Promise (Bonus: Yoonmin)

— Я хочу познакомиться с твоей семьёй. Чимин замирает с занесённым над половинкой сладкого перца ножом, ощущая, как тело окутывает липкая паника, отдавая напряжением в плечи и грудную клетку. Парень нервно сглатывает, пытаясь заставить заторможенный мозг работать быстрее, но мысли растекаются бесполезным вязким пятном под громкий визг тревожной кнопки, предупреждающей о шаге на запретную территорию. Расслабляющая мелодия очередного фортепианного кавера, льющаяся из динамика их навороченной аудиосистемы, так некстати подсвечивает повисшую в кухне тишину. Чимин ощущает присутствие Юнги спиной и пытается взять себя в руки, дабы не выдать столь очевидное замешательство, но успевает сказать слишком много своим затянувшимся молчанием. Юнги не давит, терпеливо дожидаясь, пока жених соберётся с мыслями для ответа, но заключает Чимина в ловушку из рук, уперевшись ладонями в столешницу по обе стороны от хрупкого тела. Пак обречённо вздыхает и жмурит глаза, раздосадованно качая головой. Уйти от разговора не выйдет. Что ж, это было ожидаемо. — Не думаю, что это хорошая идея, — Чимин оставляет тщетные попытки придумать чуть более изворотливый ответ и говорит как есть, откладывая оставшийся без дела нож на дощечку. — Почему? Будь это кто-то другой, Чимин бы непременно вспылил из-за попытки прикинуться дурачком не в самый подходящий момент. Но это Юнги. Тот самый, что редко юлит или действует в обход, предпочитая открытый диалог. Его вопрос — не что иное, как мягкая попытка вывести собеседника на честный разговор. Пак подавляет секундную вспышку раздражения и порывисто выдыхает, пожимая плечами. — Просто поверь мне на слово. Не думаю, что я смогу объяснить. — Попытайся. Я вроде не тупой. — Дело не в твоих умственных способностях, я просто… не особо рефлексировал на этот счёт. Мне будет сложно так сходу перевести свои чувства и эмоции в связную мысль. — Вот как? И какие чувства и эмоции у тебя вызывает идея моего знакомства с твоей семьёй? — Панику. И острое нежелание. Возможно, в своих фантазиях ты рисуешь себе чуть более напряжённую версию нашей поездки в Тэгу, но на деле всё это немного сложнее. Юнги усмехается, вспоминая их совместные выходные в кругу семейства Мин. Было немного неловко и местами нелепо, но в целом — вполне дружелюбно и тепло. Не без замешательства и конфузов, конечно, но Юнги и не питал иллюзий. Он лишь полгода как начал налаживать отношения с семьёй, испортившиеся в минус после его решения связать свою жизнь с музыкой. Сейчас они на том этапе, когда узнают друг друга заново, осторожничают, притираются и, безусловно, пытаются казаться чуть лучше и терпимее, чем они есть, боясь слишком резких движений на этом тернистом пути к примирению. Одно можно сказать наверняка: никто не может не пасть ниц перед чиминовым обаянием. Даже такой иногда суровый с виду отец — и тот не мог сдержать улыбки всякий раз, когда Пак заливисто смеялся, заваливаясь на плечо Юнги. — Отнюдь, — Мин подаёт голос, продолжая нависать над младшим непоколебимой скалой. — Внутри себя я даже готовлюсь получить по лицу. — Юнги, прошу тебя… — Отклоняю. Всё это время ты избегал разговоров на тему отца и ваших отношений. Я не давил, издали наблюдая за твоим состоянием после, и молча берёг твои чувства, но сейчас… это ведь не праздное любопытство, детка. Я хочу сделать всё правильно. Хотя бы попытаться. И мне кажется важным сообщить твоей семье о нашем решении. Не просто по телефону. Я хочу быть тем, кто скажет им это лично. И будет рядом, чтобы защитить тебя от последствий, если понадобится. Пак тяжело вздыхает и разворачивается к Юнги лицом, упираясь задом в столешницу. Что ж, Мин прав. В конце концов, у них на носу свадьба. Чимину до сих пор, если честно, не верится. Парень на автомате крутит изящное кольцо, что обрамляет безымянный палец, собираясь с мыслями. — Он не станет бросаться с кулаками. Всё не настолько плохо, — голос Пака звучит сипло, когда он начинает, и парень прочищает горло, пытаясь вернуть ему твёрдость. — Просто это… чёрт. Он знает болевые точки, те, о которых не знаю даже я сам, давит на них, сбивает с толку, задаёт вопросы, ответов на которые у меня нет. Я просто… не хочу сидеть там перед ним, засунув язык в зад, пока он будет тактично и завуалированно смешивать нас с грязью. Звать тебя моим «другом». Обесценивать то, что есть между нами. Знаешь, когда он начинает показывать всем своим видом, что всё это незрело и несерьёзно, или просто… как будто он не слышит меня. Не понимает, о чём я. Я ненавижу то, в кого я превращаюсь рядом с ним. Юнги сосредоточенно ловит каждое слово, ободряюще сжимая руки жениха в своих, и не перебивает, жадно впитывая важную информацию капля за каплей. — Боюсь, что не смогу вступиться, что он испортит нам вечер, обольёт тебя дерьмом, а я даже рта не смогу раскрыть, потому что то, как он делает это… просто парализует меня. Я не хочу всё портить, милый, пожалуйста… — Ты правда думаешь, что это что-либо изменит? — Юнги мягко усмехается, сжимая лицо парня в ладонях и заставляя смотреть в глаза. — Чимин, я взрослый мальчик. Мне не нужно, чтобы ты заступался за меня или защищал наши отношения от его нападок. Потому что я могу сделать это сам. И потому, что, в отличие от тебя, я не связан с ним кровными узами. Не нахожусь под его влиянием или авторитетом. Мне просто плевать. Безусловно, он — твоя семья, и я буду с ним вежлив и уважителен. Но это не помешает мне дать отпор, если он начнёт перегибать палку. Если ты не можешь очертить границы, не важно, по какой причине, это смогу сделать я. Чимин кусает губы и недоверчиво качает головой, осмысливая услышанное. Слова Юнги ложатся на сердце целительным бальзамом, заставляя несчастное трепетать с новой силой. Каждый раз, когда Чимину кажется, что больше любить уже невозможно, Юнги бесцеремонно врывается в его тихий омут и за секунду доказывает обратное. — Я хочу провести с тобой остаток своих дней. Каждый из отведённых, — шепчет Мин, трепетно проводя большим пальцем вдоль нижнего века младшего. — Независимо от того, что скажет твой отец и как ты отреагируешь на это в его присутствии. — Ты такой замечательный, — Чимин тяжело вздыхает, инициируя крепкие объятия, и прячет лицо в изгибе чужого плеча, хныча от переизбытка чувств. — Я просто… не хочу, чтобы ты видел меня таким. — Каким? — Глупым ребёнком. Слабым, потерянным и никчёмным. — За что ты так с малышом Чимин-и? Пак невесело усмехается, вспоминая себя в возрасте лет пяти на старой цветной фотографии в семейном альбоме, и чувствует укол совести за столь нелестные эпитеты в адрес этого очаровательного мальчишки. — Теперь мне стыдно. — И поделом. Я люблю каждую грань тебя, Чимин-а. Твоего немного наивного, любопытного и ранимого ребёнка. Задиристого хулигана. Волевого и решительного бойца. Ироничную стерву. Сексуальную кошечку. И твоего доброго, чуткого, искреннего и бесконечно нежного взрослого. Это всё и есть ты. И я наслаждаюсь от соприкосновения с каждой из этих ипостасей. Чимин молчит, но обнимает крепче вместо ответа, оставляя нежный поцелуй на миновой щеке. — Расскажи мне о своей семье, — просит Юнги, когда молчание затягивается, а кавер на песню Адель сменяется следующим треком из их романтического плей-листа. — Я правда хочу знать больше. Пак вздыхает и отрешённо уставляется в пространство перед собой, пытаясь подобрать слова, пока трепетно гладит спину Юнги через домашнюю футболку. — На самом деле… в моей истории нет каких-то откровенных драм. Отец много работал, стараясь обеспечить нам лучшее будущее. Благодаря его усилиям я провёл большую часть своей жизни в полной финансовой обеспеченности и защищённости. Но также это значило, что виделись мы мало. А уж общались — и того меньше. Мама пыталась компенсировать, какое-то время ей это даже удавалось, но потом появился Джиён, и… он был довольно капризным и активным ребёнком, требующим сто процентов материнского внимания. Так что я был успешно сплавлен в танцевальную школу и на пару лет остался предоставлен сам себе. И чувствовал себя немного… брошенным. Но мне всегда нравились танцы. Это было как, знаешь… любовь с первого взгляда. Как только я понял, что у меня получается. Как только увидел, каким я могу быть, когда всецело отдаюсь движениям и музыке. Сперва я находил в этом отдушину, а чуть позже нашёл и себя самого, настоящего. Танцы помогали мне проживать и осмыслять непростые эмоции. Буквально стали моим спасением, когда я окончательно понял, что испытываю влечение к парням. Мне было тринадцать, и я запал на старшеклассника из баскетбольной команды. Конечно, до этого были и другие тревожные звоночки, но я предпочитал списывать всё на… я не знаю. На умение видеть красивое независимо от пола. На интерес к чужому телу как к способу познать себя. Но та влюблённость шандарахнула меня неожиданно и очень крепко. Это было… страшно. Страшно признавать, страшно делиться, страшно давать этому выход. Я так и не решился ему признаться, боясь получить по лицу. Думаю, это даже к лучшему, но тогда мне казалось, что я обречён на вечные любовные муки и страдания. Но время шло, и я не без труда, но научился принимать себя. Жить со своей сексуальностью, раскрывать её. И находить таких же, как я. А потом Джиён спалил, как я целовался с другим мальчишкой в школьном туалете, и донёс на меня родителям. Это очень пошатнуло наши отношения. Мы до сих пор мало общаемся, если уж на чистоту. Думаю, он проклинает меня за то, как сжались вокруг него оковы родительской опеки и контроля после того, как они узнали. Подумать только, насколько они были одержимы желанием сделать всё «правильно» хотя бы со второй попытки. Тем самым лишний раз подчеркнув, что я — неправильный. Но, что ж, он сам виноват, никто не просил его стукачить. Чимин невесело усмехается, расслабляясь по мере того, как Юнги бережно покачивает его в объятиях, то и дело касаясь губами виска. — Помню, как страшно мне было идти домой в тот день. Я ждал скандала, удара, чего угодно, но в итоге всё прошло просто… никак. Мы даже не обсудили это толком в тот вечер. Отец лишь косвенно дал понять, что он в курсе. Сказал, что видел мои результаты теста по английскому, и лучше бы я усерднее готовился к предметам вместо того, чем я занимаюсь в школьных туалетах. У меня чуть сердце в пятки не ушло. Я попытался было завести разговор, но он осадил меня жёстко, велев доедать молча. Думаю, ему было просто противно говорить о чём-то подобном. Я дожевал свой рамён и отправился делать уроки, предварительно харкнув Джиёну в сок, пока никто не видел. А дальше… ничего. Никаких бесед, нравоучений, наказаний или попыток разобраться в ситуации. Отец лишь сказал: «Ничего, это пройдёт», и мы продолжили жить как раньше. То есть, конечно, нет, не как раньше. Я чувствовал возросшее напряжение, видел, как они сторонятся меня, избегают триггерных тем, выбирают слова. Но ещё я ощущал свободу от отсутствия необходимости прятаться и предпочёл сфокусироваться на ней. Стал ярче раскрываться в своих предпочтениях и гендерно-нейтральном обаянии, сменил стиль, начал использовать макияж. Пару раз я видел, как мама плакала над моими детскими фото и причитала, что это всё её вина. Как будто это вообще чья-то вина, понимаешь? Словно моё существование требует оправданий, дабы выглядеть хоть сколько-нибудь нормальным. Отец начал давить исподтишка, когда понял, видимо, что вместо того, чтобы просто пройти, ситуация выходит из-под контроля и набирает обороты. Пытался вбить в мою голову мысль о том, что я ещё слишком глупый, незрелый, несмышлёный и не понимаю, что творю. Пытался заставить меня сомневаться. В каждом моём чёртовом действии или поступке. Чтобы впоследствии навязать мне свою картину жизни. Не напрямую, нет. Через игру на моём желании получить его одобрение. В какой-то момент мне даже показалось, что я из неё вышел, но правда в том, что я… до сих пор хочу его. Ёбаного одобрения. Ощущения, что меня любят, поддерживают, принимают. Не потому, что я делаю так, как хотят другие, нет. За то, какой я есть. Я ведь… стараюсь быть неплохим человеком. Я усердно работаю, следую за мечтой, падаю, поднимаюсь и достигаю всё новых высот. Я встретил лучшего мужчину на свете и счастлив с ним так, как никогда не надеялся. Но этого каждый раз недостаточно. И никогда не будет. До тех пор, пока я живу не по его указке. Я помню тот момент, когда впервые осознал, что отец меня стыдится. Стыдится моих танцев, ориентации, стиля в одежде и внешности, слишком вызывающей сексуальности. Увидел своими глазами и проревел всю ночь, ненавидя себя за то, что родился на свет. Чимин пропускает эти старые переживания через себя и чувствует, как увлажняются глаза, но намеренно не сдерживает эмоции. Это же Юнги. Его Юнги. Тот, кто всегда поддержит и поймёт. — Но, знаешь, моё положение было не самым плачевным. Можно сказать, мне даже повезло. К тому моменту я уже привык вариться в этом один. Мне ничего особо не запрещали, отпускали на школьные тусовки, давали деньги на все хотелки, от одежды до экспериментов со внешностью. Грех жаловаться для школьника пятнадцати лет, не так ли? Джиён ненавидел меня. Ненавидел тот факт, что мне доступно всё то, что было для него под запретом. На каждое его «Почему Чимину можно, а мне нельзя?!» отец отвечал что-то вроде «Потому что нам уже достаточно одного Чимина». Пак горько усмехается и шмыгает носом, вновь ощущая острую несправедливость и болезненный укол под рёбра от этих отцовских слов. — Возможно, я немного бунтовал. Проколол язык и делал всё, чтобы он заметил. Хотел, чтобы он сказал мне что-то. Дал мне понять, что я для него не пустое место. Высказал своё отношение мне в лицо. Но в конечном итоге всё приходило в одну и ту же точку. Ту, в которой он демонстрировал своё пренебрежение, давил на больные места и заводил меня в тупик, оставляя в смятении и сомнениях в собственной адекватности. И я сомневался. Сотни, тысячи раз. Но в каждый из таких моментов танцы вытаскивали меня на берег, возвращали мне себя. На моём выпускном году я сказал отцу, что хочу связать с ними свою жизнь. Стоит ли говорить, что он был решительно против? Но мама неожиданно приняла мою сторону и настояла на том, чтобы он оставил меня в покое и дал мне возможность заниматься тем, что нравится. Думаю, для неё это было чем-то вроде… попытки облегчить груз вины и компенсировать недостаток внимания. Она тогда сказала мне, что самое важное в жизни — быть счастливым. И она хочет, чтобы я был. Думаю, это самое тёплое, что я слышал от неё с подросткового возраста и по сей день. Юнги нежно гладит Чимина по спине, не зная, что сказать. Тот факт, что Пак характеризует своё прошлое фразой «мне повезло» кажется Мину диким. — Так что… я просто не хочу, чтобы его руки и язык марали нечто настолько прекрасное и важное, как то, что есть между нами. Я благодарен ему за всё, что он сделал для меня. За безбедное детство, юность и студенчество, за финансирование моей мечты стать танцором вопреки своим убеждениям, за развязанные руки и относительную свободу действий. Но я больше… не хочу пытаться стать с ним ближе. Уже нет. Это бессмысленно. — Мне жаль, — искренне шепчет Юнги и чуть отстраняет младшего от себя, дабы взглянуть ему в глаза. — Правда, искренне жаль, что тебе пришлось вариться в этом. Выгрызать у него себя вопреки всем манипуляциям и уловкам. Ты считаешь себя слабым перед ним, в то время как я вижу лишь бесконечно сильного и упёртого подростка, сумевшего не сломаться и остаться собой. Возможно, твоё положение действительно лучше, чем у многих. Тех, кого убивают, сдают на принудительное лечение, отправляют в исправительные церковные школы или запирают дома с порцией старой доброй порки. Но в этом и проблема. Твоя история звучит не так уж плохо лишь в сравнении с полным дном, милый. — Брось. У меня были деньги, вещи, которые я хочу, возможность выражать себя и отсутствие строгого контроля. Это не просто «лучше по сравнению с полным дном», это буквально один из самых удачных сценариев для гея в традиционной семье. Тот, что идёт сразу же после полного принятия и поддержки. Да, не без дерьма. Да, в тех строгих запретах для Джиёна было, пожалуй, больше любви, чем во всей моей свободе. Но это далеко не катастрофа. И точно не то, что будет сниться мне в кошмарных снах. Юнги всерьёз задумывается над озвученным и недоверчиво качает головой. — Блять. Звучит так, будто ты прав, и мне от этого не по себе. Чимин невесело смеётся и вздыхает, пожимая плечами. — Знаешь, где-то в глубине души я хотел бы. Разделить с ними своё счастье. Дать им понять, какой ты удивительный, невероятный, надёжный, рассудительный, нежный, добрый, любящий. Мне хочется кричать об этом на весь мир. Вот только стоит ли, если в ответ я получу лишь эхо и несколько увесистых ментальных затрещин? Правда в том, что я раз за разом лелею несуществующий идеальный сценарий в своей голове. Но он не имеет ничего общего с реальностью. Юнги вздыхает и нежно проводит пальцами вдоль щеки младшего, желая подарить ему всю свою любовь, без остатка, в качестве запоздалой компенсации. И просто потому, что не может и не хочет «не». — Давай попытаемся? В крайнем случае, это будет просто красивая точка. Ты сможешь со спокойным сердцем закончить эту главу и начать новую. Ту, в которой мы создадим свою семью и попытаемся сделать всё правильно. Снимем номер в гостинице, пригласим их на барбекю на нейтральную территорию. Если всё пойдёт прахом — просто оплатим счёт и уйдём. Погуляем по Пусану, сменим картинку, и ты покажешь мне свои любимые знаковые места. Как тебе такой вариант? Чимин задумчиво отводит взгляд и пару секунд размышляет, неопределённо пожимая плечами. Возможно, в этом есть смысл. В этот раз Юнги будет рядом. В этот раз у них будет возможность уйти в любой момент. Главное — просто не ожидать от этой затеи слишком много. — К чёрту. Давай съездим. В конце концов, ты прав. Так будет правильно. Я позвоню ему завтра и попытаюсь согласовать день и время. Если он, конечно, вообще согласится. Пак всё ещё с сомнением качает головой, будто не верит до конца, что принимает такое решение, и медленно выдыхает едкий воздух, проводя ладонями вдоль лица. — Я буду рядом и не дам нас в обиду, обещаю, — шепчет Юнги, вновь увлекая жениха в нежные объятия. — Жаль, что я не могу обещать того же, — хмыкает Чимин, прикрывая глаза, и постепенно расслабляется под аккомпанемент ровно бьющегося в чужой груди горячего сердца. И всё же, пока Юнги рядом, он будет готов к абсолютно любому сценарию.

***

— Нервничаешь? Чимин порывисто выдыхает, отрываясь от привычного ковыряния манжетов своей рубашки, и косится на Юнги с недовольством, обращённым скорее против себя самого. — Я должен быть тем, кто задаёт этот вопрос. — Можешь задать. — Нервничаешь? Юнги усмехается, расслабленно разминая шею на светофоре. — Немного. — По тебе и не скажешь. — Что ж, это хорошо. Чимин утвердительно хмыкает и запоздало отвечает на вопрос: — Нервничаю. Охренеть как. И это меня бесит. Я ведь уже достаточно взрослый, так какого чёрта? — Это не зависит от возраста, милый. Всё нормально. Думаю, это пройдёт непосредственно в момент самой встречи, когда то, что тебя пугает, уже случится, и всё, что тебе останется — просто реагировать и действовать, отбросив волнение. Это как с выступлением на сцене, ты же знаешь. Пак согласно кивает, переводя отрешённый взгляд на проплывающий за окном урбанистический пейзаж. Делает несколько глубоких размеренных вдохов и мысленно перемещает себя в волнительный момент, обратный отсчёт до которого давит на нервы монотонным тиканьем воображаемой секундной стрелки. Представляет костюм отца и наряд матери. Их долгие, изучающие взгляды, и что они скажут друг другу первым же делом после приветствия. Свою реакцию, последующий диалог, каждую мелочь, что не имеет смысла, но дарит иллюзию зыбкого контроля над ситуацией. Чимину хочется верить, что это поможет ему не растеряться в ответственный момент. — Не накручивай себя слишком сильно, — заботливо выдыхает Юнги, словно видит младшего насквозь. — Что бы ни случилось, я буду рядом. Всё будет хорошо. И, несмотря на шаблонность и избитость фразы, Чимин почему-то верит. Просто потому, что у него нет причин «не». Мин паркует машину неподалёку от милого семейного ресторанчика и заглушает двигатель, разворачиваясь к жениху вполоборота. Пак выглядит бледным и напряжённым, но в целом довольно решительным. — Готов? — Дай мне минутку, ладно? — просит Чимин и закрывает глаза, пытаясь снизить уровень волнения размеренным глубоким дыханием. Юнги не возражает и первым покидает салон, но тормозит у задней дверцы, дабы забрать с сидения роскошный букет пионов и бутылку дорогого вина, купленные в подарок чете Пак. Как бы там ни было дальше, Юнги знает о том, что такое хорошие манеры. Мин огибает машину и упирается спиной в автомобильную дверь с пассажирской стороны в ожидании Чимина. Сверяется с часами, отмечая пять минут до назначенного времени, и чувствует, как сердце немного ускоряет ритм, выдавая лёгкое напряжение. Парень гонит его прочь, напоминая себе о главном: он ничего не может и не должен делать с больными убеждениями других людей. Это не его зона ответственности. Юнги замечает, как Чимин отстёгивает ремень безопасности, и тут же открывает ему дверь, подавая следом руку. Пак не сдерживает ухмылки, хитро щурясь в ответ на галантный жест. — Собираешься быть ещё более идеальным при моих родителях? — Ты не посмеешь ехидничать надо мной из-за этого, — Мин повержено усмехается и удобнее перехватывает букет и бутылку одной рукой, дабы освободить вторую для небольшой чиминовой ладони. — Что ты, и в мыслях не было. Возможно, я просто начну привыкать, и тебе придётся делать так почаще. — Хочешь сказать, я мало тебя пестую, принцесса? — Мало или нет, но так ни разу дверцу и не открыл за всё время, что подвозил меня в универ, — глаза Чимина откровенно смеются, демонстрируя всю несерьёзность претензии. — Ужас какой. — Вот и я об этом. Юнги беззвучно смеётся, переплетая их пальцы, и увлекает Чимина ко входу мимо больших панорамных окон заведения. Младший то и дело косится на стёкла, придирчиво цепляя взглядом свой силуэт в отражающей поверхности, и постепенно замедляет шаг, нервно облизывая губы. — В чём дело? — Юнги смотрит ласково, чувствуя, как Чимин осознанно оттягивает момент. — Они уже здесь. Столик в углу возле вытяжки. Юнги бросает долгий изучающий взгляд в указанном направлении и медленно моргает. — Прекрасно. Мы ведь здесь как раз за этим, помнишь? Расслабься, — Мин притягивает младшего ближе за руку, оставляя на его губах нежный успокоительный поцелуй, и вновь увлекает парня к дверям, разъединяя их ладони лишь для того, чтобы открыть перед Чимином дверь. И ухмыляется себе под нос в ответ на прозвучавшее в голове голосом жениха насмешливое наблюдение о его возросшей галантности. Чимин набирает в лёгкие побольше воздуха, словно перед погружением в ледяную воду, и делает шаг через порог, заставляя себя улыбнуться. Юнги прав. Это его показательное выступление. Звёздный час. Момент истины. Пак собирается с духом и устремляет взгляд вглубь помещения, стойко вынося чужое давящее внимание. Держится уверенно и даже не моргает, пытаясь предугадать исход этой встречи по нечитаемому лицу отца, и чувствует тёплую ладонь Юнги на пояснице в знак немой поддержки. Всё это длится не больше пяти секунд, но растягивается на долгие минуты в чиминовой голове. К моменту, когда взгляд парня соскальзывает на сидящую левее мать, он, кажется, успевает мысленно прожить эту встречу, разочароваться, расстроиться, принять и, наконец, отпустить. Волнение понемногу угасает, но напряжение остаётся таким же вязким и плотным: можно даже потрогать, только протяни руку. Юнги сдвигается с места первым, бережно подталкивая Чимина вперёд. Пак отмирает и послушно следует в заданном его ладонью направлении, уверенно держа подбородок поднятым. Мать реагирует на их появление у стола неуверенной, немного натянутой улыбкой, вызывая такую же на губах Чимина. — Привет, — выдыхает парень негромко и робко обнимает женщину за плечи, когда та поднимается с места, дабы поприветствовать сына. — Рада тебя видеть. А это, должно быть, твой… Юнги. Чимин оборачивается на жениха и кивает, ощущая, как улыбка на его лице непроизвольно становится мягче и нежнее. — Да. Мой Юнги. Его Юнги. Чимину всё ещё жутко нравится, как это звучит, ощущается, сластит на языке. Мин возвращает младшему такой же влюблённый взгляд и всё же смещает фокус на женщину перед собой, сгибаясь в уважительном поклоне в знак приветствия. — Рад, наконец, встретиться с вами. Это вам. Я попрошу, чтобы цветы поставили в вазу, — Юнги делает жест официанту, приподнимая уголки губ в ответ на его понимающий кивок, и вновь переводит взгляд на ахающую над вином и букетом госпожу Пак. — Надеюсь, вы не долго ждёте? — Всего минут пять. — Уже заказали что-нибудь? Я изучил меню перед тем, как выбрать место, но буду рад любым вашим рекомендациям, — Мин начинает беседу так ловко и непринуждённо, что Чимин ему даже завидует немного. Сам-то он, как воды в рот набравши, следит за их пустой болтовнёй, будто за игрой в пинг понг, и то и дело косится на отца, что сверлит Юнги тяжёлым изучающим взглядом исподлобья, не потрудившись даже подняться на ноги. Мин отодвигает стул, помогая Чимину присесть, укладывает ладони на чужие хрупкие плечи и, наконец, обращает свой взор на слишком громко молчащего мужчину, сдерживая себя от глупого порыва дерзко приподнять уголок губ в усмешке. Смотрит открыто и прямо, принимая чужой вызов, но всё же сгибается в уважительном поклоне под натиском норм этикета. Независимо от того, как они относятся друг к другу, у Юнги нет цели выставить себя наглым, излишне самоуверенным и развязным. За этим столом есть как минимум один человек, мнение которого Юнги небезразлично. Сегодня и всегда, он будет лучшей версией себя ради его душевного равновесия. — Рад познакомиться с вами, господин Пак. Юнги не ждёт ответа, зная, что это не взаимно. Впрочем, если учесть его собственное лукавство, взаимности между ними всё же больше, чем кажется на первый взгляд. Потому что Юнги не особо рад тоже, пускай и считает эту встречу необходимой. Господин Пак задирает подбородок выше, дабы смело посмотреть в лицо всё ещё стоящему за спиной сына Юнги, и, пожевав какое-то время внутреннюю сторону щеки, наконец, произносит с нескрываемой брезгливостью и отвращением: — Так, значит, ты трахаешь моего сына. Мин медленно приподнимает брови, не скрывая секундного замешательства, и издаёт недоуменный смешок, но взгляда не отводит, ощущая как напрягаются плечи Чимина под его ладонями. Что ж, такого он, пожалуй, не ожидал. По крайней мере, не думал, что нечто подобное может стать первым, что он услышит из уст отца жениха. Видимо, Чимин был прав: диалог обещает быть не из простых. — Ёнджу! — отошедшая от недоумения госпожа Пак смотрит на мужа с укором, толкая его локтем в плечо, но тот игнорирует жест, намереваясь, видимо гнуть своё до конца. Юнги облизывает губы, сохраняя электризующий воздух зрительный контакт, и по крупицам возвращает себе контроль над эмоциями, отвечая негромко, но твёрдо: — Не уверен, что готов пригласить вас третьим в нашу постель. Равно как и не думаю, что вы действительно хотите знать. — Это был не вопрос, — мужчина презрительно хмыкает и смотрит на Юнги скучающе, но Мин не ведётся, отбивая явную провокацию насмешливо приподнятым уголком губ. Видит бог, он не хотел ступать на эту тропу, но и не он начал глупый конфликт на ровном месте. — Тогда мне не понятен посыл и цель. Вы озвучили это, чтобы «что»? — Это всё, что тебя беспокоит, не так ли? — Чимин неожиданно подаёт голос, и Юнги невольно вздрагивает от того, как неприкрыто он звенит от гнева. Пак поднимается на ноги, скрипя ножками стула по деревянному покрытию, чем вынуждает Юнги отпустить его плечи и сделать один шаг назад. Сжимает руки в кулаки и порывисто дышит, ослеплённый внезапной яростью от столь открытой и откровенной попытки задеть и унизить. Маленький пятилетний мальчишка с цветной фотографии из семейного альбома тушуется и устремляет полные слёз глаза в пол, но грозный и воинственный взрослый внезапно делает шаг вперёд, заслоняя собой его сжавшуюся дрожащую фигуру. Чимин зол, как чёрт. Чимин ощущает себя преданным, обиженным, раздражённым, и это едва ли не первый случай за всю его недолгую жизнь, когда он внезапно находит в себе силы для ответа без даже малейшей попытки выбирать слова. — Ты мог спросить о чём угодно. Поинтересоваться, как у меня дела и как мы добрались. Узнать, чем Юнги занимается, где работает, сказать нейтральное «приятно познакомиться» или дебильное «какие планы на моего сына?». В конце концов, ты мог просто промолчать и кивнуть в ответ, но нет же. Было бы слишком просто, не так ли? Вместо этого ты решил сделать акцент на том, что он тычет в меня своим членом, а ты это не одобряешь. Устроить стресс-тест. А знаешь, что? Я расскажу тебе. Да, он трахает меня. И, не поверишь, мне это нравится до поджатых пальцев ног. Юнги — самый горячий, умелый, чуткий и заботливый любовник из всех, которые у меня были, а уж было их немало, и… — Закрой свой рот и сядь, — голос мужчины всё ещё ровный, но полный ледяного напряжения от попадания в центр болевой точки. Пак бы обязательно порадовался собственной меткости и смелости, не будь он так взбешён, а потому лишь нагло ухмыляется в ответ, пытаясь унять беспокойное дыхание. — В чём дело? Ты ведь хотел знать, так слушай. — Чимин, — госпожа Пак переводит предостерегающий взгляд на сына, но парень игнорирует предупреждение, продолжая сверлить отца полным искрящейся ненависти взглядом. Юнги облизывает губы, медленно охуевая от ситуации, и делает шаг вперёд, бережно укладывая ладонь на талию парня в знак немой поддержки. — Или, быть может, тебе не стоит впредь заводить разговор о том, к чему ты не готов? — Молоко на губах не обсохло мне указывать, — выплёвывает мужчина, чуть склоняя голову вбок и давя на сына тяжёлым взглядом. — Прекращай верещать на весь ресторан и сядь за стол. Чимин горько усмехается, раздосадованно качая головой. — Я ехал сюда, приказав себе не ожидать слишком много от этой встречи. Ехал потому, что Юнги решил, будто так будет правильно. И втайне надеялся на просто… ужин. Неловкий, местами дискомфортный, с вялотекущим диалогом, двусмысленными фразами и прохладными взглядами, но всё же хотя бы с толикой уважения ко мне и к моему выбору. Впервые за долгое время я действительно, по-настоящему счастлив в отношениях и решил поделиться этим с вами. Официально. Представить вам человека, которого я люблю, и сообщить важную новость. Но вместо того, чтобы просто порадоваться за меня или хотя бы не плеваться ядом, ты делаешь всё, чтобы ужалить, унизить, втоптать в грязь. Чимин пинает ни в чём не повинный стул, буквально дрожа от досады напополам с яростью, и раздражённо зачёсывает назад спадающие на глаза светлые пряди. — Зачем ты это делаешь? Почему ты не можешь просто побыть… нормальным? — Поверить не могу, что слышу этот вопрос от тебя. — Хватит. Юнги бесцеремонно встревает в диалог и едва не рычит, ощущая, как Чимина будто окатывает ледяной водой от столь хлёсткой словесной пощёчины. Мин мягко разворачивает парня в анфас, ощупывая его лицо быстрым взглядом, и бережно прижимает к себе ослабевшее вмиг тело, поглаживая дрожащую спину в попытке немного успокоить. И злобно зыркает через чужое плечо на скривившегося в отвращении мужчину, стискивая зубы до мерзкой отдачи. — Хочешь уехать? — тихий шёпот доносится до Чимина словно сквозь водную толщу, но парень всё же разбирает слова и коротко кивает. — Дай мне пару минут, ладно? Можешь подождать в машине, я дам тебе ключи. Чимин прикрывает глаза, но упрямо качает головой, решая остаться рядом до последнего. Мин облизывает губы и переводит на старшего Пака решительный взгляд, начиная: — Думаю, нет смысла делать вид, что у этого ужина есть шанс на успех. Не вижу смысла тратить ваше и наше время, так что перейду сразу к сути. Я люблю вашего сына и хочу провести с ним остаток своих дней. А ещё я невероятно удачливый сукин сын, потому что это взаимно. Мы собираемся пожениться в Копенгагене через три недели. — Чимин… — госпожа Пак широко распахивает наполненные слезами глаза, буравя светлый затылок сына, виднеющийся у изгиба миновой шеи. Юнги не может так сходу определить, слёзы ли это радости или горя, но всё равно продолжает, глядя по большей части на приподнявшего бровь мужчину: — Благословения не жду. Да оно мне, в общем-то, и не нужно. Просто хочу сказать, что… где-то глубоко внутри себя я верю, что вы беспокоитесь за него. А потому я обещаю вам беречь его и быть для него опорой. Любить, уважать, заботиться и защищать. Даже от его семьи. Тем более от его семьи. Юнги усмехается, но как-то совсем невесело, слыша, как Чимин едва приметно шмыгает носом ему в плечо, и оттого обнимает крепче. — У меня хорошая работа, неплохой доход и большие планы на жизнь. И все они строятся вокруг желания сделать его счастливым. Потому что это самое главное. Взгляд госпожи Пак тут же обращается на Юнги на этих словах, и Мин отвечает встречным, подтверждая возникшую догадку. В какой-то момент парню даже кажется, что он видит слабую тень улыбки в уголках её губ, когда слышит ровный и безэмоциональный голос сидящего рядом мужчины: — Не забудьте проверить статистику по разводам перед отъездом. Юнги в ответ лишь хмыкает. — Ту самую, что по гетеросексуальным бракам? Что-то около сорока процентов, если я правильно помню. И правда, довольно грустная картина. — Какая к чёрту разница? — мужчина закатывает глаза и утомлённо склонят голову на бок, заставляя Юнги вызывающе приподнять бровь. — Вот вы мне и скажите, какая. Для вас она, судя по всему, существенная. Или уже нет? — Для меня её не существует вовсе, когда дело касается двух глупых юнцов, что смотрят на жизнь через розовые очки. Брак, который даже не признают в нашей стране. Брак, что не сулит ничего, кроме уймы проблем и косых взглядом. И это твой выбор, Чимин? Тот, что я должен уважать? Да ты безумец! Я вырастил тебя, поставил на ноги, позволял тебе всё, что ты хотел, и вместо благодарности я получаю… это. Ты требуешь от меня уважать то, как ты, играючи, гробишь свою жизнь? Я больше не дам тебе ни копейки, ты понял меня? — Ёнджу, это же твой сын! — Поехали, прошу тебя, — Чимин почти умоляет, чувствуя, как по щекам текут непрошенные слёзы. Боевой и решительный взрослый испаряется так же быстро, как и возник, оставляя малыша Чимин-и один на один с реальностью, к которой он оказывается не готов. Юнги ощущает, как медленно вскипает в груди вязкая ярость пополам с отчаянным желанием укрыть парня от каждого слова, что вонзается острым лезвием в его напряжённую спину. — Вы можете даже выставить мне счёт. За все эти три года, что мы живём вместе, включая расходы на обучение и общежитие, — Мин сверкает недобрым взглядом и буквально вынуждает себя оставаться спокойным, понимая, что задерживаться здесь не стоит. Чимин и без того слишком расстроен затянувшимся прощанием. — Этот «глупый юнец» вырос с вами под одной крышей, какие уж тут розовые очки. Вы сидите здесь с видом повидавшего жизнь мудрого старца и с пренебрежением рассуждаете о других, в то время как прямо у вас под носом, в вашем же доме творится полный хаос из-за простого нежелания взрослого человека выслушать и понять своего собственного сына. Не думаю, что ваше мнение имеет хоть какой-то вес в моих глазах. На этом разговор окончен. Поехали, милый. Юнги заметно смягчается на последних словах и целует Чимина в висок, тут же увлекая парня к выходу. У стойки хостес Мин всё же оплачивает заказ, что успела сделать госпожа Пак до их прибытия, и, так ни разу и не обернувшись, покидает ресторан, придерживая явно вымотанного жениха за талию. Чимин выглядит так, будто провёл не менее четырёх часов в изнурительных тренировках. — Как ты? — Юнги тормозит чуть поодаль от дверей ресторана и бережно сжимает чиминово лицо в ладонях, с сожалением поджимая губы. — Прости, что настоял. Извини, что тебе пришлось выслушивать это вновь. Наверное, мне стоило послушать тебя сразу и не подвергать… Чимин шмыгает носом и крепко зажмуривает глаза, отрицательно качая головой. — Я так люблю тебя… Мин нервно усмехается, любовно проводя пальцами вдоль нежной щеки парня, липкой от впитавшихся в кожу слёз. — Я тоже люблю тебя. Хочешь прогуляться и поесть где-нибудь в другом месте? Или лучше в гостиницу, и закажем еду в номер? — В гостиницу. Хочу принять ванну. С тобой. — Всё, что пожелаешь. Юнги оставляет нежный поцелуй на чужих губах и увлекает Чимина к парковке, думая о том, что едва ли когда-нибудь встречал кого-то настолько сильного духом, как этот хрупкий на вид паренёк с его маленьким храбрым сердечком.

***

— Только не усни. Чимин усмехается и лениво открывает глаза, наслаждаясь тем, как тёплая вода приятно обволакивает тело от смены положения. Пена уже почти осела, расплываясь редкими белёсыми разводами по поверхности, но запах лаванды всё ещё витает в воздухе, даря расслабление и покой. Пак вдыхает аромат чуть глубже и поворачивает голову на бок, касаясь голой груди Юнги трепетным поцелуем. Миновы ладони покоятся на его животе, нежно оглаживая кожу. Чимин готов лежать вот так часами, пока подушечки пальцев не сморщатся до состояние чернослива. — Не усну. Расскажи мне что-нибудь. Приятное. Юнги улыбается, глядя на жениха немигающим взглядом, и тонет в чувстве тотальной любви, нанизывая это чудесное мгновение на ниточку их лучших совместных воспоминаний. Юнги имеет по яркой сверкающей бусинке на каждый из дней, проведённый с Чимином рядом. — Знаешь, буквально вчера я думал о свадебной клятве. Пак расплывается в мечтательной улыбке и заинтересованно приподнимает голову, дабы заглянуть Юнги в глаза. Чимин обожает всё, что связано с обсуждением свадьбы, и, кажется, Мин бессовестно пользуется этим прямо сейчас. — Вспоминал наше знакомство. Первый момент, когда я, кажется, понял, что влюблён в тебя с потрохами. Сейчас мне думается, что это случилось практически сразу. В день моего рождения. Просто тогда я назвал это страстью. А после твоё письмо… — Не напомина-а-ай, — Чимин хихикает и розовеет щеками, вновь пряча лицо на чужой груди, и наслаждается глухой отдачей ускоренного сердцебиения в ладонь. Юнги улыбается, оставляя нежный поцелуй на светлой макушке. — Оно было милым. И тогда я понял, что ты, кажется, испытываешь ко мне нечто большее, чем просто желание приятно провести время вместе. И… это заставило меня отступить. До момента, пока я не буду уверен, что смогу дать тебе то, чего ты от меня ждёшь. — Как благородно. Идиот. Мин хрипло смеётся, никак не препятствую лёгкому шлепку ладони по груди, что поднимает за собой россыпь брызг. — Потом было много моментов, когда я чувствовал влечение к тебе, но всё ещё не мог обличить его в форму чего-то серьёзного. Впервые я украдкой признался себе в том, что это нечто большее, когда мы пошли пить кофе к корпусу фотографов. Они уже не в первый раз обсуждают то, как развивались их отношения, но впервые — в таком ключе. Пак обращается в слух и пропускает через себя те робкие чувства трёхлетней давности, ощущая теплое покалывание в груди. — А позже ты спросил, нравишься ли ты мне. — И ты начал пороть чушь про «сам знаешь, что красив», ага, помню. — Мой косяк, — Юнги хмыкает и снисходительно качает головой, признавая себя идиотом. — Но это было так смело и прямолинейно, что поставило меня в тупик. И, чёрт возьми, именно в тот момент я посмотрел на тебя и подумал: «да». Блять, да. Он нравится мне. Я уже вляпался так глубоко, так какого же чёрта я жду? Мин чуть отклоняет голову, дабы перехватить чиминов светящийся взгляд, и бережно проводит пальцами вдоль чужой щеки, наслаждаясь тем, как Пак льнёт к прикосновению, прикрыв глаза в блаженном трепете. — Я анализировал каждую точку этого маршрута, от просто интереса к полному осознанию, и подумал, что посвятить остаток своей жизни тебе — значит обрести её смысл. Я чувствую себя счастливым в каждый из дней, в котором есть ты. И я хочу признаться в любви каждой из версий тебя, какую я когда-либо знал. Всем прошлым, настоящей и будущим. Хочу признаваться тебе в любви каждый день. Находить в себе силы делать это, даже если мы в ссоре. Делиться своей любовью с тобой без остатка. И бережно хранить твою. Беречь её, как самое дорогое и ценное, что у меня есть. Хочу быть с тобой рядом всегда, когда нужен, будь то горе или радость. Ставить нас на первое место, за исключением критических ситуаций. Я хочу пообещать тебе так много, Чимин, и я не знаю, как уместить это в пару-тройку строк. Пак забывает вовремя делать вдохи, ощущая, как глаза наполняются влагой, и судорожно выпускает воздух из лёгких, позволяя паре слезинок предательски скользнуть вниз по щекам. Ровно так же, как и три года назад, Чимин не уверен, что когда-нибудь сможет привыкнуть. Юнги прикрывает глаза, чувствуя себя уязвимым и таким раскрытым до самых недр души, но рядом с Чимином это не сулит опасности. Парень наклоняется ниже, цепляя чужое лицо за подбородок, и утягивает младшего в чувственный поцелуй, скрепляя им эту интимную исповедь. — Пообещай мне кое-что ещё, — шепчет Чимин, когда отстраняется с влажным звуком от острой необходимости сделать глубокий вдох. — Всё, что угодно. — Пообещай, что… даже если в конечном итоге это не сработает, ты не ссучишься. Что будешь уважителен к тому, что между нами было. Что есть между нами сейчас. Не будешь использовать мои слабости в своих целях или давить на больные точки. Что бы ни случилось. Потому что я обещаю. — Я обещаю, Чимин. Что бы ни случилось в будущем, я никогда не смогу любить тебя меньше в этом моменте. Пак шмыгает носом и вновь льнёт к любимым губам, трепетно сжимая лицо жениха в ладонях. Три недели спустя, у алтаря в муниципалитете Копенгагена, глядя Юнги в глаза, Чимин произносит: — Ты знаешь. И получает в ответ такое же ёмкое: — Я знаю.