Нити

Полковник не был бы полковником, если б не боролся и в итоге не победил. «Проклятье Эйвы» долго мучило его, но в конце концов всё же сдалось перед несокрушимой волей морпеха. И это при том, что не было практически ни минуты покоя. Порой ему казалось, что он вот-вот упадёт замертво и уже не встанет, но то ли крепкий молодой организм рекома не подвёл, то ли природное упрямство вперемешку с повышенным чувством долга, а однажды Майлз Куоритч открыл глаза и ощутил, что больше нет ни слабости, ни лихорадки. Все мертвецы были, наконец, кремированы, и по пустым коридорам командного пункта слонялись лишь похожие на синих слендерменов рекомы: четверо мужчин и две женщины. Седьмым был сам полковник. Мёртвый оплот человечества на Пандоре больше не мог служить горстке рекомбинантных надёжным убежищем, поэтому решено было обустроить себе запасные базы где-нибудь за его пределами. Полностью покидать Плацдарм никто не собирался: официально рекомы всё ещё были частью его личного состава, да и бросать немалое количество оружия, боеприпасов, приборов и запчастей было бы глупо. С техникой оказалось посложнее, потому что без пополнения запасов топлива и подзарядки аккумуляторов слишком надеяться на них не приходилось (разве что на первое время), однако Майлза это не смущало, особенно если сделать ставку на икранов. Куда больше его волновало совсем другое. Паз. Да, именно Паз. Лишь с недавних пор он стал так называть её в мыслях — по имени, отбросив привычное и сухое «Сокорро» куда-то в далёкую даль дурной прошлой жизни. И с ней, с Паз, было что-то не так. То есть, Майлз и сам порой с трудом понимал, как всё ещё не рехнулся, но ей, матери, ясное дело, было тяжелее стократ. Майлз хотел бы помочь, но, увы, даже не представлял, как. Паз отдалилась. И проявлялось это не в желании сторониться его или в чём-то обвинять (хоть обвинить-то как раз и было в чём), нет. Но моральная отстранённость женщины порой пугала. Он подходил к ней, брал за руки, пытался заглянуть в глаза… И она отвечала: мимолётной искусственной улыбкой, не больше. Иногда полковнику даже казалось, что всё — и он в том числе — стало ей безразличным. Их Майли с ними больше не было, и не порвалась ли от боли та нить, которая связывала их некогда как мужчину и женщину? Майлз очень боялся этого. Боялся стать прежним — независимым и одиноким. До смерти страшился потерять единственную женщину, в которой нуждался, точно в воздухе, и меньше всего хотел бы, чтоб она сама потерялась в своих личных кругах ада. И поэтому, готовый завтра сорваться в путь, а сегодня мечась по всему Плацдарму как неприкаянный, он подозвал к себе Уэйнфлита и попросил у него слишком маленькую для рекома и совершенно бесполезную сейчас сигаретку. — Командир, вы ж не курева от меня хотели, так? — делясь огоньком, спросил капрал и уставился на командира чересчур мудрым и понимающим взглядом. — И в кого ты такой догадливый? — В папашу своего, — как ни в чём не бывало ухмыльнулся Лайл, тоже пытаясь затянуться слабой человечьей сигаретой. — Тот умел к матери подкатывать, вот как нутром чуял, что пора её в ресторан вести… — В какой ещё ресторан? — Майлз даже рассердился, совершенно не понимая, к чему клонит Уэйнфлит и зачем вообще завёл разговор о своих стариках. — Да был у нас такой — отстой, конечно, если уж с другими сравнивать, но денег у бати много никогда не водилось, а мамаше вроде как и там нравилось. Всегда вся такая довольная оттуда приходила, забывала, как пилить нас всех почём зря. — Наговорив всего этого, Лайл с досадой вынул изо рта жалкий тонкий свёрток с табачной начинкой, швырнул его под ноги и презрительно растёр подошвой ботинка. — Вам надо устроить для Сокорро этот самый… романтический ужин! — устав ходить вокруг да около, прямо сказал Уэйнфлит. Полковник ошарашенно глянул на него, напрочь позабыв о сигарете в зубах. *** Майлз чувствовал себя глупо. Особенно видя перед собой придурковатого синего официанта с хвостом, который с совершенно нелепым бесстрастным лицом ожидал в стороне от накрытого столика. По роже хотелось как следует вмазать, чтоб не была такой до безобразия серьёзной, но рука не поднималась, ведь он, гадёныш, всё так здорово устроил… Он разыскал где-то в закромах у покойницы Ардмор бутылку дорогущего вина, два красивых бокала и даже долбаную свечку, он вырядился по-лакейски и встал в ожидании заказа, он сейчас чертовски убедительно и самозабвенно играл свою роль. А Майлзу всего-то и надо было что привести сюда, в гулко-пустую, но предусмотрительно украшенную какими-то местными цветами офицерскую столовую, свою Паз. Но это-то, пожалуй, и было труднее всего. Полковник, всегда безупречно решительный и даже уже имевший кое-какой опыт любовных признаний, теперь откровенно трусил. Слишком сильно всё изменилось с тех пор, когда оба они были родителями ещё живого общего сына. — Капитан? — как ни в чём не бывало окликнул он пилота, а самому показалось, что вновь весь горит от вернувшейся болезни. Он специально не стал звать её по имени, ему хотелось, чтобы дальнейшее оказалось для Паз полнейшим сюрпризом. Она подошла, но по-прежнему была отстранённо-покорной. Неестественно, почти до боли где-то в грудной клетке и до зуда в нейронной косе. Но Майлз сумел сдержаться. — Идём, поговорить надо, — сказал он достаточно мягко, чтоб не ранить грубостью, но при этом буднично, словно бы о сущем пустяке. И вот теперь они стояли возле простенько накрытого столика и растерянно смотрели то на него, то друг на друга. Наверное, прошло миллион лет, пока Лайл-официант не додумался тихо кашлянуть в кулак, чтоб «разбудить» наконец так некстати сплоховавшего полковника. — Хм… — встрепенулся Майлз, выпрямился по стойке смирно и лишь спустя пару секунд сообразил, что это явно лишнее: всё же не его это дело, ох не его! — Присядем? Не умел полковник Куоритч быть галантным, он ощущал себя идиотом и пребывал в полной уверенности, что ничего путного из этой затеи не выйдет, но всё же взял руку Паз, склонился над узкой длиннопалой ладонью и робко коснулся её губами. Никогда этого не делал: ни в той жизни, ни в этой, и уж наверняка был неуклюж как медведь в песочнице, но надо было поднять взгляд. Посмотреть, насколько глубока степень его провала. Что он увидит там, в глазах дорогой сердцу женщины: апатию или недоумённое раздражение? Но… нет, Майлз ошибся. Сверху вниз на него, часто моргая, смотрела почти знакомая, прежняя Паз. От неожиданности (приятные — они тоже зачастую бьют под дых) полковник слишком резко выдохнул и ещё более резко выпрямился, от чего едва сумел удержаться на ногах и чуть не опрокинул столик. Лайл, не выдержав, на миг выпал из образа, чтоб взглядом показать всё, что он думает о своём растерявшем сноровку командире, ну а Паз… Паз совершенно неожиданно рассмеялась. — Это… романтический ужин, Полковник? — спросила она, стараясь незаметно стереть с ресниц проступившие слёзы. — Ну да… Танатор задери! Почему бы мне не позвать тебя на ужин? — Хоть и с большим опозданием, но Майлз наконец сообразил, что дальше так безбожно тупить нельзя; он засуетился вокруг женщины, проводил её к столику, усадил в достаточно большое, подходящее рекому кресло, а сам уселся напротив, на чуть менее удобный стул. Как же он перетрусил! Как боялся, что все связи между ним и Паз лопнули окончательно. С другой стороны, с чего он взял, что не лопнули? Смех женщины мог значить всё, что угодно: от истерики до издёвки. Лишь одно несомненно радовало: она больше не была безразличной. Полковника это успокоило. Что бы она ни сказала и ни сделала дальше, а ей, без сомнения, стало легче. «Ты гений, капрал!» — Майлз незаметно подмигнул своему верному помощнику и другу. Уэйнфлит ловко откупорил бутылку с элитным вином и довольно красиво (и где только научился?!) разлил её содержимое по бокалам. Но в следующий миг всё в душе старого вояки обратилось к Паз. К великолепной женщине, любимой и единственно возможной. Та глядела на него сквозь янтарно-прозрачный напиток в своём бокале и беспощадно ласкала этим взглядом. Тихая, молчаливая, но, казалось, вполне счастливая. Главное, живая. Майлз открыл было рот, чтоб сказать нечто очень важное, но так ничего и не произнёс в последующие несколько минут. Надо было заговорить, начать ухаживать, а он как придурок всё утопал и утопал в её карих глазах, как в самом пьянящем вине. — Вы же что-то мне хотели сказать, Полковник? — выдала вдруг она, устав, наверное, ждать от него первого шага. — Да… Хотел, — согласился Куоритч, кляня себя и свою размякшую натуру. — Не называй меня так больше. Паз смутилась и опустила взгляд к тарелке, в которой уже успел, как по волшебству, появиться какой-то местный фрукт. — Почему? — спросила она. — Вам не нравится? Всё это не должно было напрягать Майлза, ведь говорить что-то подобное во второй раз всегда проще, но только, видимо, не для него. Вместо ответа он продолжал «гипнотизировать» свою спутницу, от чего та явно нервничала. Было время, когда он не боялся ничего, совершенно не думая о последствиях. Потом бояться научился. Однако не будь он полковником Куоритчем, если сейчас не поступит по старой привычке. Иначе вся дальнейшая жизнь, все её редкие радости и постоянные невзгоды потеряют последний смысл. — Потому что будущего мужа стоит называть по имени! — выпалил наконец он, будто отдал приказ шарахнуть сразу изо всех орудий. А вот теперь — последствия… Он сидел ни жив ни мёртв и даже не знал, чего страшится сильнее: смерти от отказа или счастья от согласия, которое наверняка взорвёт всё внутри. Время застыло, не слышно было ничего, даже дыхания. Лайл, видимо, куда-то по-тихому смылся. А ещё друг называется. Оставил своего командира одного на поле самого тяжёлого в жизни боя. — Ну! — прохрипел Майлз, понимая, что здесь нельзя торопить, да ещё так грубо, но ожидание становилось неизмеримо мучительней любого ответа. — Хорошо, Майлз, не буду, — прозвенело, наконец, в невыносимой тишине, и она, тишина эта, в мгновение стала мягкой и живительной, как свежий ветерок после многодневного зноя. — Не порвалась ниточка, — прошептал он сам себе, счастливый, как мальчишка, и даже больше.