Раствориться в пыли

      Поразительно.       Бомгю держит зрительный контакт, прерываемый разве что редкими проходящими мимо людьми. Их разделяет приличное расстояние, если считать в шагах — двадцатка точно наберётся, но Ёнджун почти уверен, что слышит чужое насупленное дыхание даже здесь, у бильярдного стола. Но Бомгю, нужно признать, держится равнодушно, почти профессионально, единственное, что могло бы его подвести — пристальный взгляд в упор через весь зал, словно он увидел худшего врага, просто выбравшись к барной стойке. За виски сауэр. Или бокал с чем он там так судорожно сжимает тонкими пальцами.       Может, картинку лишь дорисовывает разгорячённое воображение, добавляет всё больше эффектных деталей, но вот уже Бомгю не просто плавно отворачивается к бармену, обсуждая, однозначно, что-то рутинное и пустое, а отворачивается с лёгкой нервозностью. Скрывает за показательным спокойствием шок.       Будь на месте Ёнджуна хоть кто-либо другой, кто знает Бомгю чуть меньше, он легко поддался бы актёрству и нелепой маскировке, которую даже маскировкой назвать было бы оскорбительно.       Во-первых, Бомгю ни за что не надел бы очки подобной оправы. Постоянно сползающие на нос, из-за чего их приходится непозволительно множество раз поправлять кончиками пальцев, с чёрными широкими дужками — господи, это точно тот Бомгю, который дрался с родителями в салоне, буквально вгрызался в чужую руку только для того, чтобы ему подобрали определённую подходящую оправу?       Во-вторых, белый пластырь на носу. Хотя, в неустойчивость на ногах Ёнджун ещё способен поверить.       Ёнджун на короткое время возвращает внимание на кий в своих руках, лишь для того чтобы отложить его в сторону. Решение принято. Кажется, ему тоже не терпится пообсуждать что-то рутинное и пустое.       Он пересекает эти двадцать шагов, морщась от тихой музыки, почти не слышной за разговорами и громкими звуковыми эффектами из аркадного зала — но тем не менее, достаточной, чтобы жужжать где-то на фоне и действовать на нервы. Как только Ёнджун касается барной стойки пальцами, чтобы привлечь чужое внимание, сразу чувствуется смена атмосферы — разговоры из бильярдной зоны, что так отвлекали и не позволяли сосредоточиться затихают, а им на смену приходит расслабляющая музыка и терпкий запах ванили.       Бармен только кивает, отмечая, что видит нового гостя и готов откликнуться на любую фразу, а Бомгю скользит взглядом по чужим пальцам, касающимся стола и возвращается к своим виски сауэр. Ёнджун не отводит глаз от его ресниц ещё некоторое время, отпуская себя и разрешая вдоволь насмотреться на того, кого не видел больше двух лет.       — Могу я узнать ваше имя? — его тон звучит мягче, чем обычно. Всему виной вечер буднего дня и всему виной Чхве Бомгю, хотя признавать это не стоит.       Если провести пальцами между чернильными буквами и упрямо постараться прочесть белые промежутки, эта фраза значит прямое: «Бомгю, какого чёрта ты здесь делаешь?»       — Мы знакомы?       И Бомгю достаточно хорошо знает его, чтобы чувствовать подтекст. Нет, не так. Весь подтекст, определённо, он чувствовал ещё тогда, когда Ёнджун пересекал зал, чтобы поговорить.       А сейчас просто делает то, что у него получается лучше всего — упрямится и разыгрывает спектакль.       — Странно, — Ёнджун тянёт это демонстративно-задумчиво, — я уверен, что знаю о вас всё. Вплоть до имён людей, которых не стоит упоминать в вашем присутствии, иначе вы начинаете бросаться вещами и хмурить брови. Вот как сейчас.       Бомгю косится на указывающий на него палец, и возвращает взгляд на Ёнджуна. И снова косится на палец.       — Вы меня с кем-то путаете.       В его тоне есть какой-то раздражающий и надменный флёр, который впору списать на банальное изменение в характере — всё же, они не виделись продолжительное время, и чёрт его разбери, что в жизни Бомгю могло за это время произойти. Что-то, что теперь заставляет закатывать глаза каждый раз, когда тот открывает рот.       Но Ёнджуну всё же хочется надеяться, что это просто часть нелепого образа. В ином случае, коммуникация с Бомгю поднимется со ступеньки «невозможно» до «катастрофически невозможно».       — Да? В таком случае, можно, всё же, узнать ваше имя?       Бомгю тяжело вздыхает, видимо, по-настоящему размышляя, стоит это того или нет. Ёнджун заведомо чувствует себя победителем, замечая в чужой реакции смягчение.       — Чарльз, — выдаёт тот совершенно серьёзно.       Где-то с три года назад Бомгю выиграл зачёт в камень-ножницы-бумага у преподавателя по философии, а теперь его зовут Чарльз, и он ходит в белоснежной рубашке.       Не то, чтобы Чарльзы не могут выиграть в камень-ножницы-бумага. Просто до утра прошататься по заброшке, заведомо потянув с собой своего парня, поспать минут десять на чужом плече, пока они едут в метро и после этого (только после этого!) разговориться с преподавателем, чтобы он выдал всю свою предысторию и согласился сыграть на зачёт может только Чхве Бомгю. И никто другой.       — Что смешного? — он говорит с еле прослеживающейся силой в голосе, хотя упрямо пытается выглядеть умиротворённо. Допивает залпом виски и морщится, снова поправляет съехавшие на нос очки.       — Нет, просто, — Ёнджун готов поклясться, что всё вокруг начинает сверкать тёплыми искорками: деревянная поверхность барной стойки, подвески стеклянной люстры над головой и даже кончики растрёпанных волос Бомгю, который отчего-то продолжает строить из себя какого-то Чарльза, — вспомнил кое-кого. Я уверен, вы его не знаете.       Бомгю кидает один из своих сдержанно-обиженных взглядов, которые сложно проследить и из-за очков с этими решительно ужасными дужками, и из-за того, что он и вправду оказался единственным из всех знакомых Ёнджуна профессионалом в демонстрации смешанных эмоций: вот сейчас он, кажется, просто с вежливостью равнодушно стреляет глазками, а ты почему-то уверен, что в его голове тебя разделали с особой жестокостью. Впрочем, в этом и «прелесть», как он сам отзывается с придыханием и доводящей гордостью, этого взгляда.       — А вы… — уточняет имя из всё такой же вежливости, видимо, на ходу придумывая, что он собирается сказать, и пусто проводит пальцем по поверхности барной стойки, только нервируя бармена, который теперь чуть менее уверен, всё ли он протёр после предыдущего гостя.       — Ёнджун.       — Ён.       Словно проходится вилкой по слуху и по коже — с протяжным скрежетом и треском чего-то электрического, старой лампы, снова зажжённой спустя продолжительное время, пока она пылилась в кладовой и вспоминали о ней разве что на рождество под случайные ностальгические мелодрамы или в даты, тоже почему-то отмеченные в дешёвом настольном календарике. В итоге всё равно чаще, чем хотелось бы.       — Ёнджун, — поправляет даже не задумываясь, как сделал бы это с любым человеком, почему-то решившим поиграть в близость и не использовать больше половины букв в его имени. За исключением того, что вот она, ключевая причина всех этих многочисленных исправлений окружающих людей, сидит и почему-то слегка щурится, довольная чужой принципиальностью.       — Ён.       — …Джун.       — Джун?       Верните Ёнджуна на те пару лет назад, он готов в этот раз самостоятельно разорвать все возможные связи или мостики, которые могут привести его к Бомгю. Но у него в запасе есть что-то настолько же банальное, что легко использовать как очевидную месть.       — Медвежонок.       Ёнджуна тянут вглубь зала.

***

      Бомгю тащит его за край рубашки, из-за чего-то схватившись только за ткань рукава, возможно, планируя невзначай его порвать, если Ёнджун рискнёт не поддаться и не идти следом. Они покидают залы, ступают на жёсткий тёмно-зелёный ковёр и атмосфера значительно меняется во второй раз за этот вечер, стоит только медленно прикрыть дверь. По всему коридору вдоль стены стоят геридоны с яркими цветами в светлых вазочках, а под потолком, аккурат под плинтусом, можно заметить маленькие нарисованные звёздочки. Если присмотреться и прищуриться достаточным образом, чтобы не спутать их с заурядными точками.       И всё ещё эти люстры…       — Послушай, — Бомгю всё равно понижает тон голоса, даже после того как внимательно осмотрелся. Наконец отцепляется от рукава, — в моём сегодняшнем бинго не было «Встретить бывшего и попытаться его придушить»…       Он запинается и в итоге принимает решение задать вопрос невербально: молча сверлит взглядом, явно требуя объяснений. Что-то в стиле «что ты тут забыл?» или «почему ты всё ещё здесь?» — Ёнджун не может решить, что конкретно тот подразумевает под своим недовольным морганием.       Но с таким Бомгю иметь дело куда проще.       — Что за спектакль?       Ёнджун не знает, почему продолжает настойчиво интересоваться, лезть в это и неторопливо выводить Бомгю из себя. Хочется оправдаться тем, что они просто не виделись катастрофично долго по меркам просмотренных выпусков утренних шоу, но как бы причина не оказалась куда очевиднее и приторнее. Потому хочется игнорировать её как можно дольше.       Они просто давно не виделись.       Именно поэтому.       Не потому, что сердце всё продолжает словно искриться, каждый раз, когда Бомгю произносит краткую форму имени.       — Я понятия не имею, кто такой Чарльз и чем он это заслужил, — добавляет, перебивая собственный ход мыслей и аккуратно касается оправы чужих очков, поправляя снова съехавшее на переносицу, — но глядя на тебя…       — Это всё не твоё дело, Ён.       С выдохом. Ёнджуну иррационально хочется прямо сейчас сходить и купить лотерейный билетик, потому что он считает выдающейся удачей, манной небесной, то, что он снова это слышит. Раньше это заставляло его терпеливо выдыхать и нетерпеливо закатывать глаза, но он и понятия не имел, что будет скучать по чему-то настолько раздражающему.       «Ён». Не просто «Ён», а «Ён» в обиженном низком тембре, с подтекстом упрямства и лёгким флёром отрешённости. Некоторые вещи и вправду не меняются.       Долгое молчание со стороны собеседника, видимо, начинает напрягать, если судить по неловкому взгляду Бомгю и искренней попытке поддержать тот же несокрушимый образ, который отчётливо рассыпался две минуты назад, в момент произнесённого «медвежонок». Ёнджун слабо наклоняет голову в бок, не отводя глаз от того, как Бомгю пытается состроить раздражение.       — Твои действия настолько всё усложнили, что я даже не знаю, справлюсь ли… — Бомгю прикладывает руку к сердцу, а после хмурится и зачем-то повторяет одну и ту же мысль. — Ты всё усложняешь. Тебе просто не стоило появляться здесь сегодня.       — Ну прости, из-за чего-то именно сегодня радио, настроенное на твой мыслительный поток начало барахлить.       Ёнджун язвит, пусть и не скрывает слабое чувство облегчения, ведущее его через весь диалог и активно уговаривающее не злиться слишком сильно, потому он только закатывает глаза, когда Бомгю снова бормочет что-то в своём обиженном тоне:       — В этом и есть основная твоя проблема, — оглядывается, концентрируясь уже в меньшей степени на разговоре, в большей на нарастающем шуме за дверью. Уже не привычной смеси звуковых эффектов аркадного зала и джазового аккомпанемента из зон отдыха, а чего-то, кажется, чуть более тревожащего.       Люди начали разговаривать громче.       — В том, что я не читаю твои мысли? — Ёнджуну хочется открыть дверь и проверить, всё ли в норме, но отчего-то он продолжает пререкаться с Бомгю. — Не знаю, мне стоит извиниться за это?       Когда он возвращает взгляд на Бомгю, чувство лёгкой тревоги на кончиках пальцев переходит во что-то более серьёзное, стоит только всмотреться в чужое немного нервное выражение лица.       Бомгю молчит. Некоторое время.       А после выдыхает, словно принявший какое-то важное решение.

***

      — Ты же не совершаешь что-то незаконное?       Ёнджун, всё же, задаёт вопрос, крутящийся в мыслях с самого начала вечера. Он следует за Бомгю вниз по лестнице, поражаясь, как вольготно тот выглядит — прошло всего пару минут, а от нервности, кажется, уже не осталось даже ряби на воде. Бомгю небрежно напевает что-то произвольное и медлит на лестничной площадке, у одного из огромных зеркал в пол, а Ёнджун видит свой скептический взгляд в отражении.       — А что, ты уйдёшь, в таком случае? — тянет беспечным тоном и наконец отвлекается от внимательного поправления своих волос, словно это бы помогло больше, чем на полминуты. Оборачивается на Ёнджуна, слабо щурясь. — Выход вверх, прямо и налево.       — Гю, я просто о том, что мне было бы приятно знать, во что именно я ввязываюсь в данный момент. — Когда он делает последние шаги по ступенькам вниз, они раздаются донельзя громко и глухо, в полной тишине этажей. — Мои предположения меня не совсем устраивают, изволишь ли ты внести ясность своей раздражающе-елейной манерой речи?       Ёнджун намеренно использует до ужаса вежливые формулировки и растягивает губы в улыбке, когда Бомгю на это морщится.       — Просто плыви по течению. Мне показалось, что будет весело, если добавить в план элемент импровизации. Но у меня вопрос: может ли этот элемент импровизации стоять хотя бы на пару шагов не так близко?       Ёнджун намеренно делает ещё один шаг ближе, но останавливается на этом, просто желая поупрямиться, но это окупается намного сильнее, чем он предполагал — Бомгю раздражённо закатывает глаза и отступает.       — Так что-то незаконное?       Его голос звучит вкрадчиво, практически спокойно, если не считать лёгкую тревогу и совершенно неподходящее к этой тревоге веселье, просачивающееся сквозь слова.       Бомгю упирается спиной в зеркальную поверхность.       — Некоторое время, — облизывает губы, запинаясь, — я прожил в Оттаве. Я не уверен, насчёт Флоридского законодательства, я не могу утверждать, законно что-либо или нет, знаешь, всё будто из головы вылетело.       Бомгю специально увиливает от ответа, добавляя настолько много деталей, насколько может и немного жестикулируя.       К сожалению, Ёнджун умеет проводить простейшие вычисления.       — Гю, я уверен, уголовный кодекс Канады мало чем отличается от Флоридского насчёт ограблений, — Ёнджун слабо наклоняет голову в бок, всматриваясь в чужое лицо. — Я просто хочу убедиться, что ты потратил достаточно времени, чтобы принять это решение.       Бомгю Ёнджуну запомнился именно таким: импульсивным, способным на случайные решения, пусть и приводящие его к более-менее нужному результату, но терпящие сильные последствия и долгую эмоциональную нагрузку. Однако последнее, что Ёнджун хотел бы сейчас совершать — это судить нынешнего Бомгю по старому.       Они не виделись около двух лет.       Нет, Ёнджун не считал.       Конечно, Бомгю изменился. Это можно рассудить хотя бы по тому, как он сейчас смотрит— его взгляд почему-то полон уверенности и на кончиках ресниц скапливается слабая тревога. Хочется спросить, откуда всё это взялось, но Ёнджун откладывает этот диалог на более подходящую спокойную обстановку.       И почему-то при этом взгляде в душе снова вспыхивает чувство беспокойства.       — Так ты поможешь мне? — Вместо внятного ответа, Бомгю выглядит чуть менее решительно и спрашивает что-то подобное. Ёнджуну хочется съязвить.       — Я уже здесь, разве нет?       Но это получается куда менее раздражительно, чем обычно. Наоборот поразительно мягко и с тяжёлым выдохом.       — Ты и вправду изменился. — Бомгю снова сверкает глазами и усмехается, видимо, тоже находя это изменение в поведении забавным. — Куда же делись твои слащавые фразочки, от которых меня выворачивало каждый раз, Ён?       А «Ёна», если вы хотите знать, каждый раз выворачивает от «Ён».       — Медвежонок хочет услышать что-то слащавое? — Ёнджун делает ещё один шаг вперёд.       — Нет, ни за что, это была шутка, таймаут.       — Например…       — Да какой «например»!       — Например, — повторяет Ёнджун уже с большим акцентом на этом слове и настойчивостью закончить фразу, мягко опирается рукой на зеркальную поверхность и не отводит внимательного взгляда от Бомгю, проявляющего предельный интерес в рассматривании пятен на стене сбоку, — твоя маскировка изначально не сработала, потому что ты за эти два года так и не сменил свой парфюм, очаровательный.       Бомгю слабо дует губы на это замечание, но скорее — на последнее слово в реплике, и краем глаза рассматривает чужие черты лица.       Свет коротко моргает и Бомгю резко отодвигается.