о слабости и противности

      У Минхо месячные. И это грустно.       Грустно вообще все — начиная спазмами внизу живота, заканчивая конченым настроением, потому что его выебал ПМС до слез в офисном туалете, а начальник — никаких обид, просто факт — морально добил увеличенным пулом задач, ибо у компании горят дедлайны.       И все такое херовое, если честно.       Радовали только еда и осознание, что все в жизни, как и сама жизнь, явления временные, и всему наступает конец.       И месячные, и дерьмовое настроение, и кишки всмятку — все пройдет.       Надо просто пережить.       Одна радость: у него немного сбился цикл, потому что омежная природа чутко отреагировала на лунный календарь, стресс и простуду, поэтому первый день пришелся равнехонько на пятницу. Это — с одной стороны — плохо, потому что накрылся план сходить с друзьями в бар и завершить рабочую неделю чем-то пьяным и веселым. С другой стороны — у Минхо будет целых два законных дня для того, чтобы скроллить ленту в кровати, жрать тонну химозного и сладкого, смотреть бесполезные видео на ютубе и просто разлагаться как личность.       Потому что — когда у тебя месячные — ты перестаешь быть личностью. Ты — инстинкт выживания.       Либо ты их — либо они тебя.       Но одинокий пятничный вечер в квартире с тремя котами — это грустно. Вообще, конечно, Минхо любит своих котов, и дом свой любит, и личное пространство тоже любит, и он, ну, достаточно взрослый  человек эмоционально — по крайней мере, он на это надеется, — чтобы уметь себя занять, но блять.       Месячные.       Месячные ноют и плачут. Месячные выкручивают кишки, нервы и тревожку, потому что:       — Ну вот, Минхо. Вечер пятницы, а ты один. Никому ненужный и одинокий. Брошенка. Неприкаянный. С тобой даже никто не поговорит. Никто не позаботится. Не принесет чай. Не обнимет. Не потрах-       Да блять.       И — если объективно — нахуй это все ему не надо, потому что чай Минхо и сам себе может сделать, разговоры его и так за день вымотали, обнять можно теплых мягких котов (те только рады будут, плюсом помурчат в шею), а потрахать…       Ну, не безрукий же он, верно?       Но гормонам это не объяснишь. Гормоны хотят заботы.       И Минхо — раздражаясь, ненавидя и проклиная — идет на поводу у низменных желаний.       Поэтому пишет Джисону.       Джисон — это его друг, который флиртово ему подмигивает, дает слушать свои треки на пробу и всем всегда повторяет, что они женаты. Минхо всегда считал, что юмор — это дар Божий, и кому-то с ним повезло, а кто-то Джисон.       Но Джисон отвечает на сообщение и обещает попить с ним пива дома после работы.       Про месячные Минхо не говорит, ибо — зачем?       Ссылается на усталость и скрин приложения банка с тем, что осталось от зарплаты.       Когда в дверь звонят, Минхо поднимает себя с кровати — титаническими усилиями — и плетется открывать. Он попросил Джисона купить всякой херни на перекус, и тот протягивает ему пакет, а потом замирает испуганно и такой:       — Хен, у тебя, м-м…       Минхо вздыхает. Ебаные альфачевские примочки.       Унюхал, сучара.       — Месяки, да. Красный день календаря. Красная машина. Гости из…       — Понял-понял, — Джисон разувается, стягивает кроссовок с ноги, подпирая второй ступней пятку, и тормозит. — Мне сходить в аптеку?       Ой. Ой-ой-ой. Ну зачем так по больному-то.       Забота.       Минхо мотает головой и уходит разбирать пакет, потому что сбежать — не стыдно, когда внутри все трепетно сжимается.       Фу, Минхо. Нельзя. Не вздумай.       Не потакай своим мерзким гормональным капризам.       Они и так орут сиреной.       В общем, у Минхо получается немного утихомирить всплеск каких-то-там-финов в крови, или что и куда выделяется во время блядской менструации, поэтому они спокойно пьют пиво на кровати, смотрят с ноутбука бесполезные ютубовские нарезки мемов про животных (делать это вместе с кем-то гораздо приятнее и не так совестно, как одному), и в общем и целом классно проводят время. Минхо даже думает, что вечер пятницы не проебан, пусть он и не попал на корпоративную тусовку в бар.       А потом ему сводит живот, и он чувствует, как из него вытекает.       Джисон реагирует моментально. Жмет на пробел, чтобы поставить на паузу, и смотрит с прямолинейным:       — Все в порядке?       И Минхо морщится. Во-первых — от неприятного ощущения и страха протечь (в нем добротный такой тампон, потому что мужчинам-омегам в этом плане сложнее, чем женщинам; ебучая анатомия не позволяет пользоваться ни прокладками, ни современными и экологичными чашами). Во-вторых, потому что:       — Знаешь, это стремно.       — Что?       — Нос твой. Ну, что ты все чуешь. Можешь как-то не принюхиваться?       Джисон растерянно моргает.       — Да я же… ну, не спецом….       — Все равно не нюхай.       — Ага, понял, — он фыркает. — Прекращаю дышать. Хен, — вздыхает, ерзая плечами по подложенной за спину подушке, и звучит очень задолбанно, но все равно — по-джисоновски доверчиво. Минхо от этого чуть совесть шкрябает. — Расслабься. Я привык ко всяким запахам, и то, что у тебя кровь из жопы течет — поверь — это не самое смущающее, что я за сегодня чувствовал.       — А что было?       Минхо ерзает — чуть переворачивается набок, чтобы, если что, постель не заляпать, и щекой ложится в собственную ладонь.       Джисон хмурится и — перед тем, как нажать на пробел снова — делится:       — У девочки в метро началась течка. Как я понял — первая. Потому что херачило на весь вагон.       На ноутбуке замерший в смазанной позе кот продолжает крутиться по кровати и падает на пол ошарашенный, и Джисон смеется.       А Минхо думает над тем, как же, оказывается, нелегко быть альфой.       Хотя не то чтобы омегой проще.       Они досматривают нарезку, обсуждают какую-то хрень, смеются до слез над попугаем, который застрял башкой в игрушечном дорожном конусе и орет в него матом, и у Минхо живот болит адски, потому что мало ему мышечных сокращений из-за месяков, так еще и пресс качается хохотом.       Минхо перестает смеяться резко и замирает испуганно, не шевелится и молчит, потому что.       Блять.       Надо встать.       Срочно.       Когда он — на максимум своих способностей в аккуратность, учитывая общую физическую слабость и попытки поменьше шевелиться, чтобы не усугублять ситуацию — поднимается с места, то Джисон смотрит сначала на него, а потом туда, куда смотрит Минхо.       На красное пятно.       Вот теперь — блядина конская — пахнет.       Сука.       — Встань, пожалуйста, — Минхо говорит спокойно, но у него начинают дрожать пальцы, поэтому простынку получается подцепить не с первого раза. Не то чтобы ему стыдно — окей, это не его вина, что его организм работает таким образом, каким работает, но ситуация выбивает из колеи.       Джисон немного виснет, но подрывается с места, отставляет в сторону чипсы, пиво и все химозные приблуды. Помогает собрать простынку с матраса, чешет нос костяшкой, глядя на то, что бесформенной влажной кляксой впиталось в сам матрас, и бубнит тихо:       — Замыть бы, пока не въелось… Дашь мн-       — Не надо. Я сам.       Минхо убегает со скомканной простыней в ванну. Он хмурится, трет пятно с мылом под струей воды и чувствует, как только-только появившееся настроение машет ему платочком и съебывается восвояси, потому что чувствует он себя ужасно, и его все бесит, и блять, нет, ему не неловко, что он протек при своем лучшем друге, просто…       Просто все противное.       Месячные противные, Минхо противный, состояние противное. Пятно не отстирывается нормально — и это противно, и мыло пахнет непривычно химозно-лимонно — тоже противно. Противно, что надо снова мыться и менять тампон, и что штаны, которые он только вчера достал из чистого и которые единственные не давят ему на раздувшийся живот — снова в стирку.       Противно, что Джисон стал свидетелем всего этого противного.       Потому что Джисона это не касается. Дело не в том, что Минхо ему не доверяет, просто кровь из задницы — это его, Минхо, проблема, а не кого-то еще и тем более Джисона.       Джисон не должен думать о том, что у Минхо последняя чистая простынка в стирке. И о том, что ему хочется расплакаться с этой блядской простынкой в руках, которую он уже минуты две не стирает, а бесполезно мочит под водой.       Сука.       Сука.       Сука.       Ну все же было нормально.       Струя плещет в раковину, вода набегает выше, и Минхо уже по самые кисти в воде. Край простынки болтается где-то внизу и, кажется, Минхо на него наступил, а он так, блять, старался не пачкать, потому что на полу кошачья шерсть, да и это просто не гигиенично с точки зрения психики, и он трет это сраное пятно, а оно не выводится, и он жмет еще на помпу жидкого мыла, выдавливает сразу много, трет, трет и трет, и у него уже жжет пальцы от трения о мокрый хлопок, и…       — Хен, — Джисон сзади тихо прочищает горло. Минхо дергается. — Я замыл матрас и… давай я помогу.       Минхо качает головой. Нет, нет-нет-нет, он сам, он сам справится и сделает, не надо ему помогать, он сам все мо-       — Хен, — Джисон встает сбоку — аккуратно, не притрагиваясь — и выключает кран. Говорит тихо. — Ты почти плачешь и пахнешь просто ужасно. Пожалуйста, дай мне помочь.       Блядская простынка.       Блядская истерика.       Минхо не хочет соглашаться, но и на сопротивление у него силы не то чтобы есть. Джисон вытаскивает из его скрюченных сморщенных от воды пальцев простынь, включает кран, выливает пятновыводитель (им он, наверное, и оттирал матрас) и застирывает пятно на белой ткани, хмуря брови от сосредоточенности. Потом оборачивается на секунду.       — Примешь душ? — снова смотрит в раковину. — Я не смотрю, если что.       Минхо соглашается. Он просто опустошен и выпит, у него нет ресурса на собственные мысли и действия.       Джисон говорит про душ — Минхо примет душ.       В душе становится чуть проще жить, мысли проясняются. Состояние все еще мерзкое и противное, но хотя бы осмысленное, и Минхо осмысливает то, что Джисон подобрал с пола еще и его грязные домашние спортивки, застирал и повесил на сушилку.       Минхо стыдно. Не с этической точки зрения, а со своей личной, которая говорит, что Джисон влез в то, с чем Минхо должен справляться сам.       Джисон влез, потому что Минхо не справляется.       Мерзость и слабость. Вот, как Минхо себя осмысливает.       Когда он возвращается в комнату, кровать уже застелена новой простынкой, в комнате горит приглушенный свет, а вся химоза возвращена в постель вместе с ноутом и еще парой банок газировок. Сам Джисон тоже лежит в постели, раздевшийся до футболки, трусов и носков, и тыкает телефон, но как только видит Минхо — двигается на кровати и похлопывает ладонью рядом.       — Приляг, — улыбается. — Хочешь что-нибудь посмотреть?       Минхо залезает в постель и мотает головой. Чистая одежда приятно ощущается на коже и немного заземляет, а новая простынка пахнет легкой свежестью кондиционера. Джисон тоже пахнет свежестью.       Свежестью человека, полного сил и доброты.       — Иди сюда, — говорит Джисон все еще улыбаясь, и Минхо снова хочет разныться в сопли, но все равно ложится головой на подставленное плечо, и да, он слабый и беспомощный — сейчас вот так; это больно и неприятно признавать, но приходится — поэтому позволяет себе опуститься ниже плинтуса.       Вцепиться в Джисона руками, запутать с ним ноги и вжаться носом в ключицу.       Какой он мерзотно-слабый.       И какой же Джисон добрый.       Гладит его по плечу, тыкает свободной рукой по кнопкам ноутбука, листая ютуб, терпеливо спрашивает, что включить, и Минхо на все отрицательно мычит и слабо качает головой, пока Джисон не долистывает до видео со спящими котятами.       Они смотрят подборку спящих новорожденных котят в коробке под колыбельную музыку и молчат.       Минхо открывает глаза, наверное, минут через сорок — судя по внутренним часам и тому, что сквозь задернутые шторы видно край зелено-синего вечернего марева. В теле — слабость и скрученность мышц, в животе — надувшийся пузырь, но все ощущается выживаемым и не таким отвратным.       Даже силы встать есть и найти Джисона на кухне.       Джисон на кухне смотрит видео с телефона и пьет чай. На столе стоят нарезанные бутерброды, а чайник, судя по его температуре, только недавно вскипел.       Минхо берет чашку с пакетиком.       — Как поспал?       Жмет плечом. Вроде нормально. Не плохо, но и не то чтобы хорошо. Средненько.       Хотя это уже не плохо, если вспомнить, как его крутило в прошлые месячные до пяти утра.       — Спасибо, что постирал штаны, — Минхо заливает кипяток в чашку. Голову не поднимает. — И простынку. И матрас. И… просто спасибо.       — Ага, — Джисон улыбается и надкусывает бутерброд. Жует с аппетитом. — Всегда пожалуйста. Покушаешь?        Минхо ест бутерброды. Когда заканчивает, убирает тарелки в раковину, но не моет — Джисон мягко просит его не заниматься мытьем посуды, когда он уставший.       — Если ты совсем не хочешь, чтобы я мыл — оставь на потом. Посуда никуда не убежит от тебя.       Минхо скручивает живот, и они возвращаются в постель. Джисон помогает Минхо укутаться в одеяло и ложится рядом, приобнимая одной рукой, второй — держа видео с обзором какой-то новой мобильной игрушки.       Минхо неприятно от мысли о грязной посуде в раковине, но болтовня в телефоне и тихие «о» Джисона отвлекают.       В комнате все еще приглушенный свет, за окном совсем стемнело, и Минхо лежит в чистой постели и в чистой одежде, сам тоже чистый, пахнущий гелем для душа и засонностью. Запах месячных выветрился, воспоминания о том, как он протек, уже не кажутся такими мерзкими и важными, и Минхо черпает тепло от одеяла, от Джисона и от этого пятничного вечера.       Иногда быть слабым — это не признак слабости.       Наверное, чтобы разрешить себе побыть слабым, нужно быть в меру сильным. И, чтобы научиться принимать помощь, нужно знать, что есть люди, которые хотят помочь не потому что ты не справляешься, а потому что они хотят облегчить тебе жизнь.       Этим знаниям нужно учиться. Нужно учиться применять их на практике.       Минхо обязательно этим займется. Он уже этим занимается — лежа в объятиях лучшего друга (пункт первый списка дел на ближайшее время: пересмотреть статус их отношений; по-моему, они достаточно находились вокруг да около. по крайней мере, Джисон слишком нежно и нервно кусает губы, когда Минхо гладит кончиками пальцев его предплечье), сытый, отогретый искренней заботой.       А пока — видео со спящими котятами под колыбельную, теплая и чистая постель, выходные и Джисон, который ложится щекой на его макушку.       И все не так уж и противно в эту пятницу.