Очарование

      Высочились башни до самого тёмного тумана, мягко подсвечивая очаровательную дымку, будто от скуренной трубки с душистым, нежным табаком. Поднимались выше головы — и он поднимал выше голову, чтобы достать их после своими перстнями, такими чистыми, что в них Париж был на ладони. Объятый тёплым флëром тёмной загадки и рыжих, пламенных намёков на искры и бури зажжëнных эмоций, что магмой струились вдоль погоняемых коридорами ветра улиц. Обняло их самих тепло нагретого камня, что жаром поднималось с ухоженных дорог, и странный порыв заставлял уже схватить собственные предплечья — закружиться, взлететь и осесть на плечах гаргульий собора Божьей Матери. Ночное, непреодолимое очарование, льющейся песней из окон и обвивающее Эйфелевую башню, до самого верха, до самого взлёта и громоздкого падения.       Подобные глубокие и плотные сумраки насылали покой и страстное вовлечение в льющуюся жизнь средь таинственных, но все ещё необъятных огней и зданий, не лишённых исторического и модернического изыска, и ведь он с таким трепетом и жадностью знаний пытался угадать почерк архитектора, смешав совершенно всё — барокко, готику и ар нуво, возвышающиеся Ренессанс и Возрождение, волшебный романтизм с отсеянным классицизмом. Его речи сами пылали юной романтичной лирикой, он пытался повторить истинное французское грассирование и пение — ах, это пение, — и слышал тихий смех на низких тонах с характерной трескучестью, но ему этот смех казался бархатом среди матерчатости. Он заставлял его трепетать.       В их номере стоял пряный запах чего-то давно природнившегося и при этом нового, пахло греющим теплом, что сильнее дразнило вино в бокалах. Темнота высоких потолков роднила с высокой лирикой этого города и затылком Эйфелевой башни, на которую осел туман. Даже не туман — шлейф, какой всегда вытекал из больших окон вместе с мыслями, восхищенными мыслями, снятыми с губ. Он не брал в рот сигарет и не собирался, испытывая отвращение к стойкой горечи, но когда передвинулась граница...       — Рустам.       Грудь снова стеснило волнение, провалилось ниже под рёбра. Его глаза всё ещё поглощали рыжие улицы света среди тяжёлой тьмы, когда грубоватые, цепкие, но довольно ловкие пальцы накрыли плечо. Они могли забраться глубже — к сердцу, — и с особой силой стиснуть его там, чтобы Рустам почувствовал. Но там, в груди, не отцвел ещё будоражащий трепет, присущий интриге — ему не нужно, но ему волнительно до мелкий дрожащих мурашек.       Лёгкая, но очень ласковая прохлада гуляет в ушах, в волосах и в белесых занавесках, поднимая, как подолы платий, раздувая, как свадебную фату. Ощущается всё тем же шлейфом, лёгким мазком мягкой кистью, город изнутри светится тёмной, будто готичной эстетичностью, но не холодной стали, а скорее приятным уютным пламенем, что слаб, но горяч. И шея у него тоже пылает жаром.       — Рустам, — личное, неприкосновенное имя на неродном чужим устам фарси было принято с особой любовью в свою душу. Особым мёдом мазалась она, когда родной бархатистый баритон с немного рычащим треском касался его родного и неотъемлемого, что буквально сплетало чужие слова с чужой душой. Его очи также были в сладком меду, когда рассеянный свет Луны-лампы и тысячи свечей у их ног рисовал чужие острые скулы и выточенный подбородок такими же плавными, лёгкими мазками, сочетая блеск серебристых глаз со жгучими вихрами. Приоткрылись свои слегка налившиеся цветом губы, словно поспевшие. И снова смех: — Дорогой мой, ну разве так можно? Ты совсем не знаешь меры.       Да... Да, отчего-то Рустаму действительно казалось, что это так. Это безусловно врождённое чувство незнакомо, пускай и пыталось достигаться, хотелось завоевать его, чтобы не думать более. Ответственность ломила плечи, но тяжелее легло на душу, когда удавка порой душит до слез, а шаханшах должен со всей честью повиноваться. Странное чувство, отнюдь, даже противоречащее, но ещё ни один царь царей себе не принадлежал. Тот, кто действительно свободен, не следя за стрелками на часах, превращается в самодура. Он боялся оступиться, ведь там, за изгородью, свобода, но одурманивающая. Она мнимая, ведь не принесёт абсолютного счастья. Или же...              — Европа очаровательна, — глупенькая улыбочка ползёт по налитым вином губам, он приподнимает грудь, но будто забывает, как дышать. Он раскидывает неоднозначные слова, предательства иль любви, совершенно неважно, но предательства кого и любви к кому? Более изнеженные пальцы плавно ловят крепкое костяное запястье, притрагиваясь к сожжённой солнцем и войной коже. Рустам будто создан для таких мест — он дышит лёгким навеянным цветом подкрадывающегося лета, когда уезжает; бурей песочного золота, когда приезжает; он наследный и уполномоченный, он — самый многогранный из неограненных перстней на его пальцах. На его веку были пьющие кровь, и он воспитывал в себе уверенность со становления полноправным шахом, но почему-то рвался внутри от противоречий, подчиняясь, но не принимая полностью собственный трепет. Ему страшно, но ему любопытно и желанно.       — Есть такое, — Азриэль слабо ухмыляется, легко вырывая запястье из почти безвольной хватки и уводя наполовину опустошённый бокал подальше от жадных глаз и носа. Тёмные воды всё ещё заманчиво облизывали гладкие стенки, качаясь из стороны в сторону. — Эй, — ногти впитываются в жилистую плоть, прощупывая змеистые вены. В нём будто проснулся охотничий инстинкт настоящего золотого царского льва, но не ради выживаний, а ради свободного удовольствия. Тело сильнее горячило рассудок. — Эй-эй, придержи коней. Тебе утром ещё надо побыть немного лицом персидского наследства, а потом уже можешь стать пьяной свиньёй.       Рустам роняет руки, как и разводятся брови от мелкого и меткого подпочечного укола, прямо туда, где жил не поддающийся словам трепет. Что он, действительно, делает? Его желания... Они совершенно противоречивы и отвратительны в самом своём зачатке, в своей сути, ведь это — не иначе, как загадочное и порочное это, — по-настоящему богохульно, попросту неестественно. Как он может желать? Сумасбродные мысли терялись и путались в одной огромной паутине, где было сотни, тысячи таких налипших и назойливых, жужжащих мух. Выпитое вино отдало корневой горечью, ведь он не должен притрагиваться к огненной воде, что сведёт его с ума и подтолкнёт в объятья греха. Но вопреки учению, всему властно моральному и укоренелому, эти объятья были жгучи, крепки и при этом ласковы, сладки, как мёд и самая сладкая нота вина на губах, неповторимы в своём заманчивом и клейком соку. Что может сильнее расстраивать, чем недоступность бесценного плода, который принесёт тебе счастье и свободу?       Любовь равнодушна к диктованным законам, им вдвоём слишком тесно на одном ложе. Весь мир уместился в одной ночи и в одной живой картинке пейзажа, вырванной из книги волшебства и иллюзий, которые подкупали своей сказочностью. Очевидно, он сможет отдаться этому городу, едва ступит на гранитный камень и растворится среди мыльных пятен уличных фонарей, и сможет отдаться в желанные руки, чьи объятья также были желанны, в самых курьёзных случаях — попросту необходимыми. Желал чувствовать смесь этих желаний, руки на спине и сливочный свет фонаря над головой, перед коими даже один из древнейшего персидского рода оказывался беззащитен, ведь они жили слишком глубоко. И больше всего он желал чувствовать там чужие прикосновения, преодолевая запреты и хороня также под покровом согревающей ночи топор войны.       Он знает, что упадёт низко и, возможно, в действительности больше не почувствует землистую почву босыми ногами, на которых устоит, ведь показал слабость духа перед совращающими желаниями, но сильно было очарование — неповторимым городом и неповторимым Азриэлем, что отдельными кусочками сложились на одном холсте: тёмным, невидимым небом с легкой приподнятой дымкой и рекой зажженных городских огней, струями собиравшихся у ног — устья бесценной башни, светлыми серебряными глазами, обрамленными тёплым светом и ушлой улыбкой, что казалась по-джокондовски неизведанной и прекрасной. Мозаика была закончена и по задумке преисполненного неистолкованной любовью к своему детищу чудака-писателя неделима, они не существуют отдельно и только здесь, около этого высокого окна под высокими потолками и с этим полупустым бокалом в руках. Воспоминание о своём преступлении, которое кажется подвигом и личностной вершиной, будет обнимать его за плечи, также радушно и по-сумеречному тепло, с тем же ароматом и дребезжанием душевных струн, на которых умело играли. Его душа готова была воспеть.       Воспоминание превратиться в мечту, будто она ушла в небытие, оставив лишь призрачный, но удивительно чёткий образ. После смерти творца его труд приобретёт бессмертие, которое иссякнет только с окончательным упокоением, и тогда горизонт начнёт белеть, прогоняя наваждение незабываемой, единственной ночи, которая пахнет душой и сладким вином, огнями и Парижем у их ног, которые можно взять в руки и удержать.       — Я просто хочу, чтобы утром ты был рядом, — нелепо зазубренный французский звучит слишком нежно, чтобы так просто отказать, не подумав тщательней. Смоляной веер сокрывает тайны карих глаз, позволяя чувствовать покой. Он не был покоен ни в изысканном Париже, ни рядом с ним, в отличии от него же, но веяло от этих слов странной, необъяснимой уверенностью, так и навевающую спокойствие и ясность в своих мыслях. Уверенностью в чем и имеющей ли под собой хоть какую-то опору, если земля стремительно исчезает из под ног? Азриэль с кратким удивлением ставит ныне безынтересный бокал на мраморный подоконник, прежде чем ночь покорит и его лишь одним прикосновением к своей ладони. У них была секунда, чтобы заглянуть друг другу в глаза.       Поцелуй родился и погас вслед за огнями ночного Парижа.