Оскомина от дизморали

Ночи нынче стали приобретать привкус металла, дождевой воды и неизбежности, хруст перемолотых костей и надежд, чего-то разрушающего и неожиданного, способного засадить клинок в самое сердце, прокрутить несколько раз, облив ядом, серной кислотой и преданными чувствами, вскрыть все замки по ту сторону сознания, вытрясти все недосказанности, растоптать и поджечь все бензином, состоящего на девяносто девять процентов из свежих плодов разбитых ожиданий и первых сокращений раненного сердца — и всего на один процент из перемолотых обезболивающих, что причиняют больше проламывающей насквозь боли, чем минутного облегчения от столь маленькой дозы, маленького ожидания с привкусом терпкого суеверия, что все будет лучше, что он неверно истолковал мысль, в которую был вложен больший смысл об их совместной судьбе, чем конец их искрящихся биений чувств, из раза в раз напоминающие о себе очередным запахом сирени, ласкающего ветром румяные от наслаждения щеки и сладости ночного бриза, скошенного газона и утренней росы, когда все, что тебя окружает — разлившийся по облакам рассвет, лижущий каждый участок, на который осядет луч. Это больше, чем привязанность, больше, чем излюбленные вечера молчания за сигаретой на крыше на двоих, больше, чем кислород с частичкой собственного аромата каждого из них, который транспортируется, течет по венам, в самое сердце, заставляя то покорно качать кровь с малой долей содержания шарма их идиллии. Этой доли вполне хватает, чтоб чувствовать кавардак во всем теле, потому что его слишком достаточно. Настолько, чтоб излюбленно сжимались ребра, готовые треснуть под тиском узов, даже если он стоит за несколько метров напротив, лаская взглядом его постепенно стягивающуюся кожу, что обнажит ту гнилую для них обоих правду, что каждый из них более, чем на пятьдесят процентов, состоит из друг друга, дышит, живет им, курит ту же сигарету, которую пару мгновений назад зажимали полюбившиеся за многое время губы, отдающие привкусом молотого кофе, бензина на асфальте после ливня, мятной жвачкой и слабо чувствующимся пульсом — непонятно, то ли сердца, то ли тем комком из чувств, то ли в предостережении грядущей опасности в их парном экстазе друг от друга. «Да, это определенно больше, чем привязанность», — выжигается на подкорке мозга, глубже, чем войдет игла тату-машины, это определенно тот вид, который вряд-ли получится свести, если надоест. Тяжелым клеймом будет отображаться из раза в раз, стоит векам закрыться, даже на секунду. А еще образ Дазая Осаму, который был вплетен в сопротивляющийся разум телесным оттенком, что не возьмет ни один лазер. Бремя, которое придется нести им обоим, потому что у Осаму точно такая же татуировка в сознании, в теле, в тканях и нейронах, сигналом передающие в нервную систему образ Накахары Чуи. Этот вечер холоднее предыдущих: он пробирает не только тело, но и все внутренности, пораждая желание рваными движениями пройтись по плечам с особым нажимом, в попытке почувствовать что-то, кроме холода, даже если это будет боль от сильных стискиваний, а может, боль от чего-то другого.  Сегодня его ребра сжимаются с особым напором, будто точка лимита достигнута, наступил тот самый роковой день, который расставит весь кавардак по полочкам, отрезвит заплутавшийся в чужом омуте разум, но в то же время сделает это с новым оттенком боли, который будет ощущаться не шлейфом персикового заката, не единственной парковкой темным вечером загородом, не звездной пылью, смешанной взломанной скважиной замка на крыше.  «Переслащенный кофе, завядшие цветы фиалки, скользкие камни на дне речки, колючки с обратной стороны брюк, царапающие кожу до неприятных ссадин, однако не причиняющие дискомфорт настолько, чтоб идти было невозможно», — шепчет морской ветер у уха легким свистом, воссоединяя треснутое подсознание ледяным клеем, от которого сознание разлагается, позволяя опарышам влиться глубже мыслью: «Все намного хуже, чем кажется. Выхода нет». Возможно, Чуя придает этим мыслям больший смысл, чем стоило бы. Возможно, раздающиеся позади шаги по лезвию — разве песчинки берега могут стать даже затупленным лезвием? — секундным ожогом стекают по озябшим предплечьям, и сладость фруктовых ноток сменяется на зловоние разлагающегося ожидания, смертельно загубленной надеждой, охрипшей раздосадованности и недоговоренности цвета вишневой струйки из лопнувшей губы. Звук приближения становится ближе, настолько, что можно услышать тонкий, рвущий перепонку писк, за момент до того, пока не покажется хруст проломанных бронх — на самом же деле Осаму лишь становится рядом, и эта иллюзия в миг рассвеивается, обращаясь в прах пролитых слез.  Присутствие Дазая ощущается непривычно неправильно — это рушит их привычный образ, когда они стоят вот так, плечом к плечу, жизнь к смерти, морская бездна к разрыву земной коры после землетрясения. Все, что их объединяет — рвущий один на двоих раж, именно один, потому что это их единое безумие, и разделение его на две части оставит их по разную сторону понимания друг друга. Мертвые колыхания чувств не умеют говорить, когда они вдали друг от друга, однако омертвевший груз оставляет гематомы и режущие ссадины в прогнившей почве. Мертвые колыхания чувств теряют свой запах и свойство, когда они снова вместе, когда дыхание разгрызает изнутри, принуждая делать рваные вдохи, когда эти гематомы отражаются на щеках легким румянцем — хотелось бы верить, что это лопнувшие капилляры. Мертвые колыхания чувств умирают дважды, дав себе шанс в этой же Вселенной расцвести до учащенного пульса, тот самый, чувствующийся сквозь поцелуй и если губами проследить артерию.  Они бесформенные, отчего равномерно распределяются по всему телу, возрождая не только себя, когда удобряют ту сгнившую почву для принятия новых ростков, бережно осыпая позабытым принятием их и ненадобностью насильно травить их в себе, рвать, даже если корни ведут прямиком к сердцу, и вырвется только верхняя часть, оставив основу внутри, которая либо прорастет снова, либо тягучими прутьями будет напоминать о себе, оставляя зудящую рану, только-только покрывшуюся струпом, состоящим не столь из крови и лимфы, сколько из стержня, причины этого глубокого шрама. Чуя чувствует, что медленно осыпается на тысячи осколков, хоть к нему никто и не прикасался, однако он на все сто состоит из хрусталя, теряющий способность держать себя в форме, стоит голосу достичь ста децибел — но ведь в обращении Дазая их всего пятьдесят пять ненавистных: — Держи, — и, взглядом теряясь во мраке моря, облаченного в туман, протягивает Накахаре бутылку, доверху наполненную простой водой. Холодной, когда обхватываешь пальцами гибкий пластик, но не настолько, как дерущий глотку воздух. — Холодная вода ощущается теплее, когда твои ладони промерзли насквозь, — спустя некоторое время добавляет юноша, его профиль выглядит по-эстетичному восхитительно: густые ресницы, трепещущие от дуновений; чуть нахмуренные брови, даже если его лицо приобрело расслабленное выражение; обветренные губы, которые отдадут легкой шероховатостью, если в порыве дурманящих, лихорадочных чувств провести по ним кончиком языка — Чуе ли об этом не знать? — ..когда твои ладони промерзли насквозь, — сломано повторяет центр Вселенной Осаму, взгляд его ледяной пропасти, горной мяты и острого лезвия тупится в разводы колыхания моря, слова парафином жгут кожу, оставляя затвердевать дорожки воска. Накахаре плевать на это, на то, что в груди щемит сросшаяся неверно опухоль, так неправильно, так уродливо и так до дрожи изматывающе.  Бутылка с водой действительно становится теплее в заледеневших, мелко подрагиющих пальцах, и оно почти сходит на четырех балльное землетрясение, на тремор рук и начало цунами, что поглотит многие постройки, свои расцветшие душевные порывы, сладостную истому, блуждающую бессовестно по роговице глаза, готовая сорваться в любой момент в виде града, упущения и облегчения одновременно. Волны не сумеют справиться с количеством стольких чувств: может, если бы их потравили дешевыми сигаретами, посиделками на груде стекла из выбитого в порыве изнеможения окна; если бы все пустили по самовольному течению и заставляли испытывать жгучую ненависть к проявлению своих эмоций, слабости, потряхиваний от страха, все было бы намного лучше.  Да, определенно было бы лучше, тогда бы Накахара ни за что не позволил себе проявить ту секундную слабость, что привела к отравлению чужими очами, случайными прикосновениями и кротким улыбкам между их встречами. — Мне пора, — на выдохе своих остатков самообладания свистяще хрипит Осаму. Его голос сливается с резкой пощечиной свежего бриза, заставляет приоткрыть рот, но не вымолвить ни слова, потому что все, что сейчас чувствует Чуя — близко стоящий ком тех самых чувств, которые хочется вывернуть наружу, избавиться, почувствовать тошноту, перемалывание в трахее, острую резь в ребрах, что хлопьями будет рвать воздух в твоих легких.  Это будет хуже, чем приступ хронического гастрита, хуже, чем приступ аритмии, хуже, чем приступ астмы и артрита стопы.  Хотя бы потому, что парень чувствует все это одновременно, от чего голова начинает медленно накаляться, терять частицы своих обещаний о запрете на эмоции и показе, насколько глубоко и куда попал кинжал  — в голень или в самое сердце? — Уже? — верхний ряд зубов плотно прилегает к нижнему, поэтому слова приходится отрезать так же остро, так же быстро и безотрывно, как лезвия в ножнах его портупеи. Показать перемалывание собственного сердца на виду — добровольно пойти на эшафот. — Да, я не задерживаюсь нигде надолго, ты ведь знаешь, — последнее слово обрывается шумным вдохом, веки прикрываются с чрезмерным нажимом, заставляя видеть белизну точек перед собой. Если приглядеться, можно собрать силуэт Накахары, точку невозврата и отстающих тканей от костей, оголяющие сухожилия и затерянные между ними отражения собственной слабости. Человека, что вправит вывихи твоих терзаний, но вместо умиротворения сольется в тебе, совместив приступ агонии с отдышкой. Они оба знают, куда продолжает заводить их погребение друг в друга, в бесплодную почву, однако обрывать все нужно было в самом начале, не тогда, когда оба готовы кинуться в чужой омут без остатка, растворившись во мраке уголков подсознания, в воздухе, в фильтре сигареты, которую будут излюбленно смаковать родные губы, в любимом гранатовом соке и асфальте на дороге к дому каждого. — Мы еще увидимся? — в бессознательном бреде роняет Накахара, заглядывая в полюбившиеся глаза, отражающие реальность, намерения, целый мир и его личность, но даже трех годов было недостаточно, чтоб насладиться ими сполна, а последние секунды — ультранасилие, закладывающееся стволовыми клетками в глубине разгоряченного разума. — Не знаю, — шепчет Осаму, протягивая ладонь, чтоб в последний раз обвести большим пальцем очертания челюсти своего напарника. Задерживается на секунду, потому что знает, как ошпаривает кипятком долгий контакт со своей привязанностью. Он клянется, что обязательно выведет эту ломку, но вряд-ли будет даже браться за это. Отстраняясь в последний раз, Дазай ощущает тяжелый груз нескольких метров, однако находит в себе последние силы схватить остатки разума, почти затонувшие в человеке напротив, чтоб развернуться, уйти так быстро, как позволяет ледяное тело, уже помеченное ощутимым клеймом на стягивающейся коже. Они оба пожалеют, сорвутся на поиски друг друга, может, через пять лет, может, уже завтра, но точно знают одно — узнают друг друга по тяжелым, заржавевшим кандалам на сердце.