Осколки птичьего сердца

      Когда-то сердце ещё маленького Серёжи разбили на тысячи осколков, и в тот момент оно не смогло собраться полностью. Какая-то часть так и осталась лежать на полу в тёмной комнате из его самых страшных кошмаров, но что-то всё же осталось с ним. Это был настоящий Серёжа. Но чего-то ему не хватало. Так жадно не хватало остатков себя, что он готов был вернуть их любой ценой. Любыми средствами.       Тогда и появилась Птица. Бережно собрав всё то, что осталось от его сердца, она выбралась из комнаты, найдя единственный возможный ключ от двери, – тот, что был собран из потерянных осколков. И Серёжа принял её. Как ангела хранителя, как доброго духа. Тогда ещё не зная, что на самом деле она была подобна вирусу, который встраивается в клетки, меняя их структуру и функции. Хотя, у Птицы с человеком всё сложнее: несчастный думает, что это симбиоз, а не паразитизм, и искренне верит в то, что она желает добра. До поры до времени.              «Серёж, планы изменились...»       Вновь этот голос в его мыслях. Похожий на шуршание крыльев ворона, глухой, пронизывающий насквозь всё его существо. Дрожащая рука переводит пистолет. Олег усмехается, явно не веря в то, что его друг может убить. Не знает, что это уже вовсе не его друг.       Серёжа и сам не верит, но делает это. Чужими руками. Чёрными крыльями, обнимающими со спины.       Бах.       Птице тяжело целиться даже в такую близкую жертву, когда её хозяин пытается бороться.       Бах.       Рука снова дёргается, отправляя ещё одну пулю, но только теперь цепляя висок, – всё же, крови пришлось пролиться.       Бах. Бах.       Жёлтые глаза сверкают абсолютным безразличием с едва отличимыми нотками радостного безумства.       Бах.       На мгновение голубое небо вновь возвращается на своё место, и Серёжа корчится от боли и сильнейшей вспышки горя. Но лишь на мгновение.       – Ты... ты убил его? – Игорь в оцепенении смотрит на Разумовского. – Своего друга? Того, кто мстил за тебя всё это время?       По полуразрушенной студии раскатывается глухой холодный хохот. Страшный, неестественный, пустой.       – Я нанял его, глупый! Думаешь, – он падает рядом с Громом на колени, мотая из стороны в сторону пистолетом и качая в такт головой. – Ты правда думаешь это какая-то там любовь? Какие-то там чувства? Деньги! Больше всего на свете Олег любил деньги. Не жалкого сироту Серёжу из приюта. И уж точно не меня. Только толстые пачки с купюрами и заполненные банковские счета. Не более.       Олег слышит это. Каждое слово. Так отчётливо, так ярко, что внезапно ему и в самом деле хочется оглохнуть. Даже умереть. Он не желает верить в то, что это правда, что для Серёжи он не больше, чем пешка на шахматной доске. И потому невозможно встать и продолжить бороться. А за кого? За своего друга? Свою нежную и искреннюю любовь?       Олег никогда не думал, что окажется кем-то вроде эскорта. Такого эскорта, который, к тому же, должен убивать налево и направо. И всё же он попал в эту ловушку. Клетка с птицей захлопнулась, и теперь выживет только один. Так пусть погибнет тот, кому уже не впервой.       Ведь его сердце всё равно разбито на осколки, и, в отличии от Серёжи, у Олега нет никого, кто бы мог его собрать. Теперь нет.       И он одним лишь прыжком оказывается на ногах. Только физически. Ведь морально он до сих пор лежит на полу, придавленный силой своего горя. Морально каждая пуля попала прямо в сердце. Без осечек и промахов.       – Мы не договорили.       Птица, уже приставившая дуло пистолета ко лбу Игоря, внезапно оборачивается. В жёлтых глазах застывает удивление, мелькают голубые нотки радостного облегчения, но в конце концов появляется плёнка из злобы и ярости. Внутри сознания Серёжа кричит изо всех сил: «Не смей стрелять в него снова!» Но разве что-то остановит высшее существо?       Разумовский никогда бы не подумал, что Хольт сможет появиться так вовремя. Но это всё же происходит.

***

      Птица не знала, каково это, – умирать. Для неё это впервые. А Серёжа... человек, который медленно разлагается по частям каждый день, знает о смерти практически всё. Ему совсем не больно. Не страшно. Обидно? Есть немного. Но это лучше, чем продолжать гнить изнутри дальше. Поэтому Птица ушла, не в силах справиться с единственным своим страхом, – страхом исчезнуть навсегда, так и не став полностью материальной. А Серёжа остался. И только руки Грома медленно покачивали его из стороны в сторону.       – Мы... мы справились? – прохрипел Разумовский, с трудом приподнимая голову, чтобы взглянуть Игорю в глаза.       – Да, – ответил тот на выдохе. – Ты справился. И для этого, знаешь, тебе никто не был нужен.       Гром всё заметил. И он даже понимал его. Было радостно чувствовать это в его голосе и плавных, мягких движениях. Серёжа попытался растянуть губы в улыбке, но получилось это крайне скверно. Приятнее умирать на руках своего союзника, нежели врага, пытавшегося его убить. Но всё же... что-то было не то. Казалось, от боли он про что-то забыл. Про кого-то.       – Игорь, – прошептал, зажмурившись от боли, ощущая, как последние силы покидают его тело. – Игорь, а где... где Олег?       Мужчина посмотрел куда-то в сторону, за его голову. Поморщился, как от удара. Собственно, именно этот звук и услышал Разумовский. Подмога в виде вооружённых людей из высших силовых структур прибыла на место раньше, чем врачи скорой помощи. Волков уже был у них.       – Олег... – сипло сорвалось с его губ, и Серёжа попытался перевернуться на живот, чтобы в последний раз увидеть самого близкого человека. – Олеж, это я...       – Чёрт! – рыкнул Гром, продолжая держать ладонь на его груди в том месте, где была зияющая рана. Он не мог позволить ему сдохнуть просто так, даже не попрощавшись с дорогим сердцу другом... или чем-то большим? Он должен был ему помочь.       – Эй, вы! – крикнул Игорь, обращаясь к спецназу, и те нехотя обратили на него внимание. – Пустите Волкова. Никуда он не денется. Так нужно.       – У нас приказ.       – Майор полиции Игорь Гром. Отпустили быстро! – мужчина сорвался, всё ещё прижимая к себе слабеющего на глазах Серёжу.       – Не твоя компетенция, – придавливая Олега еще сильнее к полу, процедил один. А потом бросил в сторону: – Мент.       Волков, находящийся до этого в коматозном состоянии, вдруг встрепенулся и поднял голову, встречаясь взглядом с практическим безжизненным Серёжей. Тот медленно, постоянно бросаясь в мелкую дрожь, тянул к нему руку с вытянутыми двумя пальцами.       – Олег... – краешки его губ нервно поднялись вверх.       – Серый! – взревел мужчина, отталкивая спецназовцев в попытках вырваться из их цепкой хватки. – Ну же, помогите ему! Что вы стоите!       Бесполезно. Непрошибаемые. Ни одна эмоция не тронула их серых и таких же жестких, как кирпич, лиц. Только сильнее прижали его к голому бетону, поворачивая голову так, чтобы он всё видел, но больше уже не мог пошевелиться.       – Олег... – из глаза Сережи покатились горячие слёзы. Так хотелось прикоснуться рукой к его щеке, зарыться носом в аккуратной ложбинке над ключицей, вдохнуть лёгкий аромат еловых ветвей, исходящий от его тела. Но он не мог. Так близко. И так далеко.       – Серёж... – сдавленно промычал, протягивая руку навстречу любимому человеку. Несколько метров казались жалкими парой миллиметров. От этого становилось лишь больнее.       Сердце Серёжи предательски защемило от нахлынувшей тоски из-за неизбежной кончины на руках, всё же, не у того человека. А потом оно остановилось, больше не пропустив через себя ни одного удара. На голубой радужке лишь на мгновение блеснула жёлто-оранжевая кайма, а потом и она исчезла, оставив в широко распахнутых глазах лишь бездвижный холод.       – Эй, эй, не смей умирать! – Гром бессмысленно тряс его за плечи в попытках оживить того, кто никогда больше не попытается его убить. Игорь не верил. Не верил в то, что всё так вышло. Не верил в то, что ему искренне жаль. – Разумовский, чёрт тебя дери...       – Руки от него убери! – прорычал Волков, поднимаясь с полу даже через силу, которую к нему прикладывали три здоровых спецназовца. – Не трогай его, мразь! Всё из-за тебя! Ты виноват! Только ты!       – Олег, – устало произнёс Гром, складывая обе руки Серёжи у него на груди и стаскивая тело с колен. – Ты и сам прекрасно знаешь, кто и в чем виноват. Довольно. Я понимаю всю глубину твоих чувств, но не надо лгать себе. Отпусти его.       – А если я не хочу отпускать?! Просто не хочу!       И тут он заплакал.       Олег не позволял себе пустить ни слезинки ни разу за всю жизнь. Ни когда он попал в детдом; ни когда его там же избивали старшие ребята; ни когда в армии командир давал ему, детдомовскому, самую сложную работу из всего отряда; ни когда умирали его товарищи; ни когда он сам почти погиб, уничтожаемый ужасами той войны. Ни разу.       Серёжа был той самой причиной, из-за которой просто невозможно сдержать слёзы.       Он сдался. Олег Волков был повержен. Больше нет смысла бороться. Что ждёт его дальше? Тюрьма? Пытки? Казнь. Неважно. Главное, что Серёжи с ним рядом уже не будет. И всё остальное – тлен.       Наручники. Два здоровых мужика по бокам, один – сзади. Какой-то ошейник. Не хватало только мешка на голове, чтобы сделать его полностью безоружным.       – Поосторожнее, – хмыкнул Гром, пытаясь напустить на себя маску безразличия, но глазами так и говоря: «Мне очень жаль, что так вышло.» – Опасного преступника ведёте.       Олег не понимал, чем заслужил к себе такого отношения. Он убил человека, которого Игорь считал своим отцом. Много кого ещё убил, кто мог быть дорог Грому. А он сочувствует. Может, это всё того не стоило? Его слепая ненависть и непродуманная месть, – может, вся вина действительно на нём? Нужно было просто вытащить Серёжу, и тогда он остался бы жив.       Сейчас было поздно об этом думать. Есть то, что никак не вернуть. Он взглянул на Серёжу, чувствуя, что это последний раз, когда он его видит. Ведь на похороны, даже если они будут, его вряд ли пустят.       Похороны... он до сих пор не до конца верит в то, что навсегда потерял своего человека.       Закрыл глаза, не в силах больше видеть этот безжизненный взгляд, обращенный к нему. Сознание помутилось, и на секунду Олегу даже показалось, что Серёжа пошевелился. Кровь громогласно застучала в висках. В голове раздался шёпот, рожденный, быть может, его воспалённым сознанием или... всё же чем-то более сложным:       – Оле-е-ег, ещё не всё ко-о-ончено...

***

      Сидя в автозаке, Волков улыбался. Охранники, переглядываясь, смогли только покрутить пальцем у виска: очередной сошедший с ума злодей с манией величия. Но они не знали, о чём на самом деле думал Олег.       Он представлял себе лицо Серёжи. Его длинные лохматые волосы цвета закатного неба; его ледяные глаза, которые, не смотря на холодный оттенок, при виде Олега светились теплотой и нежностью; его по-настоящему птичий нос с невероятно очаровательной горбинкой; его тонкие, вечно искусанные губы, такие манящие, растягивающиеся в хитрой улыбке, когда Волков, приходя с очередного задания, раздевался перед душем.       Олегу казалось, что вот он, его Серёжа, прямо здесь, рядом. Поэтому улыбка и не сползала с его лица, всё больше пугая охрану.       – Эй, преступник, ты чего такой довольный? – не выдержав, язвительно спросил один.       – Да вот представляю себе, как начищаю вам лица, ломаю руки и выкидываю нахрен из этой говновозки, – поморщился, заметив испуганно-настороженные лица охраны, и продолжил с доброй усмешкой. – Шутка. Расслабьтесь, ребята, я слишком устал для этого. Просто... друга старого вспомнил.       Бросив на Олега ещё несколько настороженных взглядов, мужчины вновь продолжили обсуждать прошедший матч «Зенит-Спартак», больше не удостоив заключенного каким-либо вниманием.       А Волков уже не улыбался. Он сосредоточенно смотрел в одну точку на противоположной стене автозака, мерно покачиваясь на ухабах питерских дорог. Думал над теми словами, которые услышал в своей голове. Кажется, этот голос был ему знаком.       Может, быть может хоть в этот раз Птица вернётся именно тогда, когда её так сильно ждут и... любят?       «Обязательно вернётся. Ведь Птица всегда возвращается...»