Белый звук меланхолии

«Разве тебе больно? Чего ты расплакался? Я тебя даже не тронул». Надо было убить дядю, пока еще имелась такая возможность. Вот же старый пердун – умудрился помереть так вовремя. Поначалу Нико просто бежал из его дома, куда глаза глядели, а потом у него не было времени подумать над тем, что с ним происходило, и откуда брались все проблемы. Через три года, когда Ицуки был уже убит, Нико начал приходить к пониманию своего прошлого и жизни в целом – прослеживая ее в ретроспективе, он начинал яснее видеть, что именно дядя заложил основу его бездомной жизни, в которой было слишком мало светлых пятен. Однако поскольку дядя действительно практически не делал ему больно, Нико какое-то время сомневался, стоило ли его убивать. Конечно, он мог бы сделать все так, что комар и носа бы не подточил, но на планирование требовалось как минимум несколько месяцев, а он тогда как раз начал всерьез и помногу работать. В общем, пока он понял, что действительно хотел убрать дядю, пока его замысел созрел и подошел к стадии составления конкретного плана, этот старый пердун помер от сердечного приступа. Он, конечно, отправился на тот свет, но не в результате убийства. Это было очень обидно. Его жизнь ничем не отличалась от жизней других людей – ее тоже наполняли сожаления, в том числе и об упущенных возможностях. В самом начале ноября ему приснился дядя. Такие сны его давно не посещали, и Нико очень устал – когда он проснулся, ему казалось, что его возили по паркетному полу, взяв за ноги и волоча по всем углам. Было еще очень темно, но он зажег свет и отправился варить себе кашу – в последнее время он пристрастился к рисовой молочной каше с вишневым джемом. Сочетание было такое себе на первый взгляд, но чем больше он имел с ним дело, тем сильнее ему нравилась эта комбинация. Он загрузил рисоварку, вытащил из холодильника новую коробку молока и банку джема – она была пол-литровой, и он уже успел съесть почти половину. Только после этого он почувствовал, что ткань футболки, в которой он спал, прилипла к спине, и от этого становилось холодно. Простуды были ему не нужны, и он немедленно снял мокрое, надев теплую фланелевую рубашку. Он вообще любил фланелевые и флисовые вещи – они были мягкими и создавали ощущение уюта. Сны с дядей всегда запоминались. Если присутствие Ицуки он не помнил, но ощущал после пробуждения, то с дядей было иначе – эту противную рожу он продолжал видеть еще долго. Иногда картинки из снов смешивались с реальными воспоминаниями и преследовали его весь день. Из-за этого приходилось слоняться где-то вне дома – ходить в кино, сидеть в кафе, работать в неко-кафе и вообще просто бродить по улицам. К дяде он переехал в двенадцать лет, когда маме стало нечем его кормить. Это было очень сложное время, потому что отец их бросил, а мать не имела образования и возможностей найти хорошую работу. Она отправила Нико к дяде, надеясь, что он поможет ей перебиться хотя бы пару лет – отучиться на курсах кройки и шитья, накопить на машинку и начать работать. Однако планы, которые изначально выглядят просто, со временем имеют свойство меняться, и вскоре пара лет превратилась в бесконечную череду обещаний «в следующем году». Нико все принимал и старался верить этому, потому что ничего другого в его жизни не оставалось. В первый раз он понял, что дядя как-то странно себя вел, когда ему было тринадцать. Дядя прикоснулся к основанию его затылка – не приложил ладонь, а пробежал пальцами по кудряшкам детских волос, завивавшимся под нижней кромкой стрижки. До трех лет у Нико были вьющиеся волосы, но со временем основная их масса выпрямилась – только самые тонкие волосы, называемые детскими или младенческими, продолжали кудрявиться. Такие завитки были на лбу, сразу под линией роста волос и в самом низу затылка. Позднее, когда у него появилась возможность самому ходить в парикмахерскую, Нико состриг все это – особенно те волосы, что росли в низу затылка. То первое прикосновение дяди он запомнил навсегда. Вообще до этого момента он никак не относился к тонким завиткам волос, обрамлявших его голову. Некоторые девочки находили их милыми и иногда просили разрешения их потрогать, и тогда Нико понимал, что ему были приятны такие прикосновения. Когда школьные друзья в шутку трепали его, это тоже было нормально и даже нравилось ему, однако он никогда не останавливался на этих ощущениях. Но от дяди исходило что-то странное. В средней школе девочкам запретили собирать волосы в высокие хвосты. Никто не понял, с чем был связан этот запрет, все просто подчинились, однако на втором году средней школы классный руководитель объяснил, что линия шеи может породить так называемый «сексуальный импульс». Тогда Нико впервые узнал, что шея и место, в котором она соединяется со спиной – зоны, пробуждающие желание. Он еще ничего не понимал, но его одноклассники говорили, что у дорогих женских кимоно эта часть открыта неспроста. Это было правдой – у самых дорогих кимоно воротник кроился так, чтобы за шеей образовывалась глубокая дуга, открывавшая все почти по плечи. Чтобы мужчинам было приятнее смотреть. Это можно взрослым, не детям. Детям, особенно девочкам, шею открывать нельзя. Мальчикам тоже, особенно если они живут с дядями. Когда Нико исполнилось четырнадцать, мама должна была забрать его, но этого не произошло. Что-то пошло не так, она не смогла накопить на машинку, ей оставалось совсем чуть-чуть, и она просила его подождать еще полгода. Нико только и мог, что согласиться. Мама работала в поте лица, она убиралась сразу в трех салонах красоты, и однажды очень сильно обожглась паром, когда дезинфицировала полотенца. Некоторая часть накопленных ею денег ушла на то, чтобы вылечиться и прожить месяц без работы – с раненой рукой ее никуда не брали. Дядя времени даром не терял – он приучил Нико к некоторым прикосновениям, заходя дальше линии волос. Они оба понимали, что это было ненормально, но оба молчали и делали вид, что все в порядке. Так казалось безопаснее. Нико почему-то думал, что если он будет притворяться, что ничего не понимает, в один прекрасный день дядя отстанет, и они заживут так, как будто ничего и не было. Поэтому он молчал, когда дядя трогал его плечи, запуская руку под заднюю часть воротника. Потом дядя начал брать его шею уже двумя руками, как бы обхватывая ее с двух сторон. Когда Нико исполнилось шестнадцать, и мама все еще не могла его забрать, он начал подрабатывать сам – нанялся официантом в лапшичную и стал копить деньги. Испугавшись, что Нико станет самостоятельным и уйдет, а он ничего не успеет сделать, дядя перешел к самому отвратительному – и технически дальше этого он уже, к счастью, не заходил. Он дрочил на Нико, пока тот делал вид, что спал. Ну… а что оставалось? Он не мог жить у друзей, потому что друзья жили с родителями, и чужой ребенок никому не нужен. Он не мог вернуться к матери, потому что она только-только начала вставать на ноги, но все еще жила в очень тесной комнате, в которой умещалась ее постель, машинка и полки для швейных принадлежностей. У мамы не было кровати, и свои собственные вещи она хранила в большом полиэтиленовом пакете для мусора – под комод площади уже не хватало. Нико терпел месяц, прежде чем понял, что скопил достаточно денег, чтобы снять такую же конуру, в которой жила мама. Это значило, что он мог объединить с ней свои доходы, и они вместе могли переехать в комнату побольше. Пусть они жили бы в одной комнате вдвоем, но зато для него все это мерзкое и хлюпающее могло закончиться. Но… мама умерла. Просто умерла, никто даже не сказал, что произошло. Ее не убили, ее просто нашли в ее комнате. Ее голова лежала рядом с ладонью, которой она прижимала ткань к гладкой пластине швейной машинки. Она умерла за работой. Уже позже, став старше и обретя независимость, Нико предположил, что у мамы оторвался тромб, потому что смерть была внезапной и никак не объяснялась. Она, скорее всего, не придала значения слабости и продолжила работать, и истощала себя до тех пор, пока вообще не умерла. Она действительно хотела забрать Нико, даже зная, что через пару лет он вообще станет взрослым и сможет жить отдельно. И отсюда начался самый мрак. Да, дальше дрочки дядя не зашел, но зато она обрела совершенно новые формы. Нико потратил почти все деньги на похороны, и дядя восполнил своими средствами то, на что его накоплений не хватило. Машинку, которую мама купила через адский труд, пришлось продать, а ее вещи оказались такими поношенными, что их оставалось только выбросить. Нико сохранил только ее серебряное колечко, которое она носила на шее. Он не носил его сейчас, но держал в ящике прикроватного столика. За все приходилось расплачиваться. Поняв, что у Нико не осталось альтернатив, дядя сказал, что деньги, которые он отдал за похороны своей сестры, нужно возместить. – Пока ты мне еще должен, поживешь здесь, а зарплату будешь отдавать мне. Повезло, что дядя все-таки боялся его трогать напрямую, хотя Нико был уже большим, да и забеременеть, конечно, не мог. Дядя придумал другое – дрочить на лицо. Водить членом по щекам и губам, не стараясь протиснуться внутрь, а просто прикасаясь. Насмотревшись всякого дурацкого порно, дядя полюбил класть свой член на лицо Нико так, чтобы головка упиралась в веко – приходилось зажмуриваться, чтобы сберечь глаза. Иногда, когда бывал пьяным, дядя водил членом по его лицу и шее, прикасался к плечам. Он очень хотел своего племянника, и его руки дрожали, когда он тянул их к его горлу и подбородку. Наверное, если бы Нико не нашел способ уйти, он когда-то переступил бы черту и просто трахнул бы его самым грубым образом. Когда все заканчивалось, Нико шел умываться, и дядя тащился за ним – он не давал даже закрыть дверь в ванную. Тогда-то и начиналась самая тошнотворная часть. – Противно, да? А у тебя тоже сперма есть, между прочим. От себя тебе тоже противно? Брезгуешь? Посмотрите только на него. Покажи-ка лицо… ты что… ты плачешь? Да ничего же не случилось, я даже не тронул тебя ни разу. Чего ты разнылся? Тебе даже не больно! Если будешь так все время плакать, я когда-нибудь не выдержу и точно сделаю тебе больно – чтобы за дело плакал, а не просто так. Ты просто вынуждаешь меня… понимаешь, ты просто вынуждаешь меня сделать это. Так прошло еще полгода, и где-то в середине этого промежутка в лапшичную устроился Ицуки – он работал поваром и был ответственным за приготовление бульона. Поначалу Нико не то чтобы влюбился, но начал ему доверять. Чувства появились позже. И потом уже только чувства и оставались – и любовь, и страх, и разочарование, и ненависть, и всепоглощающее желание спастись. Но началось все с кухни. Поэтому сейчас Нико сам удивлялся тому, что профессия Ёхан-сана не вызывала у него отвращения или вообще каких-то грустных мыслей. Еще два года назад Нико договорился сам с собой не выбрасывать из жизни вещи, которые как-то соприкасались со сложными днями его прошлого. Исключением были только автомобильные сигналы, потому что их он просто физически не выносил, а все остальное допускалось и пробовалось. Он давал себе время, чтобы вернуться к определенным предметам или явлениям. Например, какое-то время он ненавидел спать на полу, потому что когда жил у дяди, приходилось проводить ночи именно так. Поэтому все время, пока жил с Ицуки, а затем и первые годы самостоятельной жизни он избегал отелей в традиционном стиле и вообще везде ставил условие, чтобы ему предоставляли кровать. Когда он пообещал себе избавиться от некоторых предубеждений, он начал постепенно возвращаться к футонам. Для начала приучал себя спать на низких кроватях, потом просто арендовал номер в отеле традиционной гостиницы и лежал на расстеленном футоне прямо на полу, смотрел телевизор до тех пор, пока его не срубило само по себе. Он приучал себя к вещам, от которых изначально решил отказаться, потому что понял, что обкрадывал свою жизнь. Если перестать есть лапшу, потому что именно лапшичная свела его с Ицуки, можно лишиться очень многого. Если перестать пить мясной бульон, потому что именно такой бульон готовил Ицуки, можно исключить из своей жизни кучу вкусного и полезного. И вообще, если каждый раз отбрасывать вещи, только потому, что они замарались об уродливые воспоминания, можно вообще остаться без всего на свете, потому что рано или поздно все начинает вызывать дурные воспоминания. Однако до сих пор Нико работал над этим осознанно. Все было точно так же, как с ночеванием на полу – он всегда выделял какую-то одну привычку или вещь, а потом начинал над ней трудиться, возвращая в свою жизнь. Над поварскими кителями и отношением к поварам он не работал – как-то само прошло, совсем незаметно и неожиданно. С тех пор, как в его жизни появился последний клиент, Нико вообще не задумывался над тем, что ему не нравилась кухонная атрибутика. А ведь она ему не нравилась. Очень долго. Стоило бы подумать, что это Ёхан-сан такой особенный, но ведь с этим же клиентом были связаны автомобильные сигналы, которыми он хотел завершить свою месть, и здесь никакое облегчение не работало. Нико все равно тошнило от автомобильных сигналов, и он все равно страдал от приступов паники, если оказывался где-то в зоне слышимости дорожных пробок. Он избегал крупных дорог и сопредельных с ними улиц в часы пиковой активности, потому что там весь воздух звенел от сигналов. Ох, ну как же он эти сигналы ненавидел, особенно если они бывали долгими. Стараясь понять себя и двигаясь интуитивно, Нико решил, что должен попробовать прикоснуться к Ёхан-сану так, чтобы тот ничего не заметил. Отчасти это желание было продиктовано интересом, а отчасти еще и тем, что он здорово так накосячил, когда попался с просмотром порно на рабочем месте. Конечно, винить себя за сам факт просмотра Нико не собирался, поскольку Ёхан тогда опоздал, да и о скором прибытии не предупредил. Нико в это время вообще мог гулять где угодно, не сидеть же ему на привязи несколько часов, ожидая, пока клиент освободится. У него вообще были сложные отношения с ожиданием, тем более в замкнутых пространствах, пусть и весьма комфортных. В тот раз он просто решил провести эксперимент над своими головными болями, потому что они действительно начали слабеть. За десять лет он отлично изучил свои ощущения и знал, что когда он возбуждался, голова начинала болеть постепенно, короткими выстрелами в виски. Чем сильнее было возбуждение, тем длиннее становились выстрелы, и если он пробовал дрочить без парацетамола, то к концу его черепная коробка буквально лопалась. Тут уж нужно было выбирать – все-таки кончить и потом страдать еще два дня с пульсирующим лбом, либо оставить все, встать под холодный душ и позволить себе успокоиться. Самым удивительным было то, что кончить даже с такой головной болью все равно получалось, причем даже неслабо, но за бурным удовольствием следовала расплата, и чаще всего Нико решал, что оно того не стоило. Он приучился дрочить с подготовкой и парацетамолом, и был счастлив. Однако сейчас что-то стало меняться в лучшую сторону, и пора было прощупать почву. Он запустил порно со своего телефона, улегся на диван и стал прислушиваться к себе. Правда, услышать чего-то внятного не удалось – Ёхан-сан прибыл через пять минут, а Нико хоть и был довольно темпераметным, за такой промежуток возбудиться точно не мог. Поэтому он и был настолько растерян, что ляпнул эту отвратительную вещь! Что еще за «сливная дыра»? Этак можно вообще отвратить от себя человека. У этого Ёхана, очевидно, был кейс с местью за изнасилование, да еще и процентов на семьдесят можно было быть уверенным, что мстил он за младшую дочь, имя которой вытатуировал на руке. Как можно при таком человеке выражаться настолько грубо? Обычно убитые горем родственники прячутся от любых подробностей, хотя ассоциативный ряд работает против них. Нико знал мужчину, жену которого изнасиловал начальник, и этот человек, даже отомстив, все равно не избежал участи быть застигнутым ПТСР врасплох – его стошнило и почти вырубило, когда он смотрел в «Последнем самурае» сцену с чисткой стволов шомполами. Казалось бы… кто увидит в движениях шомпола отсылку к изнасилованию? Он увидел. А ведь Нико даже сам ее не видел, хотя примерно три года жизни его только и делали, что принуждали. А вдруг это уродское определение, которое использовал Нико, сработает как триггер и ранит Ёхан-сана? Надо же было так лопухнуться. Боясь этого, Нико затаился на какое-то время, но решил все-таки сходить вечерком в тот корейский ресторан, в котором Ёхан-сан работал на постоянной основе. Нико даже не поленился и высчитал правильный день, чтобы попасть в его смену. Он не собирался показываться на глаза клиенту, он просто хотел побыть с ним в одном пространстве, и поесть приготовленной им еды. Конечно, корейская кухня для больных нервным гастритом – такой себе вариант, но куда уж деваться. Было начало ноября, и Нико оделся потеплее, вывел с парковки свой пикап и поехал в ресторан. Хорошо, что место было не самым популярным, и без брони там тоже можно было получить место. В принципе, когда он проверил ресторан, ему уже стало интересно, что там было с меню – открылось местечко полгода назад, но поток клиентов был стабильным, хотя и без очередей. Заняв столик в самом углу, Нико заказал себе порцию запеченных в соли креветок и маринованный дайкон без перца. Еда его очень интересовала, но еще больше хотелось просто посидеть в месте, в котором через день бывал Ёхан-сан. Нико не видел в этом ничего сталкерского, потому что обычно это было частью его работы – он посещал места, в которых могли бывать фигуранты кейса, чтобы понять, как работали их мозги, к чему они привыкли, что предпочитали, на что реагировали. Трех месяцев на кейс было вполне достаточно, чтобы провести даже такие исследования. Правда, клиентов он изучал крайне редко. Обычно он навещал места боевой славы, относившиеся к целям, а не к клиентам. Его столик был небольшим, но открытым с одной стороны – Нико сел как раз в месте, где сходились две стены, и перед ним простирался весь зал. Специальные дымоотводы отлично вытягивали все, что поднималось над жаровнями, и воздух был даже приятным – теплым и только совсем чуть-чуть пряным. Можно было расслабиться. – Может быть, соджу? – раздался приятный мужской голос. – Если бы здесь подавали макколли, я бы угостил вас им, но здесь его нет. К сожалению. Макколли лучше подходит к креветкам. – Спасибо, я не пью алкоголь, – вежливо ответил Нико. – Не тратьте на меня деньги, это пустое. – Мы не совсем незнакомцы, – продолжил голос, и Нико пришлось поднять взгляд, чтобы все-таки посмотреть на мужчину. Ах, так вот кто это… Месяц назад Нико ходил на массаж рук в специальный салон. У него сводило судорогой мышцу в основании запястья, и он решил немного расслабить ее. Мика – девушка, работавшая с ним в неко-кафе – посоветовала ему сходить в салон, где работал мастер, растягивавший и расслаблявший мышцы ладоней и рук в целом. – Ты можешь выбрать что-то одно – например, массаж запястий. Мастер сделает именно то, что тебе нужно, – объяснила Мика. Сеанс и вправду оправдал все ожидания – он оказался настолько эффективным, что Нико даже не стал повторять его, хотя мастер и говорил, что для полного расслабления нужно еще как минимум три раза записаться на массаж. Нико хватило и одного раза. Этот мастер был весьма хорош, но Нико не хотел ходить к нему повторно, потому что ему размяли даже то, что трогать не следовало. Его вообще нарядили в какую-то жилетку, а потом мастер растирал и гладил не только ладони, которые, кстати, вертел как хотел, но еще и предплечья и даже плечи. Может быть, кто-то и находит такое приятным, но Нико, границы которого очень четко очерчивались, это вообще не понравилось. Он до сих пор помнил, как мастер большим и указательным пальцем зажимал его запястье и постепенно поднимался вверх, придерживая второй рукой за ладонь. Чем выше он заходил, тем крепче сжимались пальцы, и даже когда они уже не могли обхватить всю руку, он все равно вел дальше, пока не добирался до самой подмышки. Как неудачно, что этот мастер любил корейскую кухню или просто решил ее попробовать. – Рад встретить вас здесь, – сказал Нико, совсем не пытаясь придать своему голосу хоть каплю искренности. – Я тоже. Да уж конечно. Раз он узнал Нико аж через месяц после единственного сеанса, он как минимум имел хорошую зрительную память и достаточно смелости, чтобы подойти к человеку который мог его и не узнать. – У вас много запретов? – спросил мастер, положив руку на спинку пустовавшего стула и без слов спрашивая разрешения занять его. – Я… просто я так живу, – ответил Нико, стараясь не морщиться от досады. Не разрешить присесть нельзя. Это просто приличия. Ничего не случится, если откажешь и обидишь человека – никто не умрет, и тебя не убьют. Просто так не делается. Просто это портит вечер. Хотя вечер и так испорчен. Все-таки Нико решил никого не обижать, чтобы не привлекать лишнего внимания. К тому же, присутствие этого мастера никак не влияло на его планы – все равно он не ожидал от вечера многого, а просто сидеть в ресторане можно было и в компании. Лучше было коротать вечер в одиночестве, но чего теперь сожалеть… Прошел целый час, и за это время Нико успел узнать, что мастер был корейцем и четыре года назад переехал в Чибу, поскольку решил открыть здесь салон – массаж рук в Японии пользовался спросом и был популярнее, чем в Корее. Хичан-сан – так его звали – умел делать еще массаж ушей, шеи и плеч, но по понятным причинам такие услуги не предлагал, поскольку их чаще заказывали девушки, а с ними малейшее неправильное движение могло быть истолковано как домогательство. Поэтому он остановился на массаже рук. – В Корее приходится лить слишком много масла, чтобы клиент остался доволен скольжением, – рассказал Хичан-сан, очищая для Нико очередную креветку. – В Японии люди любят не скользящие, а упругие и сильные прикосновения. Они любят, когда ощущается надавливание. Мне это по душе. – Не тактильный человек не вынесет такую работу, – задумчиво сказал Нико. – Не представляю, как сложно постоянно прикасаться к разным людям. – Это входит в привычку, и со временем уже ничего не ощущается, – ответил Хичан-сан. – Очень редко может встретиться человек, который остается в памяти. Такой как вы, например. По правилам флирта нужно было спросить: «И чем же я вам запомнился?», чтобы дать Хичан-сану возможность сделать пару комплиментов, но Нико уже не хотел лезть в эти дебри. Он и так достаточно подыграл этому человеку, позволив пересесть за этот стол, сделать свой заказ, да еще и чистить тут креветки в качестве услуги, но под прикрытием «мне просто нравится это делать, я с детства люблю их очищать». Кто тебе поверит, лжец. На этом этапе Хичан-сан должен был понять, что его попытки сблизиться не увенчаются успехом, но он почему-то остался за столиком Нико и продолжил с ним разговаривать. Пришлось терпеть дальше, выжидая момент, когда можно будет просто уйти, сославшись на усталость. Нико уже прикидывал варианты ответов на случай, если Хичан-сан решит проводить его до парковки или даже до дома. Ситуация казалась не безвыходной, но раздражающей. Впрочем, разрешилась она как-то неожиданно – в зале появился Ёхан-сан. Ёхан-сан вышел из кухонной двери и остановился, сделав пару шагов в сторону, чтобы не мешать официантам. Его взгляд блуждал по залу, и он никуда не двигался со своего места, так что Нико сразу понял, что выход повара не был связан с тем, что кто-то из клиентов захотел его поблагодарить. Ёхан-сан просто вышел по непонятным причинам, и Нико смотрел на него до тех пор, пока их взгляды не встретились – поскольку Ёхан-сан обводил глазами зал, рано или поздно он должен был добраться и до этого угла. Когда встреча произошла, Нико улыбнулся ему и очень легко поклонился, не поднимаясь из-за стола. Конечно, Хичан-сан это заметил и уже успел поймать нить между глазами Нико и Ёхан-сана. Ёхан-сан сделал едва заметный жест рукой, спрашивая разрешения подойти, и Нико еще раз улыбнулся ему, на этот раз шире. Хичан-сан повернулся к нему и успел только спросить, давно ли он знаком с поваром. – Не очень, но мы уже стали добрыми приятелями, – ответил Нико, радуясь тому, что его кто-то спасет. Он собирался вцепиться в Ёхан-сана и не отпускать его до тех пор, пока Хичан-сан не свалит куда подальше. – Хорошо иметь добрых приятелей, – сказал Хичан-сан, уже практически сталкиваясь с Ёхан-саном, успевшим дойти до их столика. – Добрый вечер, надеюсь, вам пришлось по душе наше заведение, – очень чисто по-японски сказал Ёхан-сан, которому, видимо, приходилось произносить это по десять раз на дню. – Все прекрасно, – с натянутой улыбкой поклонился Хичан-сан. – Вышли проведать знакомого? – Я не ожидал его здесь увидеть, – вполне честно сказал Ёхан-сан, – но это радостная встреча. Ты давно здесь? «Чщо-о-орт, он же не знает моего имени», – мелькнуло в голове у Нико. – Я… давненько. Не хотел тебя отвлекать, просто решил поесть твоей еды и уйти, – не затрачивая силы на ложь, ответил Нико. – Но я благодарен тебе, что ты меня заметил. – Да так… вышел подышать, увидел твою машину на парковке, понял, что ты здесь. Больше ты в этом районе никуда и не ходишь – только сюда, – подхватывая его настроение, сказал Ёхан-сан. – Тебя проводить? Мы почти закончили, я сейчас занимаюсь только заготовками на завтра, но с этим ребята и сами справятся. – Да, пожалуйста. Предложение Ёхан-сана не имело смысла, потому что Нико был на машине, и они оба знали это – более того, машина была даже упомянута в разговоре. Но главным был здесь не смысл – главным было желание Нико убраться отсюда без Хичан-сана, почти час разводившего разговоры о массаже, звучавшие как-то двусмысленно. Они распрощались с Хичан-саном и пошли к парковке – Ёхан-сан даже не вернулся в кухню, чтобы переодеться. Вероятно, он без лишних подсказок понял и оценил ситуацию, и никакие просьбы ему не требовались. Во всяком случае, он вел себя идеально, и Нико был ему просто до небес благодарен. На парковке они остановились возле пикапа, и Нико поклонился, выражая признательность. – Возвращайтесь в кухню, Ёхан-сан, – сказал он. – Вы меня очень выручили. – Я не хочу уподобляться этому человеку, от которого вы так отчаянно хотели избавиться, – улыбаясь и закладывая руки в карманы, начал Ёхан-сан с лукавой улыбкой, – но если уж мы с вами добрые приятели, можно мне вас пригласить кое-куда? Ох, так значит, эти идиотские слова про сливную дыру его не отвратили? Какое облегчение! – Куда? – не очень вежливо спросил Нико. – В итальянский ресторан. Мне нравится, как вы едите. Этому человеку в ресторане, скорее всего, тоже нравится, и сегодня ему повезло больше – он наблюдал за вашим ужином. Я хочу компенсацию. Компенсацию за что? За упущенную возможность поглазеть на то, как кто-то ест? Есть куча людей, поглощающих пищу на камеру – они едят и креветок, и пасту, и все на свете. Но… грешно отказывать человеку, только что спасшему твою задницу. Нико вздохнул и опустил взгляд. Почему-то приглашение Ёхан-сана его смущало, и сделать с этим было ничего нельзя. Он даже растерялся, потому что не знал, как ответить. Отказывать он, конечно, не собирался, но все-таки… как согласиться? – Этому человеку нравилось дрочить мои руки под видом профессионального массажа, а не смотреть, как я ем, – пробормотал Нико, поднимая взгляд и тут же отводя его в сторону. Смотреть на Ёхан-сана в этом его белом кителе с закатанными по локти рукавами было слишком сложно. – Я согласен. Не откажусь от того, что связано с едой. Ёхан-сан выдохнул с облегчением, даже не попытавшись скрыть это, и Нико подумал, что поступил правильно. – Тогда назначим следующую встречу в итальянском ресторане? Назовете адрес? – спросил Нико, заставляя себя все-таки посмотреть на Ёхана. – Нет. Я прошу прощения, но я хочу один вечер вашего нерабочего времени. Итальянская кухня заслуживает того, чтобы все ваше внимание было направлено к ней. «А ваше внимание будет направлено ко мне? Тогда я сомневаюсь, что смогу отнестись к итальянской кухне с должным почтением. Под вашим взглядом я могу и вовсе подавиться». Конечно, Нико не стал говорить этого вслух – вместо этого он произнес слова, которые были правильнее всего: – Хорошо. Если в этом ресторане нужно бронировать столики заранее, сделайте это, а потом сообщите мне день и время. Я в любом случае буду свободен.