Впервые

Акутагаву очень сложно любить.

Он не молится небесам о прощении, не сдирает тонкие пальцы в кровь от всепоглощающей нутро вины, бродя одинокими километрами вдоль ламп, похожих на почти потухшие звёзды. Он — разрыв окружающей материи, колюще-режущие клыки, прогрызающие спертый воздух; почти что вырванная гортань, проглатывающая утробный крик за пеленой непроглядно темного. Он — чёрная дыра, которая поглощает взглядом бесконечного одиночества: съедает Ацуши по кусочку, начиная с бесполезной немой трахеи, и спускается вдоль каждого сколотого ребра. Оседает внутри головы, скребя ногтями измученные стены, и воспитывает истеричную тревогу внутри его сердца, разрывая тишину лишь привычно-рваными вздохами над ухом. Расползается вдоль каждой клеточки столь мучительно медленно: словно Рюноске всегда где-то рядом, глубоко под грубым слоем из шрамов с отметкой «прошлое» — почти как маленькая иголка, крохотная язва на языке, готовая лопнуть и разорваться от глухого хрипа, заливая кровью рот. И даже так — к нему не прикоснуться. Не дотронуться, чтобы двигаться ласково, рисуя узоры на поверхности огрубевшей холодной кожи, — Ацуши чувствует, как кончики пальцев постепенно превращаются в пыль и сажу, расползаясь по рукам неприятными ожогами. Не удержать, даже когда грубые когти впиваются в бледную плоть, разрывая на лоскуты в попытке прижаться ближе, — Ацуши воет, потому Рюноске столь мучительно далёкий, находясь на расстоянии вытянутой ладони. Это нечестно — и Ацуши должен знать лучше. Это больно, но Ацуши не способен перестать. Он смотрит в привычно-чёрные глаза, наполненные густой нефтью, и тонет в ней сам, проглатывая осевшую на кончике языка горечь. Там же утопает сотня немых вопросов: Ацуши ещё непростительно слаб и слишком сильно устал, чтобы пытаться произнести их вслух; его слова растворяются в воздухе слабым и дрожащим шёпотом, разбиваются о твердые стены, ползут вверх, словно плесень под кафелем в ванной — Акутагава делает вид, что не замечает. Это до безумия глупо — и Ацуши не набирается храбрости, чтобы выдохнуть полной грудью и сплюнуть из желудка вязкие чернила чужого безразличия. Он знает, видит — по тому, как Рюноске прижимает губы, — что его самообладание бьёт под дых остро-заточенным лезвием; чувствует, как сталь вокруг его избитого сердца дает трещину, раскрываясь лишь едва заметной щелью, сквозящую желанием опасливо обнажить клыки. Ацуши хочет дотронуться — кончиками пальцев наконец почувствовать ноющее под ребрами что-то, разгладить морщины и ссадины на суровой коже, легко прикоснуться губами к ямочке вдоль ключиц — словно в ней умещается вся разбитая вселенная, в которой Ацуши не выведено места. Акутагава хочет исчезнуть — тусклым взглядом наконец разбавить проглотившую горе чернь; холодной костлявой рукой отбить от себя родное тепло, опасаясь уродливых ожогов, и окрасить бледные ладони кровавой струей, избавляясь от давящих оков. Поступить, как подобает дикому псу без хозяина — разинуть острую пасть, чтобы убить незаслуженную ласку. Гнилое сердце стучит монотонный ритм на азбуке морзе, а Акутагава делает рваные, хриплые вдохи. «Обещал. Обещал. Обещал.» И сколько бы Ацуши ни касался его хоть едва ощутимой фантомной дымкой — он всегда умирает первый.

* * *

Акутагава очень странный на вкус.

Горько-вязкий, не вымывается раствором из соды и соли; застревает отчетливым привкусом прикипевшей крови где-то на нёбе и проникает в каждую трещину на языке, расползаясь тяжелой немотой. Как мятный леденец без обёртки; десять тошнотворных таблеток угля, от которых в сдавленном горле возникает желчь; жгучее лекарство от кашля, окутывающее пламенем, словно поднесенная к канистре с бензином спичка. Он сырой и холодный, словно проросшая плесень во рту; твердый кубик льда, постепенно теряющий форму и стекающий долгожданной прохладой глубоко в глотку; размокшая почва и грязь, собранная на прилипшей к земле подошве. Как толстый слой вековой ржавчины — режет язык остро-пересеченной гранью, окисляется, стекает вязкой слюной по подбородку, заставляя Ацуши жадно глотать спертый воздух, впиваясь в черную материю когтями, пока их близость рассыпается сквозь пальцы зыбучим песком. Ацуши чувствует на кончике языка привкус сажи, тяжелого пепла и пороха — как беззащитный и тонкий фитиль, крохотная ниточка, готовая сгореть дотла и разорваться на части безумным градом огней. Акутагава как керосин. Затвердевший цемент, разукрашенный бесконечностью крохотных трещин. Нефть, разбавленная с питьевой водой. Ацуши хочет целовать его всегда, так отчаянно и глупо прижимаясь к едва вздымающейся груди, потому что он подпускает к себе столь ничтожно редко. Потому что Ацуши боится не успеть распробовать всё. Потому что ему постоянно нужно больше. Потому что Рюноске однажды может перестать быть чем-либо на вкус. Ацуши невыносимо страшно вновь что-то потерять — он даже не уверен, что Акутагава когда-либо был им найден, — но его сердцебиение отчаянно просит избитой близости. Воет под ребрами, как одинокий зверь; заставляет Ацуши поддаться вперед и прикоснуться влажными губами к окровавленному уголку, медленно уволакивая в нежный поцелуй. Нежный. Тягучий, словно резина, не требующий ответа — только тихого вздоха, деленного на двоих, неловко упавших вдоль бедер рук и поступающую от нервов тошноту. Ацуши целует его слишком бережно для того, чтобы это ничего не значило. За его ярко-окрашенной радужкой — тысячи зажженных огней, осторожность наблюдательного тигра: горячие вздохи вдоль искусанных губ раздаются медленно, а Акутагава впервые его не отталкивает. В глазах Ацуши Рюноске видит мир, от которого однажды отказался, чтобы вырвать зудящую слабость с корнем. В его собственных осталось всё то же — разбавленная с водой вязкая нефть.

* * *

Рядом с Акутагавой хочется кричать.

Хочется собрать огромный ком из переплетения отчаяния, злости и боли, дать ему наконец покинуть сжатую пальцами гортань — лишь бы дышать наконец стало легче. Ацуши ничем не болен, но его грудь вздымается едва: сдавленное сердце и сломанные рёбра замедляют кровоток, в ушах звенит отчетливый шум и скрежет, отдающиеся меж плотно сжатых зубов и напряженной челюсти. И сколько бы Ацуши ни кричал — Акутагава ни слова не услышит, каждый всхлип и безнадёжный рык проглотит своим неизбежно-чёрным. Заставит разбиться об острые скулы, удавиться тягучим туманом за темной пеленой глаз; раствориться где-то в воздухе и обессилено упасть к его ногам. Ацуши готов на всё — проглотить или выплюнуть, раздавить или быть раздавленным, остаться кривым крестом в потрепанном ежедневнике; вырванной страницей старого календаря, на который Акутагава посмотрит, как на воспоминание о прошлом, которое так сильно не может терпеть. Что угодно — лишь бы он наконец ответил. Что угодно — лишь бы этот непонятный страх тишины и неизвестности сгинул и растворился в небытие. Что угодно — пока Рюноске ещё дышит, а Ацуши перенимает его вздохи губами, надеясь получить ответ. Как глупый тигр, запертый в клетке, которую не разгрызть зубами: остаётся лишь только скрежет отчаяния вдоль металлических решеток, пока Акутагава не решается выпустить. Жаль. Вкус ржавчины ему давно как родной.

* * *

Акутагава не любит, когда к нему прикасаются.

Ацуши замечал постепенно, даже сквозь едва ощутимое прикосновение — почти невесомое, исчезающее на подушечках пальцев, — как его глаза превращались в непроглядную смоль. Как Акутагава задерживал дыхание, пытаясь унять предательскую дрожь, стоило Ацуши украдкой провести ладонью вдоль бледной кожи — безнадёжно и медленно, следуя за утерянной нежностью, когда он отворачивал голову прочь. Рюноске перестал говорить это вслух — он обещал, что научится понимать. Обещал, что его ладонь не дрогнет в попытке отбить трясущиеся руки, которые пытаются ухватиться за него так отчаянно. Словно от прикосновения он вмиг распадётся на части, просачиваясь сквозь тонкие пальцы прахом из сожалений — всего, что от него может остаться. Его сердце вновь отдаёт бешеный ритм, и Ацуши слушает резкие удары — в них лишь три глухих слова, — словно это последний раз. Акутагава не целует его сам. Не целует, пока Ацуши не попросит, пока не посмотрит в его глаза со своей глубоко зарытой надеждой, разделяя их губы ничтожно жалкими сантиметрами, чтобы Акутагава просто не осмелился сказать ему «нет». Не осмелился и не позволил, удавился собственной гордыней, проглатывая остатки зудящей слабости с последним вздохом, пока Ацуши не шепчет своё злосчастное и бьющее: «можно?» Акутагаве не нравится, что его спрашивают разрешение. Ацуши знает, что Рюноске сам никогда не спрашивает — у него в горле ком с тысячу узлов, в животе проглоченная колючая ярость, а на кончиках пальцев лишь оседающая глубоко под кожу высохшая кровь. Он не сможет открыть рот, не прикусив язык. Как и всегда — он просто не может сказать ему правду. Акутагава колеблется, когда нужно дотронуться ниже, колеблется, когда отчаянно нужно выдохнуть громче, — он слабеет, обмякая без собственной воли, сгорая от стыда, пока Ацуши давит на нужные кнопки. И со временем грани стираются в невесомую пыль. Ацуши потирает покрасневшую кожу вокруг запястий, кончиками пальцев разглаживая вмятые полосы и следы. Взгляд чёрных глаз скользит сверху вниз, внимательно наблюдая за осторожными движениями, пока он задумчиво хмыкает, поддевая ногтями яркие линии. Не шрам — всего-лишь след. Расплывшаяся алым дымка, приятно жгучая пелена вдоль горячей плоти. Прикосновение — ещё не совсем родное, не совсем близкое, но ползущее вдоль каждой клеточки тела, словно необходимое для вдоха тепло. Черное, почти невесомое, держащее и защищающее, когда больше нет сил сражаться с собственным страхом; когда Ацуши наконец понимает, что значит доверие. Словно невесомый поцелуй, ползущий по коже приятными вмятинами; щиплет, колет — совсем немного, напоминает о делимой близости, отвлекая от наступающего жара на щеках. Плечи Рюноске едва заметно дрожат от трепета, а глаза продолжают смотреть — распарывать нежно-чёрным каждый крохотный сантиметр вдоль горячей кожи, выдавливая из Ацуши усталую улыбку. Этот отталкивающий чёрный — будто самое родное и близкое, разлитое тёплой жилкой по телу. Ацуши тогда по-настоящему понял — что значит любить Рюноске. Рюноске тогда впервые стал осознанно ближе, — сквозь тысячи пролитых слез и разбитых зеркал, надорванного горла и изрезанных в кровь пальцев, — он обещал научиться любить в ответ. Любить не так, как любят одичалые бешеные псы. Любить, как Акутагава Рюноске. — Хочешь дотронуться? — Ацуши спрашивает совершенно беззлобно, осторожно опускается, раскрываясь перед ним — словно сдирая остатки кожи, оголяясь глубже. — Тебе можно. Рюноске почти сглатывает подступивший ком, почти делает полный вдох и шепчет отчаянное: — Хорошо. И впервые трогает, чтобы не разорвать.