит! Любо дорого царю на него смотреть. Любуется батюшка ногами стройными, что из-под юбок цветастых виднеются; пальцы заламывает в попытке не сорваться, не стиснуть Федору своего до синяков. А Федора то все видит, все замечает, так еще пуще руками своими машет, сильнее ногами своими притопывает да финты крутит. Любит он, чтоб взглядом его поплывшим облизывали да вздохами томными провожали. Греет Федору внимание, как и греет его шуба новая соболиная, царем-батюшкой подаренная. А уж как Федора то царем вертел: и брови свои нахмурит, и ножкой своей топнет, а все ни по чем царю батюшке, все Федоре то угодить хочет... - От царского столу вашему, отпотчуйте, - кланяется Федора князю Афанасию Вяземскому, да улыбается хитро так, по-лисьи, поднося чарку с вином красным. Ухмыляется князь Вяземский, обводит взглядом всех горделивым, сам царь-то подал ему, со стола своего. Да невдомек князю, что шутка то была Басманова, что проговорился царь потаковнику своему, что неугоден ему Афанасий боле, держит он на царя злобу какую. Падает ясно солнышко князь Вяземский, пеной белой исходится, да ответом служит ему смех громогласный и ликование опричника царского любимого. - Кланяется вам, царь-голубчик, князь Афанасий, благодарит за милость вашу, - кричит чрез всю залу Федора царю, в ладони свои белые изящные хлопая, да на месте крутясь. Ухмыляется царь, бороду приглаживает, да велит празднование продолжать. Поднимает чашу свою царь, Басманову протягивает. Но не успевает взять ее Федора, бьет по руке его князь молодой, Дмитрий Оболенский-Овчинин, хватает его за грудки, кричит в лицо ему: - Какая ж сволочь ты, Федька, людей честных травить горазд, а потом юбку бабскую напяливаешь да перед царем пляшешь? Грех, сукин ты сын, поплатишься. – Злится князь молодой, плюет в лицо нахлебнику этому. - А и что ж с того, что пляшу, - шепчет опричник царский. - А то, Федька, что я и предки мои служили всегда с пользою государю, а ты служишь гнусною содомиею, - выплевывает князь зубы свои стиснув. Вскакивает царь с трона своего, скипетром тычет в князя Оболенского, да кричит слугам своим, кинуть неверного в темницу.

***

Стоит Федора у постамента царского, зубы свои белые скалит, глядя как князя, неверника, Оболенского-Овчинина из темницы мертвым тащат, псарями задушенным. А уж как Федору то при дворе хаяли, как слухи злые пускали слуги; отмахивался от них Басманов, да люди-то зло против него держали, памятуя о благосклонности царя к нему... Шепчутся дворяне по углам, кидают взгляды злобные на царевого прихлебателя. Идет Федора Басманов, в руках перчатки кожаные мнет, брови хмурит из-под шапки каменьями расшитой, каблуками ритм похоронный отстукивает по коврам персидским. Зло плюет ему дворянство в спину, языки проклятия шепчут. Ухмыляется Федора да на колени перед царем опускается. - Царь-батюшка, позвольте слово молвить, - и смотрит ехидно в глаза царю, голубчику своему. Знает же, что выслушает его батюшка, благословит. - Не тяни, Федька. – Хмыкает государь, ухмыляется. - Так что ж тут тянуть, батюшка, слыхал я новость, в дворянах твоих изменщик то затесался. Зашумели люди в светлице, закопошились: а вот коли на них царев то опричник укажет да сгубит всех к чертовой матери... - Говори, Федора, говори, сукин ты сын, - кричит царь с видом безумным, вскакиевает с трона своего, глазищами вращая. Ухмыляется Федора Басманов, с колен встает. Идет медленной поступью к столам дальним, руками по спинам сгорбленным проходится, останавливается у мужика. В плечах широк мужик, ростом велик, волосами черен. - Царь-батюшка, - вьется опричник, - так Борис то Тулупов, слыхали, с колдуном яшкается, видать место ему ваше приглянулось. - Кааак? - вопит царь да челом содрогается. - Да видали мужики... – не успевает Федора договорить, не успевает напраслину возвести. Падает князь царский – Борис Тулупов – падает ниц пред царем, хватают его под ручки прислужники царские, да заламывают ему эти ручки. Рвется князь Борис, но не вырваться ему. Тогда в злобе своей кричит он Федоре. - Иуда....Иуда! За сколько ж ты меня продал, Иуда? - Кто из нас не Иуда? – потешается Басманов, глазищами своими черными сверкая и взглядом нахальным собравшихся обводя, – И кто Христос? Ты что ли? - Иуда! - рвется князь из рук прислужников, чтобы прибить, придушить Федора того, Басманова, - Иуда! Из гроба тебя прокляну! - Уведите, - бросает царь, - оставьте меня все, - шепчет, облокотившись лбом на скипетр свой. Быстро и бесшумно пытаюсь уйти бояре, позади всех Федора идет – горд своей выходкой сукин сын, рад, что царь верит ему да потакает.

***

Ночь настигла царя-батюшку, налетела крыльями своими хлопая, сна видения посылая. Жмется царь к стене, боится, молится. - Ануфриевна... – вскидывается резко. - Что, милок? - Ануфриевна, кто там под дверью ходит? – дрожат губы, слабеет рука. - Никто, милок, это совесть твоя проснулась, да вход в твою опочивальню ищет. - Ануфриевна, - беснуется царь, - я слышу, там кто-то есть В дверь скребутся, пугают царя. - Царь-батюшка, я это, я, - заходит, согнувшись, другой царев опричник – Малюта, - ключи от темницы вам, милый мой, принес. - А, это ты, чертов сын, проходи, давай. Забирает царь ключи, под подушку свою прячет и сверху наваливается. - Позволь, царь, сказать тебе, - шепчет Малюта, - ведь не Борис предатель, не Борис совсем. Знаю я это батюшка, да и ты знаешь... – присмыкается, подначивает голосом своим тонким прислужник царский. - Знаю, Малюта, знаю, - вздыхает тяжело и глаза прикрывает, - Федька... - Федька то вас и предаст, голубчик, не моргнет... Плохо царю, дурно. Все перед глазами проносится: и юбка цветастая, и руки эти белые, и волосы смоляные с короной голубых цветов на них. Верит царь Малюте. Знает царь, что предаст...

***

Бросают тело пред царем, тело в шубе соболиной да в парче красной. Летит с головы шапка, что каменьями расшита. Поднимает голову человек, смотрит в глаза царю Федора, и в своих собственных страх у него плещется. Стоит Малюта подле царя, шепчет Малюта: - А ты, царь, посмотри, что у него под рубахой, кости там жабьи. Извести тебя хочет. Хмурится царь, встает тяжело и взглядом смотрит пронзительным. - Федя...Федя...а хочешь пуговки твои батюшка твой расстегнет. Тупит взгляд свой Басманов, шепчет: - Изволь, государь... Рвут бесстыдно на Федьке кафтан, пуговички мелким бисером под ногами рассыпаются. Сдергивают с шеи белой лебединой мешочек на тесемочке. - Это, Федюша, что? – тихо спрашивает царь, в окно смотрит. Смеются бояре, потешаются над робким Басмановым видом. - Материнское благословение... - Молчи, чертов ты сын! Молчи Федька. – топает ногой государь. - Клянусь, я ничего не знал и не делал, - беспорядочно, как в бреду, тараторит Федора, - Богом клянусь. - Малюта, что колдун показал? – не верит царь, знает правду свою. Кланяется Малюта, зубы свои скалит да хихикает мерзенько. - Сказал колдун, что приезжал к нему Федя на мельницу за корнем.... Двери в светлицу открываются, вносят царские опричники деда. Дед лохматый весь, в крови запекшейся – колдун местный. Глазами сумашедше водит и орет во весь голос: - Так было, все так было, царь. Жабьи кости то, проклянуть хотел вас он, чтоб сгинули вы. По садам шлялся, след ваш принес. Все так царь, все так, правду говорят люди. Держится царь за переносицу, все вдохнуть пытается, да сводит у него все тело, воздух не входит, слова не выходят. - Говорят, - начал царь, - что одних я пытаю, других на кол сажаю, а своих, получается берегу. Разве это хорошо, Федюш? Нет, не хорошо. Падает Федора в ножки царю, за подол кафтана пальцами дрожащими хватается, в глаза заглядывает. Не может Федора поверить, что царь его – Федору Басманова – в измене заподозрит. - Свет мой, солнышко мое ясное, - молит в ногах опричник царский, - не убейте меня, вспомни, как я тебе служил, месяц мой ясный, как воле твоей ни в чем не отказывал. Забирает из рук Басмановых царь подол свой, отпихивает его носком сапога как пса блохастого от себя. - Молчи, оставь меня, - прикрикивает царь отвернувшись, - Я был слишком мягок... Смотрит Федора неверяще, головой своей с кудрями длинными качает, серьгами золотыми в ушах звенит. Гордость в Федоре поднимается, никому не позволит он так над собой измываться. - Али собака я тебе дворовая? - Кричит Басманов, волосы на лицо налезшие отгоняя, -Так брось тогда, голубчик ясно солнышко, брось меня, да каменьями забей. Хрипит Федя, голос срывает, но не слушает его царь боле, просит увести с глаз своих. Смеются бояре, смеются да клянут Федора Басманова, заслужил мол, так ему и надо, чтоб он сгорел в гиене огненной. Кричит Федька, но не пытается достучаться боле, хочет лишь напомнить: - Все расскажу, батюшка, про тебя, все расскажу. Как бы ни было там, а грехи, голубчик мой, у нас с тобой одни – общие грехи то. Не поднимает головы своей царь, не слышит. Или просто не хочет виду подавать... Что слышит, что помнит, что ноет душа у него по предателю, по полюбнику его – Федоре Басманову. А уж как любит царь Федору Басманова так и ненавидит предателя этого проклятого; отгоняет от себя царь думы, но мерещатся ему все кудри смоляные. Кудри смоляные да очи черные... Плачет теперь из-за Федоры царь, грехи замолить пытается. Экий позор, царев любовник и тот оказался нечистивым. Мерещатся царю губы его алые, что медом отдают, коли прикоснуться их. Ощущаются прикосновения фантомные рук его нежных и по-царски изящных. Слышится царю смех этот звонкий и заразительный, лучше переливов ручья звенит, о стены разбивается. Мелькает узор разноцветного платья бабского, что хорошо так на бедрах этих узких сидит. Стонет царь, убивается. Держится за голову, все понять не может. - Батюшка, на казнь извольте, - просовывается в щель между дверью и стеной голова опричника его верного – Малюты. - Сейчас... – хрипит царь надрывно. Медленно выходит царь на балкон, перед коим помост для казни стоит. Не хочет царь глаза вниз опустить, боится увидеть фигуру, что голову гордо задрала. Простить боится. Но пуще всего царь измены опасается. Машет царь рукой, приказ отдает. Тащат на помост любовника царева – Басманова Федору. Брыкается Федя, но крепко его опричники держат. Ухмыляются бояре, потешаются. И палач царский, Афоня, лыбу уродливую и беззубую давит, кол острый маслом натирает да похабные взгляды на пленника кидает. Крепко стискивает челюсти Федора Басманов, сильно кулаки сжимает. Вскидывает гордо подбородок свой острый и взгляд царев поймать пытается. Бегают глазки царя, мельтешат. Не хочет он видеть, как бесстыдника его – его Федору Басманова на кол острый осиновый сажают. Сильный царь, жестокий, безжалостный, но нет у него воли смотреть в глаза полюбника своего. Нет у него воли видеть, как то, что было его, колу предают да земле. Вскакивает царь на ноги, бежит со двора царь, чтоб в покоях своих закрыться, чтоб не видеть, не слышать ничего. Но неминуемо божьей карой настигает предсмертный хрип его, предсмертный крик....

Предсмертный вой его...

Его Федоры Басманова...

Его любимого опричника...

Его царского любовника...

Его полюбника и сообщника во грехах пред Господом Богом...