От того не стать тебе более знакомым

      И всё снова кажется таким нереальным, словно вся жизнь оказалась обманом, а все вокруг — предателями, которые знали, что всё сложится именно так, с дотошной точностью в деталях. Тим прижимает к большой скуловой мышце на лице кусок чего-то замороженного и почти скулит, но слишком жалобно, словно побитая в подворотне ногами собака. Дилану хочется саркастично закатить глаза и выказать своё накопившееся пылкое недовольство, но он лишь твёрдо перехватывает крепкими пальцами человеческую руку и поправляет спасительный холод прямо под заплывший глаз. — Тут держи, — он фыркает на собеседника, всё же демонстрируя мизерный процент своего недовольства, но аккуратно.       И снова между ними висит гудящая в ушах напряжённая тишина, поражающая клетки мозга, вызывающая табун неприятных мурашек по рукам и спине. Тиму хочется сказать, что ничего не случилось, по крайней мере слишком особенного, ведь так было всегда, абсолютно всегда; ведь над ним всегда смеялись, но так открыто и жестоко, уродуя его физически, — никогда. Он задаётся вопросом, зачем вообще защищать свою мнимую честь, если исход для слабых всегда один — горькое и насмешливое поражение. И Дилан… Дилан должен его ненавидеть! Просто обязан! Но Дилан этого не делает, даже намёка нет. Он скорее ласково насмехается, зная, что ждёт этого глупого человека, когда тому придётся разбиться вместе со своими убеждениями о такую жестокую правду.       На кухне воцарилась глухая тишина, когда заглох гудящий холодильник, и можно услышать, как тяжело дышит Тим, как воздух с тихим свистом вырывается из его забитого носа. Парень ждёт, когда все вокруг его наконец покинут, чтобы остаться один на один со своими предрассудками и вибрирующей в висках болью. Вгрызться бы в этот кусок замороженного чего-то, чтобы сломать зубы и отвлечься от привкуса собственной крови во рту, но остаётся лишь терпеть. — Зачем ты это делаешь? — Тим сглатывает ком слизи в горле, моргает несколько раз и смотрит на автоматона, спокойно, почти безразлично, сидящего напротив. — Глупый вопрос. Чтобы ты жил, конечно же, — Дилан не меняется в лице, но выглядит мягче обычного, когда их взгляды пересекаются. Впервые нет никакого противостояния, только гнетущее из-за неизвестности спокойствие. — А если я не хочу? — это звучит так отчаянно, даже почти как робкая просьба. Хочется трактовать это как «не лезь ко мне», но звучит это как «убей меня».       Автоматон встаёт, отодвигает стул со скрежетом назад ногой, опирается руками о стол, нависает над прогибающейся под его весом поверхностью и смотрит собеседнику в глаза с некой нервозностью. «Захочешь», — читается в синих глазах. Он снова поправляет холод на лице Тима и недовольно бурчит: — Я сказал, держи вот тут, прямо под глазом. — Я понял. Понял…       Синяк под глазом почти фиолетовый, иссиня-чёрный, словно били не кулаком, а куском столетней арматуры. Но вроде как он почти не болит, вызывая лишь неприятное покалывание по всему лицу. Дилан берёт со стола бумажную салфетку и вытирает засохшую, почти почерневшую кровь с человеческого лица. Эмоции покинули тело и разум Тима окончательно в этот момент, оставив того самостоятельно разбираться с произошедшей ситуацией. Как он должен к этому относиться, если все чувства превратились в едкий ком слизи в горле? Мир повернулся к нему спиной, но его по какой-то причине слишком мягкий враг остаётся с ним рядом. «Это из-за тебя!» — обжигающе вертится на языке, но сказать не получается, ведь это будет самая наглая ложь, которую только можно озвучить, будучи буквально побитым.       Губы дрожат, ресницы слипаются от выступивших слёз, солёная жидкость жжёт рану на губах, с которых срывается очередной жалобный скулёж. Так не должно быть, сейчас не должно быть, это ещё одна жестокая выходка судьбы — реветь перед тем, к кому сердце переполнено ненавистью и отвержением. Тим слегка отворачивает голову, его спутанные волосы падают на вспотевший лоб, липнут к нему, а затем он утыкает нос в собственное плечо, словно так звуки рыданий не достигнут слухового модуля автоматона. — Всё нормально, — Дилан с тяжёлым вздохом опускается обратно на стул, вытягивает ноги под стол и скрещивает руки на груди, пряча нос в горловину толстовки и зевая. Он устал. — Я скоро уйду.       Он скоро уйдёт. «Он уйдёт?» — неожиданная мысль ранит стены подсознания Тима. Уйдёт из-за того, что ему противно? «Так и будет», — стены содрогаются, от них откалываются кирпичики, которые выкладывались в идеальную форму не один год. «Он точно будет смеяться», — снова, снова и снова. И рыданиям нет конца, да и неизвестно, где было начало. Как долго воет от боли его собственное израненное донельзя сердце? Это тоже, чёрт бы его побрал, неизвестно! И будто бы неизменно.       Слёзы превращаются в град, падающий на капот дорогой иномарки во дворе дешёвого спального района — неприятно, паршиво, почти показушно. Но так искренне. Стекая с губ на синий свитер, они смешиваются с остатками крови, которая стекла с ободранных изнутри щёк наружу. Кажется, его тошнит сгустками крови, и всё это льётся глубже, чем изо рта, глубже, чем из желудка. Оттуда, где не сможет залечить таблетка. Оттуда, где не залечит похмелье порошок полисорба.       Руки опускаются вниз, замороженный кусок мяса падает со звонким стуком на пол, напоминая Тиму его самого, а лицо спрятать некуда — всё равно видно. Эти треклятые механические глаза прожигают дыру на человеческом лице, щёки краснеют то ли от стыда, то ли от рыданий, а сердце сбивается с ритма.       Дилан поднимается, поправляет горловину толстовки и бесшумно подходит к содрогающемуся в муках телу. Ему почти не хочется этого делать. Почти. Не из отвращения — из незнания. Он понятия не имеет, что лучше сделать в такой ситуации, ведь он тут самый нежеланный, самый лишний. Кажется, Тиму было бы легче это пережить самому, нежели в компании груды металла.       Но все они трактуют друг друга слишком неверно, слишком ошибочно. — Ну всё, — Дилан вытягивает руку и почти небрежно обнимает человека за плечи, прижимая того к себе на уровне своего живота, — ты прекрасно знаешь, что не заслужил этого.       Не знает. Даже знает наоборот. — Они просто свора придурков, нашедшие в этом удовлетворение.       «А кто бы не нашёл?» — Посмотри на меня, — Дилан проводит рукой по своим волосам, поправляя те с лица назад, — о меня они сломали бы руки. К тебе полезли, потому что ты слабее. — Не очень утешительно, — Тим дёргает плечом, пытаясь согнать чужую руку, словно свору мошек. — Тебе просто нужно поплакать? — автоматон придвигает к себе близстоящий стул и садится рядом с собеседником, не убирая руки. — Плачь.       И всё внутри скручивается в узел, который вот-вот лопнет от напряжения, выпустив всё содержимое внутренностей наружу. Тима тошнит от спрятавшихся вглуби души эмоций, он пытается ухватить их призрачными руками, но они мечутся то в один угол подсознания, то в другой. Что-то содрогается на уровне грудной клетки, хрупкие руки тут же хватаются за ткань чёрной толстовки и сжимают её. Без ненависти и презрения — с мольбой. И Дилан откликается.       Автоматон сжимает дрожащие плечи, тянет напряжённое тело на себя, из-за чего Тим почти заваливается на собеседника. «Это ничего не меняет…» — бурчит тот в скомканную толстовку, зарывается в неё носом на уровне груди и позволяет сдавленным рыданиям превратиться в звонкие всхлипы и стоны. Дилан хлопает его по спине и гладит вдоль нескольких позвонков. — Ты разбудишь девочек, — синие глаза мечутся в разные стороны, пытаясь найти объект, на котором сфокусироваться. Тим поворачивает голову на бок и прожигает лицо собеседника щенячьим взглядом. — Но да, это не так уж и важно сейчас.       С губ почти слетает «спасибо», но приходится подавить этот порыв. Сейчас ничего не важно, но всё не так уж и плохо.