расщепленный ум.

Hate. Let me tell you how much I’ve come to hate you since I began to live.

Покуда ты погрязнешь в пропасти душевной, Позволь мне потерять покой. В глазах твоих звезды проход небесный, А я теряю свой контроль. Йеджи знает, что она больше, чем бог. Она может влиять на погоду, разговаривать с миром через невидимые нити судьбы. Потому что человеческий организм — это не ничтó, а нéчто. Йеджи была рождена в точке своей собственной невозможности. Противоречия. Общее, которое не вынести за скобки. Йеджи болеет. Но в глубине души, под покровом тайн и одеял, где-то между ребрами и сердцем она верит в то, что она больше, чем бог. Шизофрения — болезнь для вознесенных. Йеджи не пьет таблетки, потому что они закрывают дверь в другие миры и вызывают стимуляторный психоз. Ее не мучает ее ненормальность. Вся энергия уходит в другие миры. Галлюцинации могут высосать мозг. Но она держится. Потому что бредовые идеи являются истинным проявлением нашей реальности, которую от нас пытаются скрыть. То, что она хранит в своей голове, нужно произносить шепотом, сгорбившись и закрыв глаза. Шизофреник не может смотреть людям в глаза. Йеджи считает, что глаза — страшная вещь. Они отбирают у нее что-то ценное. Такого не найти на Земле. Это можно сделать только на брошенной территории между двумя мирами. Но это секрет. Когда у Йеджи бывают особенно сильные глюки, ей хочется вырвать себе зубы. Чтобы повсюду кровь водопадами, чтобы болело и ныло, чтобы сшивать домашними нитками. Шизофрения — это невозможность выйти из шизофрении. Это романтично и очень страшно. Страшно, когда на тебя смотрят трупы. Смотрят и орут, пытаясь силой перенести тебя в другое пространство. Мокрые ласки на ушко? Нет, спасибо. Неразборчивый шепот за спиной преследует ее примерно с двадцати лет. У Йеджи каждый день — "4:33" Джона Кейджа. Потому что все, что мы делаем, — музыка. Потому что голоса в голове избирательно давят на больное. Переживание своей неспособности на что-то повлиять. И так всю жизнь. Тьма ее не пугает, ведь она и есть тьма. Постоянно между тут и там. Третий глаз раздробил ей череп. Она избранная. Она вознесенная. Она везде и повсюду. Ждет за кулисами. Чтобы гореть и корчиться. Во веки веков. Аминь. Бред — это неспособность перестать бредить. Примерно один раз в неделю существо с глазом вместо рта садится к ней на кровать и напоминает о законе Гаутамы: "любое движение ума, занятого поиском счастья, является страданием или становится его причиной". Она не способна воспринимать факты, которые находятся внутри ее бредовой системы, она находится внутри бреда. Галлюцинации заканчиваются, переодически наступает затишье. Но в тот момент, когда Йеджи там, она там навсегда. Хван любила болтать без умолку, но грязь на ее ботинках как-то сказала: "зачем ты говоришь, если ты знаешь, что другие никогда не почувствуют то же, что и ты?" После этого она замолкла навсегда. Отсюда нет выхода. Она застряла посреди симулякров. Задувая в детстве свечи, она не думала об этом. Подобно рождению души, которую некому принять, нет формы, определяющей ее. Разливаясь повсюду, затрагивая все. Свободно. Die Welt als Vorstellung. Однажды ночью она решила, что больше не плачет. Все люди ищут ключ. Йеджи никогда не расскажет им, что дверь не заперта. Мечты — это ее стимуляторы, лживые отражения. Она однозначно 10/10. Но она исчезает, когда ей больно. Она разговаривает сама с собой и утверждает, что видела бога. Ей чужие миры и проблемы с головой важнее, чем люди. Чем больше себя находишь, тем меньше тебя остается. Она уже наполовину там. Там, где больше не больно. Оставаясь со своими мечтаниями, Йеджи начинает мастурбировать. Мастурбация — механический акт, один из способов самоунижения. Тело — машина, автомат. Расщепление между физиологией и чувствами. Отрицание ценного. Потому что так говорил Заратустра. Йеджи нужно трахаться, чтобы ее сексуальная идентичность не становилась диффузной. Диспропорция между ее ожиданиями и реальной жизнью. Йеджи верит, что когда с ней случается дежавю, что-то трескается и касается ее, это другая реальность, альтернатива ее в другой вселенной. Залог спокойствия души — отсутствие души. По утрам солнце шепчет ей на санскрите веды. Больше всего она боится смерти, потому что знает, что ее ждет. Йеджи понимает, что за ней следят. Старший брат всегда рядом. Он всегда наблюдает. Обычно она выходит из дома в шесть вечера. После тщетных попыток пройти сквозь стены. Йеджи верит: спасение в творчестве и в безвкусице. Все остальное не имеет никакого значения, потому что пару секунд назад она была пришельцем, а теперь снова человек. Йеджи любопытно, по-детски любопытно узнать: что такое любовь, с чем ее едят и чем запивают. Она хочет нарисовать для себя же свое. Когда она была в космосе, ей сказали, что любовь — это секс и улыбки. Поэтому она любит улыбаться так, чтобы уголками рта нарушать чужое личное пространство. Хван нравится, когда симпатичные девушки улыбаются ей в ответ. В этой игре почему-то всегда хочется выигрывать. Чтобы до смазанной туши и сползающих лямок лифчика. Потому что красота в блядстве. Красота в уродстве. Красота в ее венах. Хочется повеситься на них, связав в тугую петлю. Йеджи не хочет семьи, Йеджи не хочет духовных связей. Брак — это бессмысленность, это вымирающий социальный институт. Моментами в ушах начинает гудеть издалека, откуда-то сверху, вливаясь в мозг разноцветьем отстриженных ногтей. Это происходит и будет происходить без ее позволения. Ее отпускает, когда она заглядывает в отражение своих скрученных зрачков. Красный свет, неспокойное сердцебиение. Она в преисподней. Постмодернистская чувствительность. На Хван белая обтягивающая майка. И соски. Настойчиво просвечивающие. Зазывающие. Вкусные. Человечество не знает, что такое сознание. Сознание — это ты в себе и не в себе, некая унифицированная инстанция. Знание как продукт властных отношений. Йеджи несколько секунд пялится себе за спину, пытаясь разглядеть дюжину свирепых глаз. Но ничего, кроме накрахмаленных дверей туалетов, не видно. Похоже, сегодня за ней наблюдают через пот и другие выделения. Йеджи обнаруживает, что слышит тихий, журчащий шум. Сначала она думает, что это вода, стекающая с выпуклых стен. Но потом становится ясно: это мерзкая рыба в левом кармане брюк. Она прицепилась к Хван после отдыха на море. Ее раздражающие чавканья появляются, когда Йеджи лишает ее воды. Она больна. Ей хочется разрушить чары безнадежности. Сократ считал, что мы должны отказаться от попытки познать то, что превышает наш разум, и ограничиться познанием нравственной области. Но кто бы мог подумать, что нравственность — темный лес. Темный лес — люди на танцполе. И Йеджи среди них сирена. Убийца. Предатель. Она плечами поперек и вглубь, зачерпывает энергию. Их проблема заключаются в том, что они продолжают верить, что у них есть время. Laid-back person. Авария-диско-шар. Гиперфиксация на невозможности видеть. Темно дышать. Горько слышать. Сложно быть человеком, чей метафизический нарратив нужно разжевывать дуракам. В мире резких граней люди выглядят несчастными и неприкаянными. Клубы и вечеринки — это о естественном влечении. Это о сексуальной энергии и соблазнении. О горящих глазах и обсохших губах. О притягательных людях и оскорбительной красоте. В похоти рождаются любовь и вера, потому что без грязи невозможно ничего. Без грязи человек останавливается и засыхает. Клубы — это о сексе. О грязных прикосновениях и распутности. О самом себе. О своих возможностях и вызовах. В грязи появляется правда. Правда — недосягаемый атрибут. Чтобы прозреть, нужно упасть. Падать и есть, чавкая. Танцевать. И в танце унижаться. Клубы — это о честности. Откровенное блядство дороже святости. Будь со всеми, будь всем и стань выше. Все странное, тик-так, все по родному чужое. Потому что быть чужим — это скользкие зрачки и презрение. Потому что быть чужим значит быть сложнее. Эффект ЛСД похож на шизофрению. Жестко и непредсказуемо, долго и красочно. Хван предусмотрительно взяла с собой блеск для губ на случай, если случится перестрелка. Люди наводят Йеджи на те же мысли, что и монсеньора Гильотена, когда он изобретал свою гениальную машину. Главное — не умереть до того, как умрешь. Выбор или - или. Рябь в глазах на десерт. Секс на горячее. Аперитив — глаза в районе чужих шей и плеч. Йеджи разделяет секс по цветам: синий — скучный и до омерзения нежный, зеленый — обычный, без особых отличий, красный — секс-зверство, секс-взрыв, любимое йеджино развлечение. Постоянная психическая доминанта. Синдром сверхценной идеи. Йеджи никогда не ходит в один и тот же клуб дважды. Ей нравится быть никем, незнакомым созвучием случайностей. Ей нравится, когда на нее пялятся, но ей не нравятся, когда на нее пялятся. Они смотрят на нее исподтишка, они контролируют каждый ее шаг. Конец и творец. Победа и честь. Разум и бред. Тьма и свет. Прыг и скок. У Хван жуткий приступ дереализации. Прошло время, когда все было по любви. Сейчас только экзорцизм чувств. Наше познающее "я" ограничено субъективными состояниями своего сознания и не может переходить их границы. В юности Йеджи обещали, что шизофрения не испортит ей жизнь. "Ты такая, как все, все будет в порядке." Все будет в порядке. Но между этими буквами прятался страх. Такой же жуткий, как ее галлюцинации: огромный и неуничтожимый. Йеджи любит, когда на нее обращают внимание, но ненавидит, когда это делают из-за ее болезни. Особенности. Просветленности. Be a freak like me too. Screw your anonymity. Она ненормальная. "Не" должно быть выделено в рамочку. Йеджи знает, что хорошие девочки не ходят в клубы. Они рано ложатся спать, не пьют алкоголь и морщатся при запахе сигарет. Такие святоши наскучили Хван очень давно. Ей хочется безумия и честности, отваги и беспощадной надменности. Безразличия к себе и порочности. Чтобы с раздвинутыми ногами, без тупых "тебе комфортно?" или "я не делаю тебе больно?" Барная стойка переливается цветами радуги. Растворение в самодостаточности. Картинки всплывают в ее голове мыльными пузырями и сразу же лопаются. Пам. Все девушки вокруг хвастаются своей вываливающейся из декольте грудью и ногами, разведенными так, что виднеются краешки чулок. Йеджи хочется чего-то экзотического. Например, как… она. Боги, это именно она… дикое и смелое, бешеное и нетерпеливое. Именно то, чего Йеджи и хотела. Ее лицо — хаос и удовлетворение. Хван бросает в жар, когда она видит пирсинг на ее брови и языке. Это почти чересчур. Косые тату на ее руках. Угольные волосы и красивые ноги. Сильные бедра, тонкие икры. Йеджи такими экземплярами хочется наполниться до отвала. Чтобы от нее пахло роком и истеричным характером. Хван уверена, что эта особа относится к типу девушек, которые старательно делают вид, что являются ледышками. Агрессия — это не о них. Они выше этого. Очаровательная юношеская глупость. Ее лицо нуждается в ласках, поцелуях и милосердии. А острые плечи в том, чтобы их разорвали зубами. Кто Йеджи такая, чтобы отказывать в этом? Your halo's full of fire. I'm rising up, rising up. Она плывет к черно-пространственной девушке. Рыба в ее кармане захлебывается и раздражительно дергается. Ногу натирает. Хван нужны живые эмоции, искрящиеся моменты. Она приземляется на соседний стул, выдавая по порциям: — Я Йеджи. Слова получаются косые и рыхлые. Буквам удается обнаглеть. Перед тем как поднять на рыжеволосую свои глаза, она сосредоточено высматривает что-то в своих ногтях, как делают исключительно потрясающие девочки. — Рюджин. Шин играется со штангой в языке, не разрывая зрительного контакта. Йеджи ловит себя на мысли, что сорвала огромный куш. Она касается ее, не трогая тело. Чистое переплетение душ. Ее сущность отдает морскими просторами и прохладой, а йеджина — скользкой лавой и искрами. У Рюджин в глазах вопросы и покорное блядство. Ее одежда-безобразие по швам, по выпуклостям и косточкам. She asked me if I do this every day, I said, "often". Often, often, girl I do this often. Йеджи больно. У нее лазеры из глаз. У нее огонь из рук. Она способна выжить только потому, что огонь внутри нее горит ярче. Она разговаривает вскриками и восклицательными знаками. У нее в интонации стрелочки вверх и вниз. Рука, бедро, рука. Формула соблазнения. У Рюджин мягкая кожа и понимающая улыбка. Такая же, как и у Йеджи. Они Ромео и Джульетта, Хлоя Прайс и Рейчел Эмбер, Роберт Локамп и Патриция Хольман. Одна из них обязательно умрет. Две величайшие загадки природы — разум и Вселенная. Третья — голая Шин. Ее цвет и вкус, ее звук и ее тишина. От нее исходит столб белого света. Рюджин настолько стойкая, что способна поглотить в себя огонь Йеджи. Пол превращается в жидкий металл, пустые бокалы шепчут секреты посетителей. Все же им тяжело целоваться с дюжиной человек каждый вечер. Все вокруг — kaleidoscope. Каждый глоток — метафора. Мозги размазывает. Розовая каша. Йеджи нравится, когда ее каблуки протыкают людям кожу. У Рюджин из горла растет цветок. Йеджи обязательно вырвет его и заберет себе в качестве трофея. У нее по лицу зеленый, зеленый, зеленый. А губы — красный. Размазанный. Шлюший. Рюджин так и кричит, чтобы ее прочитали иначе. Духовный фастфуд. Хочется языком облизать жилистую поверхность ее рук, чтобы почувствовать каждую вену. Когда Шин сверкает зубами, смеясь от йеджиной шутки, рыба кусается за бедро, насквозь разрывая ткань. Больно. Опять. Если выделить слова жирным, они станут более значимыми? А если написать курсивом? — Я хочу укусить тебя, Рюджин. Слова становятся мостами. Секс — это раздутый персонаж. Любовь — это популярный конструктор. Йеджи знает, что самый короткий путь к сердцу, — искренность. Хван не умеет оценивать действительность, потому что оценки придуманы для моральных уродов. Для других Рюджин — шлюха, но для Йеджи — герой. У нее нет цены. У нее нет даже достоинства. Не думать, чтобы понять; не говорить, чтобы сказать. Пограничная зона хаоса. Сильвия Плат и Эстер Гринвуд. Йеджи и ее терзания. Стеклярусы смыслов слетают с проволоки. Когда свет от тела Рюджин меняется на темно-фиолетовый, зонтик в чужом коктейле неразборчиво требует взять ее. Черно-белый превращается в цветной. Прямо сейчас. Вопросительные знаки в воздухе отражают блики коварного диско-шара. Кудесник-шар. Подстава-шар. Безделушка-шар. Йеджи хочется съесть его на десерт и запить цветом рюджиных глаз. Когда Йеджи вталкивает Шин в кабинку туалета, перед носом на секунду помехи, рванье, взрывы. Все красным, красный вливается в сердце. Удачный выбор освещения. Потому что трахаться в туалете просто отвратительно. Но какое это имеет значение, когда ты прижимаешь к стене очаровательнейшую красотку? Ее мини задирается, оголяя задницу. У Йеджи руки — обман и наглые лапанья. Сверху вниз, грубо обхватывая и сжимая. Черные стринги наматываются на пальцы. А второй рукой безобразно по горлу. Перекрывая кислород и направляя, удерживая в позиции "я твоя, делай со мной все, что хочешь". Йеджи любит срывающиеся на хрип женские голоса, когда режет из глубины груди. Этот соблазнительный тембр. — Обещай, что будешь громкой. Рюджино "обещаю" сладкой конфетой дразнит рецепторы. Ее хочется съесть, чтобы давиться, чтобы утолить голод. Хван готова принимать катарсис микродозами. Неразборчивое "блять" сквозь вздохи. Маятнику пора качнуться снова. Рюджин прямо перед ней. Наполовину раком, наполовину не пойми как. Скажи мне кто ты, и я скажу тебе кто ты. Шин в йеджино запястье вцепляется ногтями. Но Хван слишком занята. Она сходит с ума. Она сходит с ума. Ее немного заклинивает. Йеджи все это до безумия нравится, потому что она знает, что Рюджин очень грязная. Ведь нельзя совратить непорочность. Явственное чувство нереальности всего окружающего. Рюджино лицо. Прижатое к стене, красное, просящее, наполовину плачущее. Иметь нужно так, чтоб от проникновения закатывались глаза и выворачивались пальцы. — Высунь язык, — ошпаривает полуголые лопатки Шин. Принимать такие процедуры рекомендуется исключительно натощак. Йеджи кусается за блестящую похотью штангу, тянет, тянет, тянет и втягивает в себя ее язык. Мокро и остро, слегка покалывает и рвет надвое. Рвущееся из чужого горла "ах" отскакивает от стен прыгучей резинкой. Ноги сжимают йеджину руку, и в этом жесте рождается конец. Нужно перестать быть последовательностью этих истекающих болью «я». У Рюджин обветренные губы. Целовать такие — сплошной мазохизм. Радикальный гнозис. Приятные поглаживания челюстей, подпрыгивающий танец желвак. Целоваться нужно так, чтобы звенело в ушах. Это круче, чем хватать вечность за одежды. Секс — это тип капитала. Тот, кто первый что-то почувствует, проиграл. Сейчас нужна только объективизация тела. Whatever I’ve done. I did it for love. I did for fun. У Рюджин по всему телу бутоны и шипы. Она кровоточит вишней. Они — метафизические трупы. Кляцканье железа на зубах. Шин аккуратно ищет трения. — Прогнись. Вот так. Йеджи нравится жар между ее ног. Иметь ее двумя пальцами под легким наклоном, чтобы подкашивались ноги, чтобы звонкие стуки каблуков об пол. Чтобы вокруг только мягкие знаки и острые "к". Рюджин голос не здесь, он где-то в голове, прячется и давит изнутри. — Смелее, девочка. У Рюджин на бедрах просвечивают твердые мышцы. Йеджи сплющивает их сильно-сильно, она рвет условную горизонталь смыслов, выстраивая свою вертикаль. Ее сильная спина напрягается, руки опираются о стену, потому что когда тебя трахают так бесчеловечно, ты нуждаешься в опоре. Жвачные животные стоны. У Йеджи нет принципов, они лопнули, как пузырь, когда она впервые увидела Будду. Следовать пороку приятно. Приятно ковырять нежную кожу на шее, разводя пальцы в чужом влагалище. Секс — тантра. Рюджин — это наука усредненных цифр, которая ориентирована на среднего человека. Но Йеджи — больше, чем середина. Ее создали разрывы, разломы, трещины. Открой свое сердце, и через мгновение охуеешь. Расщепленный ум все равно окажется сильнее. Они в кармашке выгодных интерпретаций. Это ужас по ту сторону всего, бездна без имени. Маниакальная убежденность вынуждает Йеджи навсегда быть преданной рюджиным лопаткам, которые обтягиваются кожей и выпирают, когда Хван слегка толкает ее в поясницу. Гладкая схема взаимного совращения. Единственный действенный способ связи с реальностью — заполнить себя, заниматься сексом со всем, что движется. Тогда пустота внутри тебя замолчит. Что-то между "я соскучилась" и "трахни меня". Если ты чего-то действительно хочешь, то оно найдет способ сделать тебя своим рабом. Рюджин нежно-порхающе притягивает йеджино лицо к себе и стонет в район уголка ее губ. Ее зрение становится больше нее самой, оно перечеркивает ее, как ручка со скрежетом перечеркивает слова на бумаге. Сердце находится слева, но стрелки часов движутся вправо Все ради этой секунды удовольствия, когда ты исчезаешь, перестаешь быть, становишься взрывом, из-за которого возникла Вселенная. Это методично пожирает тебя изнутри. Приятно быть использованным. Твои внутренности больше не чешутся, тебя не разрывает на части желание. Йеджи способна увидеть судорогу. Иногда ей жаль, что она вынуждена существовать так, что ее видят все. Тяжелая отдышка замыливает глаза. На секунду хочется просто раствориться в объятиях. Хочется побыть слабой. Хочется поцелуя "давай будем вместе навсегда", а не "я буду с тобой одну ночь". Хван продолжает вталкивать Рюджин в стену. Если их взгляды встретятся — она обязательно умрет. В ушах и в груди ее пустота. В такие моменты Йеджи любит молчать. Потому что люди для нее — декорации, она может общаться только со сверхсуществами. Она жутко устала имитировать свой интерес, чтобы показаться нормальной. Дежурная улыбка почему-то каждый раз размалывает сердце. Она устала выслушивать транслируемый эмоциональный навоз. Времени не существует, оно схлопнулось. После общения с шизофреником чувствуешь себя выпотрошенным. Шизофрения — глубина. Нырнешь — захлебнешься, ибо глубина уничтожает человеческое, она начинается там, где человека уже нет. Йеджи чувствует каждый клапан своего сердца. Ей хочется обнять Шин за талию и утонуть. Лоб больно стукается о кафельную стенку, красной вспышкой напоминая о твердости материального мира. Блять. Рюджин нет. И только тихо-громкие постукивания-шелест на полу. Рыбка захлебывается на холодной плитке. А Рюджин нет. Никакой Рюджин нет. И не было. В конце концов, с тобой всегда остается то, что есть ты сам. Энергетическое поле собственных межзведных "я" дало сбой. Хван смотрит по сторонам. Рюджин нет. И никогда не было. Мир ломает каждого, но тех, кто не сломался, мир убивает. Жутко от того, что дергается только право, лево — статика. Йеджи уже теряла. И наверное, выдержит это снова. Идти ей некуда, но не идти никуда еще хуже, поэтому она выныривает обратно в невкусно пахнущую толпу. Коллективная вонь — единство духа. Грязнонюдные оттенки больно щиплют глаза. Рюджин нет. И никогда не было. Йеджи ненормальная. Йеджи просветленная.