Белый звук меланхолии

Черт знает, сколько этот Сёта не занимался сексом – может быть, целый год или даже два. Нико лежал в полумраке задернутых штор, смотрел на полосу солнечного света, пробивавшегося через щель между тяжелыми полотнами, и думал. Линия света очень красиво ложилась наискось через потолок – солнце уже садилось. Сёта пока что был в душе, но это ничего не гарантировало. Они трахались уже раз пять, наверное. И это только сегодня. Ужасно ныла голова, и Нико старался не шевелиться без лишней необходимости, чтобы не усугублять свое положение. Почему-то язык не поворачивался попросить у Сёты парацетамол или что-нибудь похожее, и он терпел. Уже неделю. Задница тоже слегка побаливала, да и на коже уже живых мест оставалось не очень много. Сёта постоянно грыз его, и иногда Нико казалось, что он вообще хотел его сожрать. Секс при этом не был противным или грязным, от него даже не оставалось мерзкого ощущения использованности, поскольку Сёта стремился не только получать удовольствие – он умел и любил его доставлять. Просто это было физически утомительно, да и вообще приходилось постоянно себя подавлять, чтобы не ткнуть этому маньяку пальцем в глаз. При довольно мирном содержании картина имела и раздражающие детали. Сёта воспринимал Нико как очень дорогой предмет, и он ни разу себя не обманул – они оба понимали и даже вслух проговаривали это, уточняя, что для Сёты Нико оставался куклой. Наряжать эту куклу Сёта любил почти так же сильно, как и трахать. Он таскал в спальню разные шелковые рубашки и халаты, приносил широкие алые ленты, которыми не связывал Нико, а просто украшал его. Вчера он вообще превзошел сам себя – принес коробку с сахарными стразами и приклеил их каким-то узором на грудь Нико, посадив на сироп из меда как на клей. Пришлось лежать и ждать, пока этот упырь наестся сладкого. Причем выходил из комнаты только Сёта – у Нико такой привилегии пока что не было. С тех пор, как Сёта вернулся и сразу бросился трахать его, Нико ни разу не покинул спальню, и единственное, чему оставалось радоваться – это наличию балкона, на котором можно было проветривать свое лицо. Окно для этих целей тоже подходило, но Нико предпочитал выходить и просто стоять по паре минут под солнцем, отогреваясь и закрывая глаза. Хорошо хоть у спальни был свой санузел, но даже это спасало с трудом. Сёта разрешал ему запирать двери, когда он принимал душ или ходил в туалет, но в остальное время Нико всегда был доступен для него. Это злило и делало жизнь невыносимой. Никто не может трахаться вечно. Когда-то Сёта просто отправится на работу или начнет заниматься другими делами – у него ведь есть дела, да? Когда-то он отстанет и вернется к нормальной жизни, и тогда Нико сможет нормально поспать, поесть и отдохнуть от головной боли. После такого секс-марафона голова будет отходить еще месяц, но даже такая надежда была лучше, чем ее полное отсутствие. Очень хотелось увидеть Ёхана или хотя бы узнать о нем что-нибудь. Нико устал жить, ничего не зная об этом человеке, устал от постоянной неопределенности, устал от запертости и вакуума. Раньше, когда работы становилось слишком много, он назначал для себя какую-то награду за нее – например, выбирал на маркетплейсе или в обычном магазине какой-то товар, который вызывал у него волнение или сладостное предвкушение. Потом он обещал себе, что купит эту вещь или еду только после того, как закончит с работой. И пахать становилось легче! А теперь что? Ради чего терпеть? Нужно тоже назначить себе награду. «Может быть, я отработал право хотя бы по городу прокатиться?» Когда Сёта удовлетворится полностью, можно будет попросить его о чем-то. Пусть это будет актом проституции, ничего страшного. Все дают поиметь себя за разные блага. Мелкие клерки, которые развлекают босса в караоке до утра, чтобы получить премию получше – они не раздвигают ноги, но тоже дают себя поиметь. И только лишь от того, что они не занимаются сексом буквально, они считают, что имеют право смотреть на проституток свысока, хотя разницы тут вообще нет. Никто не лучше тех, кто продает тело за деньги. Нико тоже не считал себя лучше или выше. Сёты не было почти час, и Нико было плевать, чем он занимался, главное, что находился не здесь. Он не спросил, куда направлялся хозяин дома, долго ли планировал отсутствовать и можно ли было заснуть. Нико ненавидел просыпаться под Сётой, потому что тогда ему почти не давали времени опомниться. Его вообще никогда с такой жадностью не трахали, и только теперь Нико понимал, что было странного в отношениях с Ицуки – тот, конечно, тоже любил подолгу держать его в постели, но при этом он искал только возможности почувствовать себя главным. Сёта хотел просто заниматься сексом. Технически все было одинаково, но с Ицуки всегда присутствовал этот мерзкий налет – Нико должен был помнить свое место. Сёта приветствовал почти любую инициативу, поэтому никакого определенного места у Нико в постели не было. Ему бы даже разрешили побыть сверху, если бы он захотел, но такого желания у него ни разу не возникло. И поскольку Нико продолжал вести себя отрешенно и чаще всего просто молчал, Сёта брал все в свои руки – тоже не без удовольствия, конечно. Но в одном Ицуки и Сёта были похожи – они его раздражали, и трахаться с ними не хотелось прямо до слез. Решив все-таки немного поспать, Нико повернулся к стене и закрыл глаза, и именно в этот момент услышал шаги Сёты – этот придурок подходил к двери. Пришлось открыть глаза и усесться на кровати. – Спал? – спросил Сёта, открыв дверь и сразу же расстегивая замочек наручных часов. – Нет. – Зря. Ночью спать ты не будешь. – Ты и днем спать не даешь. Ты на колесах? Сам бы хоть раз шесть часов кряду поспал. – Если бы я был на колесах, я бы и тебя заставил их пить, чтобы ты не вырубался в процессе, – ответил Сёта, расстегивая теперь манжеты рубашки. – Просто когда есть интерес, спать не хочется. Ты видел геймеров? Эти ребята могут сутками не спать, когда проходят новую игру. Они даже под снотворным не заснут – мозг не даст. – А тебе член не дает? – наблюдая за тем, как Сёта подходил к кровати, спросил Нико. – Может, его отрезать, чтобы даровать тебе покой? – Поговори еще, – хмыкнул Сёта, влезая на кровать. – Через час ужин. Нико уже понял, что было бесполезно прятаться, поэтому просто подчинился. Он никогда не был слишком уж безразличным к происходившему с его телом, но в то же время у него не было привычки все драматизировать и беречься. Если его лапали в поезде, он мог перетерпеть пару остановок – он прибегал к помощи телефона, только если дорога предстояла долгая, а терпеть не хотелось. Когда он еще пытался говорить с психологом, тот осторожно намекнул, что в детстве у Нико должна была храниться травмирующая история – кто-то снес его границы, и с тех пор он думал, что его тело не нужно уважать и ценить. Поначалу Нико даже немного обиделся, потому что в его голове все было просто – он думал, что нормально относился к себе. Он убил человека, потому что тот издевался над ним! Разве нужны еще какие-то доказательства? Потом, немного подумав, Нико все же согласился со специалистом. Да, он ценил свое тело, когда мог отдавать себе в этом отчет. Во всех остальных случаях, когда нужно было принимать решения без раздумий, Нико вообще не обращал внимания на то, что с ним происходило. У него были сложные отношения с собой, и от собственного тела ему требовалось только комфортное проживание – он как бы договаривался с ним через лекарства, упражнения и еду. При правильном обращении тело его не беспокоило, и он спокойно жил в свое удовольствие. О том, что его можно любить физически Нико подумал только после того, как Ёхан попросил его выпрямиться и показаться в полный рост. Зачарованный взгляд, который как будто обволакивал его тело, бросил его в дрожь и жар, и Нико тогда едва устоял на ногах. Кто-то смотрел на него так. Кто-то находил его привлекательным не только как инструмент для достижения удовлетворения. Между Сётой и Ёханом была целая пропасть, и Нико ни за что не стал бы ставить их на одну ступень или вообще представлять в одной плоскости бытия, но в его голове все же возникали мысли о том, что Сёта при всей своей аккуратности никак не мог дать ему даже миллионной части того, что он пережил с Ёханом. С Сётой даже физическое удовольствие превращалось в пытку, потому что страшно болела голова, и от каждого оргазма приходилось отходить по полчаса. Хорошо еще Сёта давал ему это время, да и то не по доброте душевной, а потому что просто не хотел трахаться непрерывно – он предпочитал тщательно восстанавливаться и возвращаться к полноценному сексу несколько раз за ночь с хорошими перерывами. Сёта вообще умел все делать со вкусом – он трахался как сумасшедший, но при этом успевал выкачать из одного акта почти все, что можно. После этого он долго целовался, трогал Нико и делал много чего другого, что ему нравилось, а потом, когда успокаивался окончательно, поднимался с постели, пил воду, приносил что-нибудь поесть и ходил в душ. Он также успевал сменить простыни, пока Нико смывал с себя следы сумасшествия, и это было единственным, за что его можно было от души поблагодарить. – Почему мы не встретились раньше? Я сделал бы тебя знаменитым, – прошептал Сёта тем временем, целуя его шею и потом прижимаясь к этому же месту лбом. – Ты смог бы разбогатеть на чистой работе, а не разгребая мусор. – О, да, – засмеялся Нико. Обычно он предпочитал не провоцировать Сёту, избегать сарказма и всего, что могло бы выдавить из него какие-то эмоции, но сейчас промолчать просто не получалось. – Ты бы укладывал меня под всех, кто может дать денег, а потом, когда я разбогател бы через задницу и вышел в тираж, ты бы забрал меня к себе и дотрахал то, что от меня бы осталось. Ты знаешь лучше меня, что заставляют делать эти толстосумы. После таких вечеринок я бы вряд ли подходил для того, что ты делаешь со мной сейчас. – Я находил бы для тебя нормальных клиентов, – продолжая целовать его и теперь опускаясь чуть ниже, пробормотал Сёта. – Настоящих. Не тех, кому требуется секс. Либо я бы отправлял работать кого-то другого вместо тебя. О, черт… Нико слышал об этом. Начинающие бесперспективные модели, актеры и айдолы спят со всяким богатым мусором, чтобы продвигались другие – более рентабельные. Во многих агентствах юношей и девушек с внешностью чуть выше среднего по общим стандартам держат как физический секс-резерв для сделок. Если нужно продвинуть более ярких ребят или девочек, под продюсеров, фотографов и редакторов подкладывают других – тех, кого не жаль. Обычно финансовые боги не разбираются в красоте, и если им предлагают симпатичное молодое тело, они не отказываются. Очень редко кто-то начинает упрямиться и ставить условия, желая оттрахать именно того, кого берет на работу. Чаще всего можно подсунуть таким людям суррогат. Так и живут – нагибают одних, а продвигают других. Тем, кого нагнули, бросают подачки – мелкие фотосессии в газетах, рекламы на частных телеканалах. Через год-другой увольняют, и закрывают дело. – Знаешь, лучше вообще не разговаривай, – посоветовал ему Нико. – Как ни откроешь рот, так настроение портится. Сёта засмеялся и продолжил опускаться вниз по его груди, держа обеими руками за талию и лаская кожу большими пальцами. Нико думал о том, что скучал по Тэцу – по этому меланхоличному засранцу, с которым можно было общаться на темы, вообще не связанные с сексом. Вероятно, Тэцу был единственным человеком в мире, прикасаясь к которому, Нико не думал ни о каких проблемах. Тэцу был тем, кто решал проблемы, а не создавал их. Нико хотелось сказать ему, что он выжил, и для этого следовало постараться. Нужно было продержаться до времени, когда Сёте надоест трахаться, а потом выпросить право покататься по городу. Нужно прорвать пузырь изоляции, в который его усадили, а там уже можно будет о чем-то задуматься. О чем-то более или менее серьезном. * Денег, которые ему вернул Тэцу, было достаточно, чтобы сделать несколько хороших, но не совсем бескорыстных дел. Ёхан очень тщательно изучил все документы, которые остались ему от Нико – там было много интересного о семье Ли Хорёна и его похождениях. Он перечитал списки дел, к которым Ли Хорён и его компания были причастны, а затем выделил несколько из них, понимая, что они ему еще пригодятся. Весной он связался с родителями мальчика, пострадавшего в пожаре. Семья Ан держала небольшой магазин, в котором продавала машинное масло и автозапчасти, и вот эти ублюдки устроили там поджог шутки ради. Мальчик, который закрывал магазин – ему только-только исполнилось девятнадцать – не умер, но пострадал. В Корее и так сложно получить помощь при ожогах – первую медицинскую еще окажут, да и реабилитация пройдет худо-бедно, но о дальнейшей поддержке говорить уже не приходится. Единственным шансом получить хоть какую-то помощь для семьи стало разбирательство с семьями этих ублюдков, но тут внезапно степень ожогов мальчика семьи Ан сменилась. Ранее его раны классифицировали как ожоги второй степени, а потом они отчего-то стали считаться ожогами первой степени – незначительными. Никакой компенсации за такие ожоги не полагалось, и в полиции посоветовали просто воспользоваться страховкой. Самым ублюдским во всем этом было то, что семья Ан оформила страховку когда нужно, но сотрудники компании усомнились в том, что пожар был настоящим – они решили, что отец семьи сам поджег магазин, чтобы стрясти с них денег. Семья Ан ничего не получила, их сына даже не лечили. Другой случай, в котором Ёхан также еще что-то мог сделать, был связан с официанткой по имени Ким Сохва – она несла поднос с чем-то горячим, когда ей под ноги бросили самодельную бомбочку. К счастью, поднос опрокинулся не на нее, но от испуга она сама упала назад. Упала прямо на стул позади нее, и в ее позвоночнике образовалась трещина. Она избежала паралича, но теперь была вынуждена носить корсет. Ее медицинские данные тоже были подделаны. С семьей Ан и Ким Сохвой Ёхан связался при первой же возможности, после чего подыскал для них хорошую клинику в Норвегии, подальше от Кореи. Мальчику пересадили кожу на бедра и плечи, девочку прооперировали и начали лечить компрессионными технологиями. В обмен на это они отправили ему все сохранившиеся документы – бумажные оригиналы, которые позднее были подменены в цифровой базе данных. Схема была той же, что и в случае с Джихён – вначале были описаны и указаны одни травмы, а потом бумажные оригиналы просто аннулировали и заменили цифровыми данными, подделанными кое-кем. Ёхан уже знал, кем. Он записался на прием к этому кое-кому, заплатив за это приличную сумму. Он взял с собой копии бумажных документов, полученных от семьи Ан и Ким Сонхвы. В третью папку положил копии документов Джихён. Этого было достаточно. Доктор принял его по расписанию – к удивлению Ёхана, он даже не задержался с приемом. Этот высокий и худощавый пожилой человек сидел за столом, сцепив пальцы и глядя в монитор компьютера. Когда Ёхан вошел в кабинет, этот человек только перевел на него взгляд и через секунду вернулся к своему экрану. Он не смотрел на Ёхана до тех пор, пока он не приблизился к столу вплотную. Ёхан поклонился и поздоровался еще на пороге, а потом поклонился еще раз, оказавшись поближе. Доктор только бросил на него еще один беглый взгляд, и ничего в его лице не изменилось. – Если вы не против, я хотел бы воспользоваться обыкновенным диктофоном, – предупредил Ёхан. – У меня плохая память, и я должен записать разговор, чтобы потом ни в чем не сомневаться. – Как угодно. – Вы даете разрешение? – уточнил Ёхан, вынимая из кармана телефон. Доктор ничего не ответил и просто перевел на него взгляд, словно спрашивая: «Вы тупой?» – Так даете или нет? Это юридический вопрос, я не хочу, чтобы потом возникли проблемы. Запись уже ведется, и если вы не даете разрешения, я ее прерву и удалю. – Даю, – поджав губы всего на секунду, недовольно буркнул доктор. – Что у вас? – У меня документы трех человек. – Я принимаю по одному и только с физическим присутствием. – Они уже не нуждаются в вашей помощи, – махнул ладонью Ёхан. – Ан Джисон, двадцать один год. Вы его не помните, но это и не имеет значения. Вы заменили данные его медицинской карты, так что его ожоги второй степени превратились в ожоги первой степени. Точно так же, как и трещина в позвоночнике Ким Сохвы превратилась в легкий ушиб ребер. Точно так же, как и полный набор травм, характерных для изнасилования, превратился в признаки простого интенсивного полового акта у Сон Джихён. Вы чистили дерьмо за Ли Хорёном, а теперь, когда он умер, вам, должно быть, скучно поживается? Доктор дернул рукой куда-то в сторону, видимо, чтобы вызвать охрану, но Ёхан хлопнул стопкой бумаг по столешнице, задержав его на пару секунд – громкий звук и резонанс от хлопка испугали этого человека. Если его еще можно было назвать человеком. – Я уже получил доказательства вашей причастности. Для полиции и суда их недостаточно, но я могу отправить их в прессу. Даже не обязательно в прессу – есть три сеульских стримера, которым только в радость рассказать интересную историю. Вы в курсе, что сейчас модно слушать о реальных преступлениях? – Не понимаю о чем вы, – все-таки сказал доктор, впервые глядя прямо Ёхану в лицо. – Зато в тех клиниках, где вы меняли данные, все понимают. Там остались ваши следы. Все три случая слишком подозрительно тесно связаны между собой – моя дочь, Ким Сохва и Ан Джисон пострадали от одних и тех же людей, все имели на руках бумажные оригиналы и все лишились шансов на справедливый суд по мановению волшебной палочки. Этого уже достаточно, но поскольку преступников было пять, можно долго расковыривать эту кучу навоза, пока вы будете сидеть в пригретом кресле. Я зашел немного с другой стороны – заплатил тем, чьими руками вы меняли данные в базах клиник. И знаете, если они продались вам, то продадутся и еще кому-то. Мне, например. Те люди не совсем продались – просто Ёхан показал им свидетельства из норвежских клиник, в которых специалисты даже сейчас, спустя столько времени, запросто опровергали их диагнозы. В Корее, где врачи боятся обидеть друг друга и не оспаривают вынесенные решения, такие маневры невозможны. Клиники покрупнее ссылаются друг на друга, клиники поменьше боятся лезть в споры. В Норвегии плевать все хотели на корейские клиники и авторитеты. Европейские документы лихо подпортили кровь тем, кто решился на замену данных, так что Ёхан с легкостью выбил из них все необходимое. Конечно, не без некоторых уловок вроде шантажа и угроз. Он освоил массу разных приемов, о которых раньше и подумать не мог. Человек становится просто удивительным, когда оказывается припертым к стене. Нико уже умер, терять было нечего. Ёхан мог идти только вперед. Теперь он понимал, что не выйдет из кабинета, пока доктор во всем не признается. Он не мог иначе, он должен был – он был просто обязан сделать все необходимое, чтобы выяснить, как умер Нико, и кто еще приложил к этому руку. Кто из охраны старика Ли присутствовал там, как именно Ли Юри участвовал в этом деле? Кому еще следует свернуть шею? – Я не имею к этому отношения, – сказал доктор. – Имеете. Я уже все собрал и доказал. Могу позвонить любому из тех, кто менял данные – я сделаю это прямо сейчас, оставлю на громкой связи разговор, и они при вас подтвердят то, что сказали мне несколько дней назад. Все как один укажут на вас. Попробуем? Он не блефовал – в таком деле это было бы непростительно. Ёхан говорил чистую правду, и он был готов позвонить прямо сейчас. – Только знаете, что они говорят? Что вы обманом сделали это за них. Что вы воспользовались их отсутствием и тайно изменили данные через их компьютеры. Что вы убедили их в том, что неверные диагнозы были правильными, что вы угрожали им. Всю вину они складывают на вас. И их трое, а вы один. Решайте, кого будем слушать первым? Доктора, поставившего крест на моей дочери? Его мне вообще не жаль, я могу его еще раз разделать. Я мог бы даже убить его. – Вы хоть помните, что у вас диктофон включен? – спросил доктор, немного поднимая брови. Выносливый засранец – быстро оправился. – Да что я могу потерять? Люди, которых я любил, умерли. Я позвоню тому гинекологу, он знает мой номер. Хотите послушать, что он скажет? – Сон Джихён все равно никогда не смогла бы иметь детей после такого, – сказал неожиданно доктор. – Неважно, как бы ее лечили. Бывает, что девочкам везет, и после групповушки они еще встают на ноги, рожают детей. Ваша дочь – не тот случай. Возможно, ее смерть пресекла все эти ненужные моменты боли и сожалений. Показалось, будто на него тонкой струйкой выливали раскаленное масло – ощущения были именно такими. Наверное, он потратил пару лет жизни чтобы усидеть на месте и не врезать этому существу, сидевшему напротив. «Групповушка»? Дай бог, и с тобой, старый козел, такую вещь когда-то провернут. Посмотришь, насколько это весело. – Так отчего же вы изменили данные ее карты? – Вы бы все равно ничего не добились. А чего вы хотите сейчас? Ваша дочь мертва. Она ведь единственная, чей случай никак нельзя рассмотреть? Теперь от нее уже ничего не осталось, повторное обследование невозможно, и доказать, что данные были изменены, не получится. – А мне нужно не это, – сказал Ёхан. – Я знаю, что ублюдок семьи Ли отправился в ад вместе со своими друзьями. Я даже знаю, как это произошло. И сейчас я хочу, чтобы вы рассказали мне, что вам известно о смерти человека, устроившего это. Вы были в Японии в день смерти Нико Юкио, а старик Ли никак не мог пережить этот вечер без вашей помощи. Что вам известно? Доктор пожал плечами. – И это все? – К сожалению, да, – кивнул Ёхан. – У вас здесь работают камеры, а я не дурак, чтобы стрелять в вас строительным пистолетом. У меня бы его изъяли на входе, да? Я подумывал взять его с собой. Удобная штука. – Вам так много известно… если я сообщу господину Ли, у вас будут проблемы, – сказал доктор. – Да? Я что – как-то угрожал старику Ли? Я угрожаю только вашей репутации. Пока что. Я раскрою детали вашей непрофессиональной деятельности, и работать вы сможете только в парке аттракционов – если повезет, позволят откачивать пассажиров американских горок, переевших перед поездкой. Если с вами это произойдет, этот припадочный немного поскулит без доктора, но найдет себе другого. За такие деньги, какие он платит вам, другой тоже может согласиться подчищать дерьмо и ездить за границу по первому зову. Он переживет ваше падение, на вас ему плевать. – То, что вы хотите от меня – одно это может навредить господину Ли. – Как будто я и так не знаю, что господин Ли – мерзавец, убивший мою дочь и Нико Юкио. Пусть он сделал это не в одиночку, но я же не идиот – без его участия они бы не умерли. Так что у него и без вас будут проблемы. Я найду способ до него добраться, даже скрывать не стану. Можете вызвать полицию, когда я уйду, может натравить на меня старика Ли – я уже почему-то ничего не боюсь. Все эти мелочи я могу решить и пережить. Но давайте честно – у вас есть выбор. Либо вы продолжите работать после того, как я отправлю старика Ли к его сыну, либо вы утонете вместе с ним. А так я предлагаю выгодную сделку – расскажите то, чего я не знаю, и откупитесь этим от меня. Вообще-то Ёхан кривил душой. Доктор не знал, что у родителей Ан Джисона и у Ким Сохвы были документы из европейских клиник, с которыми они могли поднять достаточно шума, просто опубликовав сканы для сравнения. Можно заплатить кому-то с большой аудиторией, чтобы эти сканы просто показали публике – скриншоты электронных медицинских карт можно попарно склеить со сканами норвежских документов. Это вызовет интерес. Это уже вещдоки. Может быть, никого не уволят и не посадят, но нервишки и денежки потрачены будут однозначно. Да и уровень доверия к доктору явно не вырастет. А разве будут те трое, что подправляли документы в случаях семьи Ан, Ким Сохвы и Джихён, сидеть молча и тонуть, держа рот на замке? Они и его за собой потянут. Продажные люди редко бывают благородными. Так что доктор не оставался в полной безопасности даже в случае сотрудничества. Ну, этот доктор поимел слишком многих пациентов за время работы на старика Ли. Пусть теперь и его поимеет хоть кто-то. – Нико Юкио был убит людьми из охраны Ли Юри, – сказал доктор. – Его пытали два дня. Не возьмусь сказать, что ему отбили, но больших переломов я не заметил. В конце он выбесил господина Ли, рассказав, что Хорён-ши перед смертью вспомнил о том, что ему обещали машину на совершеннолетие. Не знаю, за кого вы собираетесь мстить, но я бы назвал Нико Юкио чистым монстром. Стоять напротив родителя, смотреть ему в глаза, и со смехом передать ему последние слова, сказанные его убитым ребенком – это довольно смело. Замечу, что он сделал это, практически умирая сам. Думаю, он был не в себе. Каким бы ни был этот старик Ли, одно следовало признать без оговорок – он любил своего младшего сына. Ёхан знал это чувство – когда смотришь на ребенка, и внутри все сжимается, сладко щемит в груди, но при этом переполняешься такой тревогой, что готов не спать до конца своих дней, лишь бы сохранить жизнь этого человечка в безопасности. Если бы ему кто-то из убитых ублюдков рассказал, что говорила Джихён, когда они ее уродовали, он бы сошел с ума. Потому что это уже произошло, и ничего нельзя изменить. Да, это и без того понятно – твой ребенок, за которого ты с радостью бы убил или умер, стал жертвой какого-то другого человека. Но такие детали как последние слова – они делают ощущения еще более реальными. Нико не иглой кольнул старика Ли – он ткнул его шилом в печень. Такие раны никогда не заживают. А теперь пора и Ёхану получить такой укол. – Так как он умер, и кто именно его убил? – Я не помню имен, но могу назвать вам дату, и там, если захотите, разберетесь – кажется, в охране составляют расписание, и там можно найти при желании все смены пофамильно. Его забили камнями. Я подтвердил его смерть. О… Забили камнями, значит. Ёхан кивнул, а потом жестом указал на стопку чистых листов, покоившуюся на краю стола. – Пишите, – сказал он. – Число, время, место. Опишите место, если не знаете координат и названий. Опишите людей, которых видели в тот вечер рядом с ним. Если вы солжете и назовете мне неточную дату, я быстро это обнаружу – я все равно увижу людей, входивших в смену охраны, и пойму, имеют ли они сходство с вашими описаниями. – Было темно, да и все охранники на одно лицо… – Вы уж постарайтесь, – покачал головой Ёхан. – Родинки, необычная форма рук, рост, форма ушей, наличие татуировок – все учитывается. Напрягите память, доктор. Опишите хотя бы трех человек. И укажите приблизительное, но лучше точное время смерти. Доктор снял со стопки листок и принялся писать. Он вывел первые несколько слов, потом скомкал лист и отодвинул подальше. Взял следующий лист, положил перед собой и только потом надел очки – он так разволновался, что забыл сделать это раньше. После этого он писал практически непрерывно, делая только очень короткие и редкие паузы, чтобы что-то вспомнить. * Сёта всегда был очень аккуратным мальчиком, и Ичиго-сан даже не могла припомнить ни дня, чтобы он что-то забыл или не учел. Она работала с ним и с Юри лет шесть, прежде чем вышла на пенсию окончательно, и это были лучшие годы в ее трудовой истории – а в этой череде рабочих мест побывало всякое. В молодости, когда найти приличную вакансию было непросто, Ичиго-сан работала на рынке – вставала в три утра, делала рисовые пирожки с рыбным фаршем, а потом продавала до двенадцати дня. Когда страна начала вставать на ноги, она устроилась секретарем к частному биржевому маклеру и работала на него, пока он не прогорел. Год она жила на накопления, а потом пошла устраиваться в обычный офис, но там ее не взяли из-за бедного резюме и отсутствия знания английского. Это были чертовы восьмидесятые, когда Япония вовсю ломилась на площадки мирового рынка. Позже она работала на фабрике готовых обедов, где собирала коробочки с бенто вместе с сотнями других женщин. Там она продержалась четыре года, прежде чем ее спина начала буквально отказывать. С фабрики она устроилась сортировщицей белья в прачечную, а затем ей удалось подняться до воспитателя общежития, где она опять начала работать с документами. Это было хорошее место, но приходилось слишком много возиться со студентами. Там она и познакомилась вначале с Сётой, а потом с Юри. Эти парни подружились не сразу, но как только сошлись, уже не разлучались. У них, очевидно, были общие цели. Ей было уже за сорок, но внешность, которую она всю жизнь ненавидела, продолжала создавать ей проблемы. На одном с Юри году обучения была целая компашка отморозков, и как-то двое из них решили ее изнасиловать – видимо, рассчитывали на то, что она постыдится кому-то сказать. В целом они были правы – если бы им все удалось, она бы просто уволилась, никому ничего не сказав. Ей было ужасно стыдно вспоминать об этом, потому что она отбивалась от них всем, что могла использовать для своей защиты, но все равно шансов у нее было не так много. Она решилась на отчаянный шаг, и когда ее прижали лицом к столу, она принялась нащупывать провод электрического чайника, чтобы сделать что-нибудь с остатком кипятка, остававшегося от ужина. За этим делом ее и застал Сёта, который очень быстро разобрался с теми извращенцами. Проливать кипяток не пришлось, и это было хорошо, потому что Ичиго-сан тогда хотела выплеснуть его на уродов, даже если бы при этом пришлось вылить часть горячей воды на себя. Сколько раз в этой жизни ее лапали, пытались поставить на колени перед каким-нибудь крошечным членом, сколько раз ей показывали эти отвратительные и жалкие причиндалы просто чтобы… чтобы что? Чтобы похвастаться? Она заметила, что чаще всего хвастались этим мужчины, которым и показать-то было нечего. Уж если по правде, то в Японии редко кто может похвастаться пристойным членом. Ичиго-сан ненавидела и члены, и мужчин, и все, что было связано с сексом. В молодости она попробовала переспать с другом двоюродного брата, но после этого она еще месяц чувствовала себя отвратительно, и ощущения ей совсем не понравились. Поэтому, даже сейчас, когда ей было за шестьдесят, она не считала, что потеряла что-то ценное, отказываясь от секса почти всю жизнь. После того инцидента в общежитии ей пришлось уволиться – Сёта, конечно, никому ничего не рассказал, но ей опротивело то место, и она решила вернуться на рынок, который покинула еще в двадцать шесть лет. Хорошо еще, нашлась многодетная соседка, заключившая с ней договор – Ичиго-сан пекла, а она продавала. У них было выкуплено место на рыбном рынке, и работа приносила хорошие деньги. Ичиго-сан хватало, чтобы жить и откладывать на пенсию, а соседке хватало, чтобы отправлять детей по школам и оплачивать счета за электричество и воду. Потом получилось просто идеально – старший сын соседки устроился на хорошую работу, а к Ичиго-сан наведались гости. Юри и Сёта, которые открыли свое модельное агентство, пришли к ней, чтобы попросить ее работать на них. Они были серьезными и даже немного смешными, но поскольку Ичиго-сан ничего не теряла, она согласилась трудиться в их компании. Через ее руки прошли самые сложные документы, в ее присутствии заключались первые сделки. Эти серьезные говнюки не просто так пошли к ней. За пару лет, пока она работала в общежитии, а они занимали там комнаты, они поняли много всего – она умела вести дела, хранить тайны, держать язык за зубами, а еще имела внешность, которой интересовались даже серьезные люди. Она слишком часто слышала, как те украдкой говорили между собой: «Если даже секретарь здесь так выглядит, то представь, каких моделей они выбирают». Позже ей надоело сидеть за бумагами, и она вышла на пенсию. Ее продолжали иногда приглашать в офис за отдельную плату, если случались совсем уж сложные времена, и сейчас, видимо, наступил именно такой момент. Сёта выпустил из рук слишком много всего, и у него было так много бумаг, что он мог бы похоронить себя под ними. Он позвонил ей рано утром, и к обеду она уже была у его дома. Оценив фронт работы, она поняла, что дел накопилось дня на три, не меньше. Сёта сидел и работал с ней по паре часов, а потом уходил наверх, в свою комнату. Кажется, там и скрывалась причина, по которой он настолько запустил дела. Сёта был похож на влюбленного, но Ичиго-сан не знала, умел ли такой человек вообще влюбляться и был ли он пригоден для этого чувства. Просто он был необычно счастливым – пожалуй, таким она его не видела никогда. Это не мешало ему сосредоточиваться на работе, но при этом в нем постоянно теплилось желание сбежать пораньше. Даже когда он был очень молод, она не видела в нем этого. Уже на следующий день у нее появилась возможность увидеть, кого же Сёта прятал в спальне на втором этаже. Она пришла к десяти часам утра, и когда ворота за ней закрыли, она услышала приятный мальчишеский голос, доносившийся сверху. Голос был возмущенным и довольно громким, но при этом не раздражал, так что она решила посмотреть, кому тут Сёта разрешил так кричать на охрану. – Кто-нибудь принесет мне парацетамол? Он почти ничего не стоит, вы, сволочи! Я что, так много прошу?! Мне нужна только пара долбанных таблеток! На балконе стоял молодой человек невысокого роста, завернутый в темно-синий шелковый халат. Ичиго-сан подошла к нему поближе, поднимая лицо и рассматривая его из тени – хорошо, что сторона дома была не солнечная. – Чего кричишь? – улыбаясь, спросила она. – Умираешь без таблеток? – Это не наркотики, – ответил парнишка, опуская взгляд вниз и вежливо присаживаясь на колени. Это было приятно – он взялся за прутья перил, и смотрел на нее, сидя на пятках, чтобы не казалось так, словно он там взирал свысока на человека намного старше себя. Достаточно старомодный жест, но очень приятный. – Мне можешь не рассказывать, я знаю, что такое парацетамол, – сказала она. Пришлось повернуться к ближайшему охраннику и спросить, отчего они не дадут человеку таблетки от жара и головной боли, но тот ответил, что Цубаки-сан запретил контактировать с этим парнем. А уж давать ему что-то в баночках – за это можно было и с работы вылететь. – Им нельзя давать тебе таблетки. Попроси Цубаки-сана, он даст тебе болеутоляющее, – посоветовала она, возвращаясь к все еще сидевшему на пятках парню. – Я не хочу с ним об этом говорить, – сказал он. – Значит, не так уж у тебя и болит, – сделала вывод она, перекладывая сумочку так, чтобы можно было ее открыть. – У меня есть экседрин. – Там слишком много аспирина, он не помогает. – Бери и не выказюливайся, – засмеялась она. – Зачем я буду пить то, что не помогает? Печень у меня всего одна. – Тогда болей и страдай дальше. – Простите, я не хотел быть грубым. – Да я и не обижаюсь, – качнула головой она. – Ты очень красивый. Сёта тебя обижает? Я могу всыпать ему пару подзатыльников, если хочешь. Она действительно могла бы устроить Сёте нагоняй, такое тоже допускалось. – Не нужно. Я лучше попробую дать экседрину еще один шанс. – Так-то лучше, – одобрительно кивнула Ичиго-сан. Достав из сумочки коробку с таблетками, она подбросила ее вверх, повернул ладонь так, чтобы упаковка как бы взлетела ровно, а не запустилась по кривой траектории. Парень поймал коробочку с лету, просунув тонкую руку меж прутьями перил, и поклонился в знак благодарности. – Меня зовут Нико Юкио, – сказал он. – Зови меня Ичиго-сан, Нико-кун, – ответила она. Сработал будильник на наручных часах – сравнялось десять часов, пора было приступить к работе. Она кивнула Нико-куну и пошла в дом.