Надеждой сотри границы

      — Останься, — нежданно содрогнул гробовую тишину его скрежет, когда отравленное сознание сколлапсировало и чудным образом увело её далеко от храма. — Не исчезай хотя бы сейчас.       Отгоняя нависшее дымом наваждение, Инеж попыталась сфокусировать притупленное зрение, а погодя немного различила высокий силуэт в рыжем свечении шеренги зажжённых канделябров. Вне всяких сомнений, она в Клубе Воронов, — в Кеттердаме, в котором её сейчас быть не должно — а за окном выглядывала объятая ночным ультрамарином округлая луна. Перед ней, выжидающе — не пытливо, вовсе нет — скрыв руки за спиной, стоял Каз, от которого «останься» впервые за время её службы звучало просьбой, а не приказом, который стоило бы выполнить, дабы не залечь минутой позже на этом полу распятой в освежеванную падаль.       Горящие фитили малахольно загарцевали, как только она обошла их, рассекая распростершееся между ней и Казом расстояние. Подойдя и остановившись, Инеж различила в едва освещаемой мгле, как дёрнулась его пятерня, потянувшись, дабы неторопливо забрать её кинжалы. Санкта Алина, новейший клинок, дарованный самой святой, покинул кобуру и аккуратно улёгся в длань Каза. За ней и Санкт Пётр, и Владимир, и Елизавета, пока она не предстала перед главным изувером столицы полностью обезоруженной.       Взгляд её застыл, изучая неотрывно смотрящего на неё Каза, как если бы она видела его впервые. Быть может, так оно и было: он ни разу не смотрел на неё так, ни разу не забирал её кинжалы сам, лишь тянул руку, ожидая, что она сама безропотно передаст ему орудие. Инеж на миг не поверила собственным глазам, ибо он, не предупреждая, лишь на секунду незаметно, точно от нерешительности, встрепенувшись, высвободил от перчатки сначала одну ладонь, а за ней и другую. Перед ней обнажилась лилейно-белая явственно человеческая кожа, а не звериные лапы, о коих слагала незамысловатые легенды Бочка. Она видела её лишь раз, но в то мгновение Инеж была слишком занята тем, чтобы унести его прочь от людской толпы и оставить одного, и не могла рассмотреть его трепещущие в агонии пальцы.       Перчатки улеглись в сторону, временно забытые и словно ненужные.       Рука же, когда он перестал томить, потянулась к ней, застыв лишь на полпути.       — Ты позволишь? — чересчур учтиво уточнил Каз, привыкший отбирать чужое без спросу.       Ей невдомёк, что взыграло в нём. Навряд ли не оглашённый пиетет к её желанию уберечь своё тело от чужих непрошеных прикосновений, когда следы от предыдущих всё ещё возгорались тавром на коже, но если поразмыслить глубже, то ни одна догадка не могла служить логическим объяснением происходящему.       Поэтому Инеж не оставалось ничего иного, кроме как позволить ему запертое в неозвученных рамках всё.       — Да, — как можно смелее ответствовала она.       Рука улеглась ей на талию с особой осторожностью, слишком чуждой для бандита. Следом, не смея спешить, он притянул её к себе так, как если бы давал возможность отстраниться и прекратить всё, но Инеж позволяла ему всё, пока то не выходило за границы позволенного. Она даже не сказала ничего, когда Каз прижал её к себе, когда сорвался на инородную ему нежность, как будто не он лунами ранее гнал её, не простив одной ошибки из своих же тысячи, и не он напряжённо сплёвывал осуждающее «не годится», когда её предложили взять с собой на задание.       Глаза его пали, и Инеж вторила за ним, следя за тем, как вторая ладонь Каза поднялась. Медленно, почти боязливо, пока он не прикоснулся к её лицу, не дал ощутить, что кожа его вовсе не так холодна, как ей могло бы показаться. Может, то огонь согрел его руки, а, может, на ощупь он всегда был тёплым, в отличие от того, что колотилось за его рёбрами.       Между их лицами пролегла пара незначительных миллиметров. На такой дистанции Инеж могла запросто ощутить его дыхание, уразуметь, что ей впервые тепло рядом с ним, а все посторонние старые домыслы — его нельзя любить, нельзя! — исподволь тлели в дымившийся аспидным прах. Их больше не стало, их разнёс в разные стороны неощутимый стылый воздух, когда Каз приблизился к ней вплотную, когда его нижняя губа слабо дёрнулась, точно он хотел сказать ей что-то, но передумал, решив, что время для того не самое подходящее.       Но в тот миг, когда он почти дотянулся и поцеловал её, выписанный уставшим от отторжения сердцем закон воскрес, восстав из недавнего пепла, и Инеж отстранилась.       — Это не наяву, — воззвала она к его стальному рассудку, на незримый миг оглянувшись и снова посмотрев на Каза, будто говоря: «разве ты сам не видишь?»       Настоящий Каз никогда не посмотрел бы на неё таким взглядом. Настоящий Каз никогда бы не прикоснулся к ней с надобностью иной, чем помочь залатать раны. Настоящий Каз никогда не разделил бы её порочных чувств и не попытался бы поцеловать.       Но этот, совсем другой, порушил все свои правила за пару минут.       — Мы здесь, Инеж, — спокойно, даже монотонно, сообщил Каз, проведя большим пальцем по её щеке. — И я хочу тебя.       Слова и голос, которым он говорил, усыпили её бдительность, сокрушили взревевшие лютыми тварями тревоги, и Каз воспользовался этим, чтобы приблизиться вновь и удостоить себя чести совершить вторую попытку.       — Это не наяву, — повторила Инеж, отдёрнув себя, стараясь ускользнуть из невозможно-красивых витиеватых мечтаний в реалию, где тот Каз, которому она никогда не будет нужна, возможно, нуждался в помощи. — Это не реальность, это не по-настоящему. Это… это яд.       Каз невозмутимо смотрел на неё, будто разумом всё и сам прекрасно осознавал, но не видел в том ничего вопиющего.       — И что с того? — вяло удивился он. — Так ли тебя страшит, что ничего из происходящего не явь? Так ли это для тебя важно, что из-за этого ты меня отвергаешь?       — Лучше уже горькая правда, — хмуро отсекла Инеж.       — Но порой сладкая ложь, пусть и временная, спасает нас. Затуманивает разум, но зашивает на душе раны, оставленные правдой, за которой ты так бежишь от меня. Я — твоя мысль, Инеж, — шепнул Каз неопровержимо. — Я не воплощён в жизнь сейчас и не знаю, буду ли, но я — иллюзия, способная исцелить шрам, который высекла на тебе реальность.       — Но… — она оглянулась, меряя периметр знакомого ненастоящего кабинета, и снова посмотрела на него. — Но этого всего не будет, Каз. Я очнусь, а это останется за гранью реальности. Там ты совсем другой.       — А здесь — нет, — покачал он головой. — Здесь я такой, каким ты бы хотела меня видеть. Твои друзья справятся. Просто дай себе шанс, дай своим мыслям возможность найти выход из западни, пока реальность, в которую ты так стремишься, не пошатнула твой рассудок. Я сделаю то, что не сделает он. А потом отпущу, дам уйти. Даю слово.       Каз был наглецом, лжецом и вором, но вопреки своей разнузданности он не осмелился действовать без её позволения, всё ждал, смотрел на неё, давая волю сделать выбор самой.       Инеж догадывалась, что будет сожалеть о том, что стоило ей ступить в поросшую стужей реалию, как тот Каз, ни во что не ставивший её существование, неосознанно растопчет всё то хорошее, что навсегда останется здесь, а после исчезнет из её бытия. Она догадывалась, что в такие моменты будет хвататься за песчинки-воспоминания о тех минутах, что провела в искажённых чертогах дурмана, глядя на него, но совсем другого, такого ненастоящего и неправильного, но решающегося подарить ей себя. Он даст ей то, что покажется таким далёким и недостижимым за пределами этого выдуманного мира, а за ней лишь лишится дело сохранить то всё в тайне.       Может, потому Инеж и подавила назойливый лепет совести, велящей одуматься, напоминающей, что она будет сожалеть о том, что это не он и в жизни Каз никогда не попросит её о близости. Может, потому она подалась ближе, показывая всем видом, что готова, а он осторожно приобнял её за плечо и наклонился. Разорвал те миллиметры, которые чертили невидимую линию границы. Застыл ненадолго, словно не решаясь, робея в самый ответственный миг, словно оковы сжались на запястьях ещё сильнее, пускай перчатки и лежали в стороне, ненужные и забытые.       А потом оковы снялись, беззвучно и незримо, и Каз, действуя протяжно, прильнул к ней, к её теплу, и с какой-то невиданной бережностью поцеловал.       «Мужчины в Зверинце целуются совсем не так» — высекло подсознание под натиском дежавю, но Инеж отогнала это. Скоро она очнётся, скоро этого всего не будет, но здесь и сейчас рядом был Каз, совсем другой. Её красивая ложь, восставшая во плоти и крови, та, которую можно полюбить, но которая вскоре рассеется в пыль.       Руки взломщика и мошенника мягко обхватили её лицо, стоило ему углубить поцелуй, убедившись, что она не отстранится, что она правда хотела того же. И она хотела. Тайно и неправильно, укоряя себя, напоминая, что Каз утонет в своих теснившихся на доньях орав внутренних демонах и утянет её за собой в пучину, если она не перешагнёт свои чувства, а он таки подпустит её к себе… но хотела.       Это не явь. Каз ведь никогда бы не сделал подобного. Он ведь никогда бы не полюбил её.       Но Инеж обнадёживала себя ложью, красивой и велеречивой, будто всё взаправду.       Она прижалась к нему вплотную, чувствуя сквозь одежду раскалённый жар его кожи, а следом своевольно, стирая выставленные собой же границы, обняла за шею. Инеж ждала, что он прервёт всё, строго попросит не переходить грань дозволенного, но этого не произошло. Напротив, он обвил её талию одной рукой, пока другая улеглась ей между лопатками.       И Каз почудился таким настоящим, что она позволила себе забыть о яде.       А ещё невинным, хоть это слово и совершенно не подходило ему. Невинным, нерешительным, пусть и пытающимся это скрыть, и она упивалась этой его робостью, пила её как воду, которой было всё равно мало умирающему от жажды. Она слишком часто надеялась на него в реальности, каким бы непозволительным то ни было, надеялась на то, что он подпустит её к себе, и до того отчаялась, что дала иллюзии поглотить её целиком.       Рука Инеж приподнялась, пальцы фривольно погрузились в волосы на его затылке, нещадно ероша их, делая то, что она бы никогда не сделала с ним в реальности. Каз в ответ мягко прикусил её за нижнюю губу, но не высказывал и слова против её своевольства. Возможно, ему нравились её прикосновения. Инеж не могла знать то так же хорошо, как и то, что ей нравилось, когда он прикасался к ней. Когда выставлял напоказ руки, которые тщательно скрывал от чужих глаз за перчатками, когда повергал в крах её тоску, воссозданную его же поступками. Когда становился таким.       «Представь, что это он» — взмолилась она про себя.       В любом случае, перед ней был Каз, но в то же время и не он.       Но ей ничего не мешало подыграть иллюзии и представить, что это явь.       Каз отстранился, и она разглядела как в рыжине огня его бледные уста окрасились в более здоровый розовый цвет. Выдох его напоминал предвестие взрыва, и Инеж в полной мере осознавала, что ей было мало. Ей было слишком мало того, что она получила.       Руки обрамили его скуластое лицо, притянули ближе, и с каким-то вызовом, с порывом, которого она в себе никогда ещё не видела, взявшая инициативу на себя Инеж пылко продолжила то, что он прервал, прижалась к нему губами, разгорячёнными и раскрасневшимися, и потерялась между явью и галлюцинацией. Так легко, оказывается, полюбить ложь, когда она столь очаровательна, и так легко отчаяться в реальности, которая не оставляла ей ничего.       — Инеж… — сдавленно выдохнул Каз сквозь поцелуй, но не отстранился. Не посмел.       Инеж зажмурилась, и скоро насилу невинный, поцелуй обратился в тот, который до сжатых на чужом теле пальцев, который до разбухшей тоски. Который «пожалуйста-будь-здесь», потому что цена за то, чтобы влюбиться в ложь, невыносимо высока: вот-вот этот Каз исчезнет в небытие, а её всё превратится в ничего. Она хотела остаться с ним, выдуманным и влюблённым в неё, и больше не возвращаться к тому, что выклёвывал её сердце диким вороном.       Он скользнул вниз, целуя в подбородок, под линию челюсти, в гудок пульсации за кожей, и она настолько терялась в этой энтропии, что с трудом ухватилась за мощное воздействие дурмана: её не воротило от мужских прикосновений, а Каз не напоминал ей того юношу, который несколько часов назад забился в безлюдный угол и боязливо забирал принесённые ею перчатки, которые он, думая, что она того не видела, прижал к себе с чудовищной смесью отчаяния и скорби. Инеж помнила, что вид на превратившегося в травмированного ребёнка Каза разбил ей сердце, но в это мгновение он более не напоминал ей того человека, которого сбивало с толку чужое касание.       Нервный выдох опалил кожу, обтянувшую грани тонких ключиц.       — Так давно… — шепнул он, после чего непредвиденно прикусил её за шею. — Я так давно хотел тебя.       Но это ложь, в которую она тоже поверит.       Он существовал только в пределах её разума, пока тот находился под дурманом. Стоит ей уйти, как этот Каз исчезнет вместе с ней.       Когда всё прервалось, Инеж стояла, зарывшись лицом ему в грудь, слыша слишком отчётливое для иллюзии сердцебиение. Её рука преодолела крошечное расстояние, чтобы дотянуться до ладони Каза, чтобы переплести их пальцы и почувствовать, в первый и последний раз, прежде чем она уйдёт. Она подумала о том, как бы хотела забрать его из выданного за реалию дурманного мироздания, пускай то и невозможно, как бы хотела, чтобы этот Каз, снявший броню и открывшийся ей, заполнил её пустоту собой, сделал то, чего не сделал и не сделает тот, оставшийся за гранью её витиеватого мира.       Пальцы нещадно полюбившейся иллюзии прошлись по её всклокоченным волосам, пригладили их, пока он не исторг вздох отторжения.       — Тебе… пора идти, — изрёк Каз, ослабив ставшие ленивыми объятия.       Инеж невесело усмехнулась.       — Странная ты иллюзия, — подметила она. — Разве ты не должен говорить, чтобы я не уходила? Что мне надо остаться тут? Мне казалось, твоё дело — удержать меня здесь.       — У меня не было никакого дела, — невозмутимо опроверг то Каз. — Ты под дурманом, Инеж. Он может показать то, что тебя угнетает со дня на день, а может воплотить твои желания.       — Даже не знаю, к какой категории тебя отнести.       Он стиснул её ладонь, как немой знак поддержки, которой он не оказывал наяву.       Инеж обернулась через плечо, как если бы могла увидеть во мраке ночного Кеттердама хоть что-то, но по ту сторону кромешная тьма и пустота, точно за пределами кабинета жизни больше не существовало.       — А ты… ну, другой Каз, — неуверенно вопросила Инеж, вновь взглянув на него. — Что он видит?       В ответ — пожатие плечами.       — Я лишь часть твоей иллюзии, у которой нет ни прошлого, ни будущего. Я как актёр в театре: просто знаю, кем должен быть, какие эмоции применить, поэтому не могу сказать, что покажет дурман другим. Может, тот Каз видит то же самое, что и ты. Может, ему открывается тяжёлое воспоминание из детства. Может, в его видении ты, не выдержав, скидываешь его со скалы.       Инеж прикрыла глаза. Тут же и открыла, ощутив, как обуяла душу тоска.       Она отпустила руку, которую держала всё это время, и та качнулась маятником. Каз ничего не ответил на этот многозначительный жест.       — Ты просто иллюзия, — скорбно подытожила Инеж, хоть и знала это давно, хоть и говорила себе, какая кульминация её ждала, если она позволит себе довериться этой лжи.       Каз, неправильный и выдуманный, такой, которого у неё никогда не будет, кивнул.       — Верно.       — Но что ты чувствуешь? — хмуро спросила Инеж. — Что ты хочешь?       — Тебя, — без колебаний ответил он.       — Нет, — покачала она головой, не веря в услышанное. — Ты не можешь. Ты не можешь хотеть именно меня. Ты сам сказал: «я как актёр, который просто играет роль». Но ты играешь в совсем другого человека! Настоящий Каз никогда бы не сказал мне этого. Он никогда не сделал бы то, что сделали сейчас мы с тобой.       И вдруг все свечи, одна за другой, погасли, и кабинет погрузился во мрак. От кончиков чёрных фитилей струился тонкий узор дыма, погодя немного растворяющийся в воздухе и исчезающий так же, как вот-вот исчезнет всё вокруг.       Каз стоял неподвижно, стеклянно глядя на неё в ответ.       Но тогда, отвернув голову профилем, вперившись ничего не выражающим взглядом в пол, он наконец-то дал ей понять, что она всё ещё в мире своих иллюзий, а он — фальшивка, а не нежданно очутившийся перед ней настоящий Каз:       — Быть может, часть меня — это вовсе не роль, а то, о чём не может сказать тебе настоящий я, Инеж.

* * *

      Они покинули храм Санкты Нияр только в лазурную рань, когда уже поднявшееся над поднебесьем солнце слепило, точно полосуя глаза звериными когтями, а хризолитовую мулину травы колыхал порыв слабого ветра. Почти безлюдные околотки Амрат Ена постепенно пробуждались, срывая оковы ночного мрака, а новый день даровал некую надежду, которая ещё вчера чувствовалась неподъёмным грузом. И пусть на глубинах её таилась тьма, застелившая собой Равку угольной хмарью, после всего пережитого в храме было бы абсурдно бояться кинуться в новые дебри.       Вдали что-то бурно обсуждали Зоя с Ниной, и последняя, судя по активной жестикуляции и чересчур громкому голосу, снова заговорила о своём фьерданце, в то время как Толя с молчаливой улыбкой шёл за женской свитой. Рядом, наконец-то зарывшие топор короткой войны, в который раз за время отношений целовались Джеспер с Уайленом.       — Все с ума посходили, — совершенно не в тему чопорно бросил прошедший мимо Каз.       Шествовавшая за ним Инеж, с недавних пор утерявшая всякий смысл зваться его преданной тенью («не после того, как он сказал, что я не гожусь» — верещал оскорблённый его нахальством внутренний голос), глубоко вздохнула.       — Мы все там спятили, — буднично отметила она.       Каз взглянул на неё периферией зрения, но так ничего и не ответил, ковыляя по небольшому склону.       Молчание это, однако, длилось не так уж и долго:       — Может, я и видел кое-что, — задумчиво изрёк он, остановившись и обернувшись к ней, немало удивившейся его спонтанному откровению. — Сквозь туман яда.       Инеж даже не знала, чему изумиться больше: тому, что Каз решился рассказать ей о своём видении, или тому, что оно было настолько важным, что он отважился не держать то в тайне и поделиться хотя бы с ней, которой он не единожды уже дал понять, что совсем не нуждался ни в её помощи, ни в её присутствии.       Сердце стиснулось до размеров горошины, пока Каз молчал, и руки его, снова замкнутые в перчатки, стиснули темя ворона на набалдашнике трости.       — Есть те, кто нас топит, — озвучил он, и в этот миг глаза, пристально смотревшие на неё, сверкнули в свете восседающего солнца. — И те, кто нас спасает.       Инеж не могла разобрать, какие таинства ему открыли чары дурмана, но в одном она была почти уверена: то, вероятнее всего, связано с его тогда ещё беззаботным детством, которое не водрузило на него знамя бандита. Поток мыслей привёл её к тому, что в иллюзиях Каз увидел покойного брата, о котором он поведал лишь раз, но мог ли брат его быть тем, кто утопит его, пускай и метафорично? Мог ли быть тем, кто предстанет в облике кошмара?       Она отмела всё, уверившись: топил его наверняка некто вроде Роллинса, а брат, напротив, старался спасти, вытащить из воды.       Ей там места не было. Она просто оказалась под его рукой в подходящее время, чтобы Каз рассказал ей об увиденном, пускай и настолько туманно.       — Может и я кое-что видела, — созналась Инеж наконец-то.       Каз того не показывал, но во взгляде его зазмеилось неподдельное любопытство.       — Что тебе раскрыл твой опыт? — поинтересовался он, и она готова была поспорить, что слышала в его голосе чуждую ему обеспокоенность.       Инеж коснулась шеи, как будто невзначай, не осознавая происходящее и действуя без участия сознания. Всё было иллюзией, всё произошедшее под воздействием дурмана там и осталось, но ощущение губ Каза, другого Каза, на том месте, где пульс бился о её пальцы, было слишком реалистично, как и его неестественно-смягчённое «я так давно хотел тебя».       «Быть может, часть меня — это вовсе не роль, а то, о чём не может сказать тебе настоящий я, Инеж».       Она отогнала эти слова, словно ютившуюся вокруг да около назойливую мошкару.       — Надежда опасна, — заключила Инеж, проходя мимо неотрывно глядевшего ей вслед Каза. — Затуманивает разум.