Уроборос

Когда Ло Бинхэ впервые позвали в бамбуковый дом, он подумал, что наконец-то показал себя достаточно хорошо, чтобы шизунь увидел его, и больше не проходил мимо Ло Бинхэ, как через воздуха, когда шизунь пинком отправлял его в грязь. Возможно, это был первый шаг в обучении ученика, проверка его решимости, и Ло Бинхэ наконец доказал свою состоятельность. Ло Бинхэ поспешил привести себя в надлежащий вид, сетуя на отсутствие чистых, неповрежденных одеяний, но они должны были подойти. Он надеялся, что шизунь будет снисходителен, ведь они оба знали, как Ло Бинхэ оказался в таком состоянии. Предвкушение и страх смешались в желудке Ло Бинхэ, пока он шел к бамбуковому домику. Только когда за ним захлопнулась дверь, заключив его в ловушку с человеком, чей ледяной взгляд никогда не ослабевал, страх взял верх, и Ло Бинхэ усомнился в своих надеждах. Инстинкты кричали ему, что нужно бежать, что перед ним зверь, более крупный и страшный, чем он может выдержать. Вместо этого Ло Бинхэ поклонился. Ягненок предстал перед волком, и у волка был пир.

***

Два шичэня спустя Ло Бинхэ сидел, положив голову на плечо Нин Инъин (это было крайне неподобающе, если бы их увидели, его бы выпороли, но он настолько нуждался в комфорте, чтобы рисковать), и пытался отмахнуться от взволнованных вопросов Нин Инъин о том, о чём они говорили и заинтересовался ли наконец-то шизунь в Ло Бинхэ. Ло Бинхэ подумал, не проявляет ли Шэнь Цинцю такой же интерес к Нин Инъин. Для нее, незамужней девушки, было бы ещё хуже, если бы её чистота была разрушена. Ему захотелось спросить. Но… она была младше его; если шизунь ещё не… как мог Ло Бинхэ рискнуть рассказать ей и разрушить её идиллическую мирную жизнь? И что она могла бы с этим поделать? И что они оба могут с этим поделать? Матери Ло Бинхэ больше нет, а единственным живым родственником Нин Инъин был тот самый дядя, который забрал деньги семьи и исчез. Как они могли уехать, если за пределами секты у них не было никакой жизни? Что толку пугать Нин Инъин возможным будущим, которое они не в силах предотвратить? Нет, думать о будущем было бесполезно. Ло Бинхэ позволил себе один день по-детски цепляться за своего единственного друга, в душе копя несправедливость и удивляясь, как почитаемый бессмертный мог так поступить.

***

У Ло Бинхэ было пять недель, чтобы сделать вид, что этого не произошло, прежде чем его снова позовут. Шизунь никогда бы не ждал так долго.

***

Наблюдение за окружающей обстановкой всегда было необходимо Ло Бинхэ для выживания, и на пике Цин Цзин это было так же верно, как и на улице. Как только Шэнь Цинцю начал вызывать его, внимание Ло Бинхэ приковалось к Шэнь Цинцю, отчаянно ища ответ, подсказку, хоть что-нибудь. Бесстрастное лицо шизуня мало что говорило, но даже для такого властного человека, как он, который только и делал, что безмятежно скрывался за изящным веером, его тело говорило за него. Шизунь, как заметил Ло Бинхэ, избегал прикосновений. Не только от Ло Бинхэ, но и от всех остальных (исключение составляла лишь Нин Инъин, которой Шэнь Цинцю часто позволял тянуть к себе руку, несмотря на то, что они оба знали, что лучше этого не делать. Сердце Ло Бинхэ при виде этого всегда замирало от страха за неё). Шизунь, казалось, не любил прикосновений никого больше, чем Ло Бинхэ, что не переставало приводить Ло Бинхэ в тихую ярость, когда Шэнь Цинцю пытался дотронуться до него. Шизунь развязывал на Ло Бинхэ одежду, чтобы не прикоснуться к его коже, а затем соединял их плоть в гораздо более интимном месте. Ло Бинхэ не знал, почему это вызывает у него больше обиды и стыд, чем что-либо другое. Покидая бамбуковый дом, он всегда жаждал человеческих прикосновений и напоминаний о том, что он — человек, а не блохастая шавка. Нин Инъин никогда не обращала внимания на его по-детски привязчивые настроения (иногда она даже радовалась им, пользуясь редкой возможностью уговорить его поиграть с ней, когда обычно его время было занято домашними работой и слабыми попытками совершенствования), но другие ученики были против. Тем не менее, ощущение тёплых рук Нин Инъин на его лице стоило того. В редких случаях она украдкой целовала его, улыбаясь, когда Ло Бинхэ постепенно краснел. Ло Бинхэ ещё не был настолько смел, чтобы украсть что-то взамен, но как же приятно было дарить ей что-то от себя. Какое облегчение, когда возлюбленный что-то отдает.

***

Шэнь Цинцю, размышлял Ло Бинхэ, свернувшись в сарае и не в силах уснуть, похоже, не слишком наслаждался тем, что делал с Ло Бинхэ. Это сбивало его с толку. На улицах он смутно догадывался, какие угрозы подстерегают молодых симпатичных мальчиков. Подразумевалось, что он всегда будет желанным, каким бы извращенным и опасным ни было это желание. Шизунь, был уверен Ло Бинхэ, не желал его. Шизунь никогда не хотел видеть Ло Бинхэ раздетым, никогда не затягивал с этим делом и редко смотрел на лицо Ло Бинхэ во время акта. Вопрос «почему?» всё настойчивее звучал в его голове. Шэнь Цинцю, судя по всему, ненавидел Ло Бинхэ. Шэнь Цинцю позволил шисюнам Ло Бинхэ издеваться над ним так, как, и он был уверен, Шэнь Цинцю никогда бы не позволил поступить ни одному другому ученику. Временами Шэнь Цинцю намекал, что Ло Бинхэ заслужил это, хотя Ло Бинхэ никогда не мог раскрыть проклятые недостатки внутри себя. Ло Бинхэ стало интересно, как он выглядит в глазах шизуня. Шэнь Цинцю любил называть его маленьким зверьком. Как Ло Бинхэ видел темное существо внутри Шэнь Цинцю, так и Шэнь Цинцю видел то же самое внутри него? Ло Бинхэ знал, что он мелочен и злопамятен, что он больше похож на Мин Фаня, чем на Нин Инъин, что он не может сравниться с лучшей подругой в доброте и отсутствии скрытых мотивов, но Ло Бинхэ не был монстром. Он не был похож на шизуня. В самые тяжелые ночи Ло Бинхэ снились кошмары о том, что именно Шэнь Цинцю видел в нём, чтобы вызвать такое презрение, такую уверенность, когда он орудовал дисциплинарной плетью. Ло Бинхэ хотелось найти эту часть себя и вырвать её, освободив себя. Он хотел быть хорошим. Он хотел быть тем, кем гордилась бы его мать. Он хотел лежать в общежитии учеников на настоящем чистом белье и крепко спать, потому что никогда не оставался наедине со своим шизунем. Когда Ло Бинхэ встретил Мэн Мо, он подумал, не это ли увидел в нём Шэнь Цинцю? Ло Бинхэ на мгновение задумался, не является ли его существование достаточным грехом, чтобы осудить его таким образом, но в жизни Ло Бинхэ слабость всегда была самым большим грехом. Ло Бинхэ погрузился в демоническое совершенствование.

***

— Цветок не сработал, — девушка, кажется, ее звали Цинь Ваньюэ, говорила на грани слез. Она выглядела жалкой, как приплод, который цепляется за мать, пытаясь удержать жизнь, даже зная о ее тщетности. — Мне очень жаль, — Ло Бинхэ сжал ее руку. Он понимал, что сидит неподобающе близко, формальности давно забыты, но какое это имело значение, когда жизнь девушки угасала? — Мне бы хотелось сделать для тебя больше. Цинь Ваньюэ покраснела и отвела глаза в сторону. — Есть еще кое-что, что мы могли бы попробовать. Ло Бинхэ быстро сообразил, что к чему. Ох. Представить, что его первый раз с женщиной будет здесь, на грязной земле, с девушкой, чье имя он едва знал… а как же его клятва, данная самому себе, посвятить себя Инъин? Чтобы их брачное ложе стало первым случаем, когда его тело по-настоящему познает другого? Но что ещё он мог сделать? Он не хотел допустить, чтобы эта невинная девушка вот так просто погибла, если в его силах хоть как-то помочь. Ставить собственные желания выше её жизни было бы… чудовищно. Ло Бинхэ снял с неё верхнюю одежду и осторожно, со знанием дела, которое он хотел бы изгнать из своего сознания, исцелил её от яда.

***

Стыд за то, что он предал Нин Инъин, уступал место преследующей его мысли о том, что он не получил удовольствия, не так, как ему говорили. Ло Бинхэ отделился от Цинь Ваньюэ и других учеников Хуаньхуа, как только убедился, что девушка находится в стабильном состоянии. Он говорил себе, что просто не любит её. С Инъин все было бы иначе.

***

Энергия Бездны лизала его пятки, раскаляясь так, что, казалось, обжигала душу, но не пронзала плоть. Ло Бинхэ не обращал внимания на ослепляющую боль от сломанной печати, раздробленную руку от питона-носорога или боль в каждой мышце тела. Он смотрел в глаза Шэнь Цинцю. — Шизунь. — сказал Ло Бинхэ, пробуя слово на вкус и гадая, не в последний ли раз оно прозвучало между ними, — что я сделал не так? — он не мог удержаться, чтобы не спросить об этом, когда не было никаких шансов, что ситуация станет еще хуже. — Это была ошибка этого мастера, что он принял зверя, — его жесткий взгляд говорил Ло Бинхэ, что этого следовало ожидать, что Ло Бинхэ заслужил. Меч Шэнь Цинцю прижал Ло Бинхэ к уступу, не желая даже подтолкнуть его своей рукой. Падая, Ло Бинхэ задумался, а был ли вообще смысл пытаться.

***

Бездна соскребла его. Она разорвала все мягкие слои, которыми Ло Бинхэ обволакивал это сплетенное внутри себя существо, и разбила все добрые, хрупкие частички его сердца, сохраненные лишь нежными руками людей, которые больше не могли до него дотянуться. Он стал существом жестоким, ведь именно этого требовала от него Бездна. Он разрывал существ голыми руками, ведь у него не было оружия. Он ходил босиком, с мозолями на ступнях, потому что истертые подошвы его обуви недолго продержались в миазматическом, вечно меняющемся, вечно разрушительном адском мире, в котором он оказался заперт. К тому времени, когда Ло Бинхэ обхватил рукой рукоять Синь Мо, он уже не узнавал себя. Когда печать была сломана, прилив силы подсказал ему, что это его судьба. Ло Бинхэ прорубил портал, с первой же попытки добившись успеха, и вышел наружу, оставив все бесполезные части себя в черных землях Бесконечной Бездны.

***

К сексу, как узнал Ло Бинхэ, в Царстве Демонов относились совсем по-другому. Это было вполне логично, ведь Царство Демонов изобиловало ядами — от растений до существ и самой воды во многих местах. В отличие от человеческого царства, где культиваторы и алхимики кропотливо искали уникальное лекарство от каждого яда, с которым кто-то мог столкнуться, демонические культиваторы были склонны полагаться на двойное совершенствование, как на универсальное лекарство. Если оно не помогало, яд часто объявляли неизлечимым. Вскоре после побега из Бездны, когда группа суккубов заманила его в свое логово, Бинхэ узнал, что его наследие делает двойное совершенствование настоящим универсальным лекарством, как бы наделяя своего партнера иммунитетом на короткое время. Но от этого не менее тревожно было видеть, как дева, корчащаяся от боли, умоляла его взять её, отчаянно желая не его, а хоть какого-то избавления от боли. Она даже не подумала назвать свое имя или спросить его, пока они лежали обнаженные на мягком мху. Ло Бинхэ всё равно предложил ей выйти за него замуж, как только он стабилизирует ситуацию на своей территории, как он делал это с каждой женщиной, которая не пыталась убить его в послевкусии. Он все еще не мог смириться с тем, как легкомысленно демонические девы относились к своей чистоте, и в глубине души надеялся, что одна из них полюбит его так, как он того желал. Его прежняя решимость ждать возлюбленную исчезла: Ло Бинхэ не мог представить себе ни Нин Инъин, ни одну из девушек-людей, которые когда-то взывали к его сердцу, по-настоящему любящими его, как сейчас. Когда он встретил её в следующий раз, он был замаскирован под человека и находился в глубоком заговоре, чтобы проникнуть во дворец Хуаньхуа. Как и его маскировка, которая заставляла его когти глубоко впиваться в кожу и заставляла его чесаться от беспокойной энергии, когда его демоническое совершенствование копилось внутри него, её любовь больше не подходила ему: как одежда, сделанная для ребенка, не способного охватить плечи императора.

***

— Инъин, я знаю, об этом, наверное, трудно говорить, — осторожно начал Ло Бинхэ однажды вечером, присев на край кровати. Он понимал, что правильнее всего было бы обхватить её мягкое и измученное тело, но после первого раза, после полового акта он больше не мог притворяться, что ему так тепло, даже с ней. Его жены молча смирились с этим. — А-Ло? — Ло Бинхэ не знал, успокаивает ли его это прозвище или раздражает, напоминая о давно умершем мальчике. — Шизунь… очень любил Инъин, — Ло Бинхэ наблюдал за чередой эмоций на ее лице, слишком быстрых, чтобы определить их, пока они не остановились на настороженности: настороженность к Ло Бинхэ. Еще одна капля к бурлящим волнам гнева, бьющим по его черепу, едва утихшим после секса, теперь снова требующим его внимания. Ло Бинхэ не уступал. — Я знаю, что шизунь совершил много проступков, — проступков; как будто Шэнь Цинцю был непослушным ребенком. Руки Ло Бинхэ крепко вцепились в край кровати. Нин Инъин смотрела на свои колени, ничего не понимая, как это часто бывало. — Больше всего против а-Ло. Я не намерена вмешиваться в его суд. — Вмешиваться… я хотел спросить, что этот человек сделал с тобой. Она лишь моргнула на это. — Шизунь никогда не обижал меня, — её казуистическая убежденность поразила его. — Но его действия были неуместны — все те случаи, когда он уводил тебя одну в комнату или в карету, разве он не проявлял вольности… — Что? — Нин Инъин покраснела. — Нет! А-Ло, какими бы ни были недостатки этого человека, он никогда бы не стал. Я знаю, что он любит меня, но слухи — это просто чушь, он никогда не обижал ни меня, ни других шимэй и шицзе подобным образом! — её защита неистова и непоколебима. — Он был мне, как отец… — она подняла глаза и, увидев выражение лица Ло Бинхэ, замолчала. Ло Бинхэ встал. Он открыл рот, ожидая, что вот-вот придет оправдание, как это часто бывает с правильными словами, но ничего не вышло. Он молча удалился, уже остыв по другую сторону кровати Нин Инъин. Оставшись один в своих покоях, Ло Бинхэ зашагал, держа руку на мече. И он, и Синь Мо были полны беспокойной энергии. Шэнь Цинцю не нарушал покой Нин Инъин, как это делал с Ло Бинхэ, и ни одна из учениц, насколько ей было известно, тоже не была тронута. Насколько мог судить Ло Бинхэ, Шэнь Цинцю никогда и ни с кем не поступал подобным образом. Ло Бинхэ никогда не чувствовал себя таким чудовищем, как в тот момент, когда осознал это, и был возмущен этим одиночеством.

***

Ло Бинхэ не мог вынести прямого столкновения со своим шизунем, его грызла звериная ярость. Он боялся выглядеть никчемным и жалким, боялся потерять контроль над собой, позволить ему умереть легкой смертью, прежде чем Ло Бинхэ будет готов отпустить его. Вместо этого Ло Бинхэ решил проникнуть в его разум в поисках ответов. Ло Бинхэ потребовался целый шичэнь, чтобы успокоить свой разум настолько, чтобы уснуть; он сжимал в руке Синь Мо, чтобы подавить страх, который не мог назвать. Ло Бинхэ вошел в сон Шэнь Цинцю, ожидая, что ему придется столкнуться с трудностями. Ло Бинхэ потратил годы на то, чтобы научиться приводить сны могущественных демонов и культиваторов в угодные ему формы, и Ло Бинхэ был готов к тому, что сны Шэнь Цинцю окажутся такими же неподатливыми и непоколебимыми, как и он сам. Вместо этого Ло Бинхэ не столько проскользнул сквозь защиту Шэнь Цинцю, сколько оказался в хорошо обставленном кабинете — Ло Бинхэ определил бы его, как дом мелкого дворянина с четко прорисованными линиями повторяющегося сна. Хотя, судя по выцветшим краям и потерянным со временем деталям, Шэнь Цинцю недавно видел сон. Наконец, взгляд Ло Бинхэ упал на низкий стол в центре комнаты, за которым сидел маленький, тощий и покрытый синяками мальчик, запертый в комнате с чудовищем. Впившись когтями в сон Шэнь Цинцю, Ло Бинхэ начал различать отпечатки памяти, размазанные по сну. Ло Бинхэ чувствовал страх, стыд и, прежде всего, жгучую ненависть, которая поглощала Шэнь Цинцю слишком основательно, чтобы быть выдумкой его собственного разума. Именно так или примерно так всё и было в реальности. Ло Бинхэ наблюдал за тем, как юноша с уверенностью тигра, которому с рождения приносят добычу, прижимает мальчика к столу. Его блуждающие руки были слишком хорошо знакомы Ло Бинхэ, как пульсация, отражающаяся от времени: действия юноши доходили до Ло Бинхэ даже тогда, когда они еще не были знакомы. Знакомые зелёные глаза раба горели такими эмоциями, каких Ло Бинхэ никогда не видел, и он повернул голову, чтобы скрыть от хозяина убийственное выражение лица. У Ло Бинхэ сжалось горло, и он поспешно одернул сон, перебрасывая его в другую форму, не заботясь о том, какой она станет, лишь бы её не было, лишь бы не было необходимости исследовать едкое чувство. Ло Бинхэ открыл глаза: мальчик-раб, повзрослевший и испачканный кровью, грубо раз за разом вонзал меч в человека, который, вероятно, умер после третьего удара. Ло Бинхэ наблюдал за этим дольше, прислушиваясь к неровному дыханию мальчика и его остекленевшим глазам. Он полагал, что наблюдает первое из хронических отклонений ци Шэнь Цинцю. В конце концов, за дверью послышались голоса, и взгляд мальчика заострился. Он сломал замок и выбежал за дверь, оставив Ло Бинхэ наедине с трупом и все более отдаленными звуками стали о плоть. Ло Бинхэ взглянул на труп. Хотя туловище превратилось в фарш, остальные части были почти целы. Ло Бинхэ удивился, как быстро шизунь позволил ему умереть. Ло Бинхэ подумал, не пожалел ли Шэнь Цинцю об этом; он и сам знал, что не позволит Шэнь Цинцю уйти, пока не будет полностью удовлетворен. Когда глаза Ло Бинхэ добрались до лица мертвеца, он отогнал размытость сна, чтобы заметить сходство с Цю Хайтан, подтвердив свои подозрения. Как много знала Цю Хайтан? Была ли она невинна, как Нин Инъин, или же лгала до сих пор, чтобы защитить репутацию своей семьи? Возможно, он заглянет в её мысли в другой раз. А пока Ло Бинхэ стоял и смотрел на тело, размышляя, стоит ли ему ненавидеть этого мертвеца, пока Шэнь Цинцю не удалился от комнаты достаточно далеко, чтобы она не исчезла из сна, рассыпавшись в небытие.

***

— Вижу, даже мой собственный разум не защищен от тебя, демон, — сплюнул Шэнь Цинцю. Ло Бинхэ был неаккуратен, слишком рассеян, чтобы как следует замести следы. Неудивительно, что лорд пика Цин Цзин заметил это. По крайней мере, это избавляло Ло Бинхэ от необходимости пересказывать свои открытия. — Почему? — Ло Бинхэ не нужно было больше ничего говорить, Шэнь Цинцю знал, о чем он спрашивает, даже ожидал этого вопроса. Шэнь Цинцю долго смотрел на него, его хмурый взгляд сменился чем-то более задумчивым. Ло Бинхэ почти решил, что Шэнь Цинцю не собирается ему отвечать, но прежде чем он успел высказать свою угрозу, Шэнь Цинцю ответил. — Поверишь ли ты мне, если я скажу, что это помогает мне спать по ночам? — его голос был пустым и лишенным стыда, как и голос Ло Бинхэ, который когда-то был погребен под позором поступков Шэнь Цинцю. Ло Бинхэ не чувствовал, что бросается на него, не хотел прибегать к откровенному насилию, пока Шэнь Цинцю не осудили перед всем цзянху и не спустили на землю с такой безупречной процедурой и неопровержимыми доказательствами, что никто не мог усомниться в гнусности обвиняемого. Он не хотел поднимать руку на Шэнь Цинцю, пока тот не почувствует себя такой же никчемной личинкой, как и Ло Бинхэ, но Ло Бинхэ был диким животным, которого еще никто не смог усмирить, Синь Мо кричал в его голове, и Ло Бинхэ просто хотел убить. Ло Бинхэ даже не наслаждался тем, как его руки обхватили горло шизуня, его собственный пульс и неровное дыхание преобладали над всеми остальными ощущениями. Только когда Шэнь Цинцю заговорил слабым, хриплым дыханием, Ло Бинхэ вернулся к себе. — Я знал… — у Шэнь Цинцю перехватило дыхание и горло, и он прохрипел: — …что ты чудовище, с того самого дня, как пришел на мой пик. Ло Бинхэ захотелось сжать руки посильнее, свернуть шею, оторвать голову, но он отдернул себя. Шэнь Цинцю не заслуживал быстрой и легкой смерти, он вообще не заслуживал смерти, пока Ло Бинхэ не будет удовлетворен. — Меня сформировала рука шизуня. Ло Бинхэ наконец встретился взглядом с глазами Шэнь Цинцю, и в его взгляде отразились ненависть, веселье и мрачное удовлетворение от того, что он погубил еще одну танцующую душу, отчего внутри Ло Бинхэ что-то щелкнуло, ослабив последние остатки сдержанности. Ло Бинхэ вдруг с уверенностью понял, как лучше всего заставить Шэнь Цинцю страдать в этот момент. Он разорвал на мужчине одежду, отбросив ее, и впервые коснулся тела Шэнь Цинцю без всяких барьеров, соединив их плоть.

***

Когда глубокая часть его души, наконец, почувствовала тёмное насыщение, успокоилась и затихла так, как никогда прежде, Ло Бинхэ почувствовал, что впервые понимает своего шизуня.