Анатомия сердца

Сегодня мне делали операцию на сердце. Нет, с ним все в порядке. Было, есть и, вероятнее всего, будет. На эту процедуру меня не отправляли ни врачи, ни знахари — я даже не ощущала никаких предпосылок своего в один момент наступившего болезненного состояния. На операцию я решилась сама. И, более того, я сама же ее и провела. Я исследовала, слушала и смотрела на себя изнутри, провернув глаза так, чтобы те взирали в самую душу. Я анатомировала себя самым острым скальпелем, что оказался под рукой. Он был, к слову, единственный. А затем я увидела свое сердце и ужаснулась. *** Все яркие краски того дня потускнели для меня. Помню лишь, что то была зима или же самый конец осени. Ты сидела рядом со мной на полу, а твои золотые кудри накрывали мое тело словно мягкое и пушистое одеяло. Иногда ты дышала мне в спину, а затем могла услышать, как я нервно и громко глотаю слюну, сжимая рукой первое, что попадется под руку... А под нее чаще всего попадала твоя ладонь. И ты позволяла мне сжимать ее, водить пальцами по нежной и белоснежной — хотя в тот момент было так темно, что я не даже не была способна разглядеть, насколько таковой она была, — коже рук. Именно в тот день мое сердце пронзило живительным током. Но то был не ток, а игла. Об этом я узнала несколькими месяцами позже. *** Глубоко под ребрами я увидела свое сердце. Абсолютно здоровое и прекрасно функционирующее. Пульсирующие и вечно занятые вены перекачивали кровь в его правый отдел, откуда та затем направлялась в лёгкие, где сполна обогащалась кислородом, и только потом возвращалась обратно в сердце — и то ненадолго — лишь до тех пор, пока артерии не разгонят ее по всему организму. Наблюдая за безукоризненной работой органа, я не могла понять лишь одного — как с таким крепким и здоровым сердцем могло случиться такое? И я могла бы следить за этим увлекательным процессом целую вечность. Но у меня были дела. *** Когда ты произносила мое имя, внутри меня что-то сжималось. Я редко отзывалась на него, особенно в толпе или на работе, что, кстати, весьма странно. Восторженное "Клоринда!" зачастую означало лишь то, что позади меня собралась куча репортёров, желающих выведать очередную мелкую подробность из моей повседневной — в особенности личной — жизни или же что-то, связанное с судом. Но стоило мне только услышать свое имя, произнесенное твоим нежным голосом, — а его, поверь, я даже сейчас безошибочно узнаю среди миллиона похожих — как я мгновенно замирала в ожидании некого чуда. Ты любила произносить его без особого смысла и посыла. Тебе нравилось смотреть, как я поднимаю на тебя свои глаза и вопросительно, возможно, даже слегка глуповато и по-детски пытаюсь одним лишь взглядом выведать причину, по которой меня окликнули. Но ты всегда лишь загадочно улыбалась, а затем заливалась звонким смехом, от которого внутри разливалось пьянящее тепло. И на сердце становилось легко и... хорошо. *** Из моего сердца хаотично торчали тонкие золотые — цвета твоих волос — нити, вшитые в него настолько глубоко, что лишь малый подъем одного из концов натягивал ткани так сильно, что оно начинало не просто ныть или колоть — оно начинало сводить меня с ума, заставляло резко и неожиданно разрыдаться после или непосредственно во время, казалось бы, самого счастливого дня; оно вынуждало меня кричать от боли в моменты, когда никакие внешние факторы и раздражители не касались меня даже косвенно. И только мне одной было известно, что же это за нить. А может, и тебе тоже. Вот только я уже ни в чем не уверена. *** Все переменилось в день смерти твоего отца. С того самого рокового вечера я больше не слышала от тебя ни одного слова, обращённого в мой адрес. Хотя я старательно прислушивалась к тебе каждый день, увы, не смогла услышать больше ничего, даже биения твоего сердца. Все, что я могла чувствовать в тот момент, — невероятную боль и тяжесть, разрывающие мое собственное на мириады крошечных лоскутков. Это были самые тяжёлые мучения в моей жизни, но и они продлились недолго. Спустя ещё какое-то время я совсем перестала чувствовать что-либо. Но не сразу поняла, в чем заключалась истинная причина. *** Мы были знакомы много лет, но все изменилось в один день. Всего лишь миг перевернул мою жизнь с ног на голову. Одно единственное мгновенье превратило мою жизнь вначале в самую волшебную сказку, а затем — в самый страшный кошмар. Все началось в тот день, когда в мое сердце вшили один конец этой самой нити, а второй — в твое. К каждой из двух половин также пришили ещё по одной. Получился незамысловатый, но до жути зловещий механизм. Когда кто-то или что-то тянуло за один конец нити, это заставляло болеть сразу оба сердца. И наоборот, когда ничего не тревожило одно, второе расслаблялось вместе с ним — пока первое в порядке, то и его ничто не заботит. Каждую твою боль я проживала как собственную. Даже когда меня не было рядом, я всегда ощущала твое присутствие в своей жизни. Как минимум, из-за этой самой нити. Я понимала, когда тебе хорошо, а когда плохо. Я ведь в прямом смысле чувствовала твою боль. Но чувствовала ли ты мою? И я могла бы стерпеть всю эту боль ровно до той поры, пока ты находишься рядом; пока я могу быть рядом с тобой. Пока я могу уложить свою ладонь на твое плечо и сесть рядом. Пока я способна дышать тебе в шею и ощущать твое дыхание на своем затылке. Пока я могу смотреть в твои глаза, а через них — на твое сердце. Я могла вытерпеть всю твою боль вместе со своей. Но одних только твоих страданий оказалось слишком много; ты не была готова взять на себя бремя моих чувств и моей боли. Именно поэтому в один день ты решила обрезать эту нить и не нагружать свое и без того слабое сердце чужими болезнями. И я могу это понять. Ты обрезала ее у самого тела, оставив в итоге лишь малые обрезки внутри себя. Совсем скоро они либо отпадут от твоего сердца, либо намертво срастутся с ними — любой из этих двух исходов допустим и несерьезен. Однако из моего сердца все ещё торчит длинная нить, которая ещё недавно скрепляла нас. Но я устала вечно носить тебя под сердцем и оберегать остатки когда-то нашей нити. Пришла пора положить этому конец. Я касаюсь ее скальпелем, пытаясь подрезать, но, как оказалось, самое страшное уже успело наступить — ты вросла в мое сердце вместе со старой нитью, и теперь единственное, что я могу сделать, — это отрезать от своего сердца целый кусок. Но позволить себе этого я не могу. А потому я сделала все, что смогла. На пол несколько часов подряд падали обрезки нити, обильно вымоченные в моей собственной крови. Я ювелирно обрезала лишь то, что торчало наружу, не притрагиваясь к самому сердцу. На его работу моя маленькая операция совсем никак не повлияла — оно продолжило старательно качать кровь, отправлять в легкие за кислородом, распределять ее по всему организму. Я буду жить и, возможно, даже лучше, чем раньше. Но на моей груди уже навсегда останется белый шрам, напоминающий об этой операции; а в сердце — остатки нити, напоминающие о тебе.