18/33

      Что скажешь, тридцать три года – не лучший возраст, в котором доводилось бывать Стиву. Нет, он, конечно, осознавал, что сорок, пятьдесят и дальше – время еще более сложное, просто он помнил и свои двадцать, когда чувствовал себя гораздо лучше. А сейчас: если долго сидишь, будут болеть спина и шея, стоишь – колени. То, что в двадцать казалось веселым, вроде ночных вечеринок, сейчас выглядело утомительным, ведь утром надо было вставать на работу, а после выпивки все чаще болела голова.       Так что он не думал, что время, проведенное в этом баре, где он толком не помнил, как оказался сегодня, так уж сильно ему понравится. Слишком шумно, людно – он уже через час начал чувствовать себя уставшим. Закусок мало, а выпивки, наоборот, хоть отбавляй, но на вкус она вся была довольно дерьмовой. Так что Стив цедил пиво, и уже подумывал было уйти, как вдруг увидел его.       Нет, не его, разумеется. Увидеть его он попросту не мог, но все же кого-то очень похожего на него.       Даже белая майка, заправленная в голубые джинсы, плотно обтянувшие аппетитный зад, была похожа. И те же колечки русых кудрей, сдобренных гелем. И загорелая кожа на мускулистых плечах.       Стив откровенно пялился, скованный одновременно ужасом и предвкушением.       Парень стоял возле музыкального автомата, которые сейчас были раритетом, но этот бар, кажется, как раз косил под 80-е, так что здесь подобная рухлядь смотрелась вполне уместно. Он стоял, нетерпеливо притопывая ногой, наверное, выбирая песню, потом бросил в прорезь пару монеток – Стиву казалось, что он со своего места слышит то, как они катятся по желобку в самое жерло металлического агрегата – а потом из динамиков полилась Rock You Like A Hurricane группы Scorpions.       Его песня.       Харрингтон забыл, как дышать, потому что парень, немного покачав головой в такт музыке, явно собирался вот-вот обернуться, а Стив никак не был готов к тому, чтобы столкнуться с ним лицом к лицу.       То есть, конечно, не с ним, а с кем-то очень-очень похожим. Но сердце Стива в любом случае уже зашлось бешеным галопом, дыхание перехватило, руки дрожали так, что пиво лилось через край на барную стойку.       Голубые глаза, белозубая улыбка, только начинающие пробиваться над верхней губой, еще совсем мальчишеские светлые усы.       Парень был точной копией того, кого он так хотел и боялся увидеть.       Его бывшего возлюбленного.       Его Билли, которого он потерял пятнадцать лет назад.       Парень смотрел прямо на Стива, улыбаясь и перекатывая зубочистку из одного уголка губ в другой. Те же повадки, тот же взгляд. Он даже пошел в сторону Стива точно так же, как раньше, самоуверенно приподняв подбородок, зацепив джинсы за шлевки большими пальцами рук.       Стив поспешил отвести взгляд, хоть и понимал, что был замечен сразу же. Может быть, еще до того, как из динамиков полилась хорошо знакомая песня.       Но это просто не мог быть он!       Стив старался дышать, хоть это и получалось у него через силу.       Это. Не. Он.       – Привет, – окликнул его знакомый голос с легкой хрипотцой.       Такой родной.       Стив чувствовал, что еще немного и разрыдается.       Таких жутких кошмаров ему не снилось уже давно.       – Привет, – откликнулся он как в тумане, не в силах оторвать взгляда от жиденькой пенки на поверхности своего напитка.       – Не угостишь?       Стив почувствовал, как его бедра коснулись горячие пальцы – уверенно, по-хозяйски – а потом парень запрыгнул на соседний с ним барный стул так, что их ноги теперь неминуемо соприкасались.       – А тебе восемнадцать-то есть? – уточнил Стив машинально.       Он ведь знал, что есть.       Восемнадцать, три месяца и шесть дней, если быть совсем уж точным.       – Есть, – парень рассмеялся, но Стив не собирался сдаваться так просто.       – Тогда покажи документы.       Тот снова рассмеялся, и этот смех отозвался внутри Стива болью и трепетом. Такой искренний. Он слишком давно его не слышал.       – А вот документов при себе не имею.       – Так я и думал.       Харрингтон отважился поднять глаза, чтобы в следующий миг потонуть в ярко-голубом цвете глаз напротив. Как же он по ним скучал!       Глубоким, насмешливым. Любимым.       – Но Пол может подтвердить, что я совершеннолетний, – пообещал тем временем собеседник с улыбкой, и тут же окликнул бармена. – Эй, Пол. Скажи-ка этому парню, что мне уже есть восемнадцать.       – Есть, есть, – проворчал Пол, отвлеченный от болтовни с какой-то приглядной девицей, и парень самоуверенно заявил:       – Вот видишь. В марте исполнилось. А сейчас июль.       «Четвертое июля», – добавил Стив про себя.       И он так хорошо помнил этот день вовсе не из-за праздника, по поводу которого здесь, наверное, и собралась вся эта толпа.       Просто ровно пятнадцать лет назад, парень, сидящий сейчас перед ним, призывно улыбающийся и покусывающий кончик зубочистки, умер.       И он сам словно бы умер тогда вместе с ним.       – Ладно, бармен, налей ему.       Слова Стива прорывались словно сквозь толщу воды. Стив знал, что он что-то говорит, но не чувствовал этого. Тело ощущалось напряженным до болезненного предела, Стив дрожал, словно через него пропускали электрический ток.       Это просто не мог быть Билли.       Совпадение, не более того.       Слова песни вторили его состоянию.       «My body is burning,       Мое тело горит       It starts to shout.       И начинает кричать», – пел Клаус Майне.       Desire is coming,       Желание возникло,       It breaks out loud.       И прорывается наружу».       Черт, черт, черт!       Стив ощущал, что его силы уже на исходе.       «The night is calling       Ночь зовет,       I have to go       Я должен идти».       Харрингтон вскочил со стула так порывисто, что чуть было не уронил его.       – Я должен идти, – пробормотал Стив сбивчиво, вторя словам песни. Понимая, что попросту не выдержит с ним рядом ни минутой больше.       Он бросил на барную стойку несколько смятых купюр, и поспешил к дверям.       – Эй, постой. Куда ты? – парень протянул к нему руку, чтобы удержать, но коснулся только кончиками пальцев, так стремительно Стив помчался к выходу из бара.       – Постой! – слышал он вслед голос, полный отчаяния. – Да постой же!       Дробные, все ускоряющиеся шаги подкованных металлом ботинок раздавались за спиной, но Стив не оборачивался, переходя на бег и, наконец, выбираясь на улицу, а там уже стремглав кидаясь, куда угодно, лишь бы только подальше от этого бара.       Глаза застили горячие слезы, грудь сжимало от спазматических рыданий.       Это просто не мог быть он!       Почему даже спустя пятнадцать лет он все не мог его отпустить?       Что ж, это был не ночной кошмар.       Или, может, Стив так и не проснулся?       Но на следующее утро он снова был там, в этом баре.       А где ему еще, черт возьми, было быть, если в этом баре был Билли.       И сердце Стива вчера осталось там вместе с ним.       Из завтрака здесь предлагали только яичницу и слабо заваренный кофе, который Стив вливал в себя силой, без всякого удовольствия. Просто не хотелось терять надежды, что сегодня Билли («да нет же, ­– продолжал уверять себя Харрингтон, – просто кто-то очень похожий») снова появится здесь, и что Стив его снова увидит, хоть эти встречи и давались ему через слезы и боль.       Вчера он скитался по темным улицам в надежде, что усталость возьмет верх над его воспаленным мозгом, и уснул на лавке, как какой-то бездомный. Но сейчас, как часы, был в полупустом зале бара, кажется, открытого круглосуточно, и ждал.       Точнее, поджидал.       Стив был почему-то уверен, что снова увидит того парня. Но в том, что на этот раз справится со своими чувствами при виде него, уверен не был.       Тот появился, пока Стив ходил отлить.       Харрингтон вышел из уборной, а не-Билли уже был там – за барной стойкой, как и вчера, расселся вальяжно и лениво потягивался. Видно, недавно проснулся.       Он тоже выглядел ожидающим, но, заметив Стива, широко улыбнулся и, поднявшись, пошел ему навстречу.       Стив понял, что парень ожидал его.       – Ты чего вчера сбежал? Я напугал тебя чем-то? – поинтересовался не-Билли. Был одет он также, но уже не гонял во рту зубочистку и сегодня похлопал Стива по плечу вовсе не так самоуверенно, как вчера, словно опасался своими прикосновениями вновь спугнуть.       Но, Стив был уверен, что бы тот не сделал, ему не сбросить с себя этого оцепенения, недоверия и ощущения нереальности всего происходящего.       – Я сбежал? – уточнил он растерянно, и не-Билли улыбнулся ему, но как-то грустно:       – Ничего, что ты не помнишь. Главное, что ты все же вернулся, – бодро констатировал парень, двигаясь вслед за Стивом к стойке и занимая место напротив. – Значит, что-то тебя сюда тянет.       Стив не выдержал и десяти секунд взгляда глаза в глаза.       – Я не мог иначе, – откликнулся Харрингтон.       Потому что это было правдой.       – Хочешь, потанцуем? – поинтересовался вдруг парень, накрывая ладонь Стива своей, и Стив рассмеялся от кажущейся неуместности этого предложения.       – Я не танцую по утрам.       Получилось глупо, зато собеседник искренне развеселился от этой глупости.       – А по вечерам? Обещай, что вечером придешь снова и потанцуешь со мной.       Слова о том, что парень еще слишком молод, чтобы клеиться к нему, застряли в горле и Стив просто молча кивнул, а потом залпом допил мерзкий кофе и вновь поднялся:       – Ну, мне, кажется, пора.       – Но ты точно вернешься? – уточнил парень встревожено, и не успокоился, кажется, даже тогда, когда Стив несколько раз заверил его в серьезности своих намерений.       – Оставь мне что-нибудь, – потребовал не-Билли, пока Стив еще не ушел. – Оставь то, за чем точно придешь, без чего не сможешь уехать.       «Я без тебя не смогу уехать», – хотелось сказать Стиву, но вместо этого он послушно снял с руки массивные, золотые часы, доставшиеся ему от отца, и протянул их парню.       – Я вернусь, – и вышел на улицу.       Мысли о том, что к вечеру парень мог исчезнуть вместе с его часами, даже не думали появляться.       Вообще-то идти Стиву было некуда.       Он ушел из бара просто потому, что видеть этого парня для него было пыткой. Очень сладкой, но все же пыткой.       Раньше он часто видел сны с ним. Иногда они ссорились в подсознании Стива, иногда занимались сексом или просто повседневными делами. Но после них Стив просыпался неизменно в слезах, как год назад, и два, и десять лет назад не в силах поверить, что его больше нет рядом.       Не сказать, чтобы у Стива не было других отношений за эти пятнадцать лет. Были партнеры, друзья, работа, дела. Но это не мешало ему раз за разом просыпаться в слезах от мыслей о Билли.       Стив прогулялся по парку, бесцельно побродил по набережной, обдуваемой всеми ветрами, порядком замерз и несколько часов провел в кафе. Деньги, прихваченные в дорогу, смятыми комками лежали в карманах куртки, и Стив не торопился их разглаживать, чтобы придать себе хоть сколько-нибудь респектабельный вид.       Наконец, ближе к девяти он снова пошел к бару.       Полумрак. Алкоголь. Рок-н-ролл.       То же, что и вчера.       Он увидел не-Билли почти сразу – тот снова в задумчивости стоял, облокотившись на музыкальный автомат и Стив, разглядывая его украдкой, подмечал все больше деталей: та же татуировка, серьга в ухе в виде пары бусин и черного шипа, медальон на серебряной цепочке. Он всегда ходил с этой серьгой и этим медальоном. Его и в гроб положили с ними же.       Стиву снова сделалось больно, и он уже хотел было смалодушничать и сбежать, но в этот момент в автомат с шумом посыпались монетки, и заиграла Highway To Hell AC/DC.       Сколько лет прошло, сколько песен было выпущено, хороших, но, преимущественно, паршивых, а этот музыкальный автомат все также играл хиты 80-х, унося Стива в то время, когда он был школьником, и ему было восемнадцать, и он слушал эти песни на заднем сидении машины Билли, прижимаясь к нему разгоряченным телом, отдыхая после секса.       Кто в здравом уме станет танцевать под Highway To Hell?       Впрочем, Стив не был уверен, что он в здравом уме, так что, когда парень, так похожий на его бывшего, подошел к нему и протянул руку, Стив покорно пошел за ним следом поближе к автомату и музыке. Подальше от всех остальных.       – Хочешь ко мне? – спросил парень после первого куплета. – Я живу здесь, в комнате наверху.       Стив растерялся перед его напором.       Юноша скользил своими ладонями по его телу, двигаясь в такт музыке, и не переставая широко улыбаться, словно в лице Стива на него свалилось огромное счастье.       – Тебе всего восемнадцать, – напомнил Харрингтон.       – Ну и что? – парень расхохотался.       – Ты слишком молод для меня.       «Восемнадцать», – повторил Стив про себя. Как давно ему самому было восемнадцать. И достаточно ли внимания он тогда уделял тем, кто делал его счастливым?       Когда тебе восемнадцать, ведь кажется, что все чувства, связи, все люди вокруг – все с тобой навсегда.       А  потом, одним летним днем, ты вдруг узнаешь, что они неожиданно смертны.       Близость не-Билли его все еще завораживала, и он толком не мог пошевелиться. Наверное, со стороны их танец выглядел странным, ведь все, что Стив мог, смотреть на юношу, не отрываясь, и чуть покачиваться в такт.       – Может, тебя смущает то, что мы незнакомы? – спросил вдруг парень.       Его горячие пальцы прожигали в теле Стива дыру, и он чувствовал себя на самой настоящей дороге, ведущей прямиком в ад.       Стив отчаянно замотал головой, потому что узнавать имя парня ему совсем не хотелось. Ему нравилось держаться за последнюю ниточку, считать, что это – безумное, выходящее за рамки здравого смысла, но все же совпадение.       Потому, как ножом по сердцу, его резануло:       – Меня зовут Билли. А тебя?       Стив всхлипнул.       А потом вновь бросился бежать.       На третий вечер Билли к нему не подошел.       Стив не осуждал его за это – наверняка, парню попросту надоело за ним бегать. Стив вел себя озадачивающее: цепенел при виде него, вроде, шел на контакт, а потом отстранялся и, наконец, сбегал, не в силах справиться с собственными чувствами.       Тому, что сам Билли его, судя по всему, не помнил, Стив был рад. Но все же крохотная обида, что он все пятнадцать лет думал о нем и скучал по нему, а Билли оказался от этого избавлен, то и дело пускала в его сердце свои коготки.       Сначала Стиву казалось, что сегодня Билли и вовсе не покажется, но через пару пинт пива, пропущенных Стивом, парень вышел из неприметной двери, ведущей со второго этажа, прошел мимо (в этот раз без улыбки, что разбило Харрингтону сердце) и направился в сторону музыкального автомата.       Кажется, Билли частенько задавал здесь тон.       Стив не мог вспомнить, кто поет песню, которая зазвучала следом, да и текст распознал далеко не сразу, но, когда вслушался, забыл, как дышать от того, насколько эти слова вдруг оказались про них с Билли.       «I saw him dancing there by the record machine       Я видел, как он танцевал там, у звукозаписывающей машины       I knew he must have been about seventeen       Я знал, что ему, должно быть, что-то около семнадцати.       The beat was going strong       Ритм был сильным       Playing my favorite song       Играя мою любимую песню.       I could tell it wouldn't be long till he was with me       Я мог бы сказать, что скоро он будет со мной».       Стив подавил желание заткнуть уши.       Почему эта песня, этот исполнитель – кем бы он ни был – знали все про тот день, что был накануне? Про то, как он снова увидел Билли возле музыкального автомата в этом баре два дня назад.       И пусть играла не любимая песня Стива, но любимая песня Билли, и пусть уже третий день, как Стив бегал от него и его заигрываний, он все равно знал, что скоро поддастся соблазну.       И Билли будет с ним.       Также, как пятнадцать лет назад.       Парень снова пританцовывал в такт звучащей хриплой мелодии – та была неровной, словно эту песню включали чаще других, и пластинка повредилась со временем.       Стив хотел было подойти, но внезапно к Билли приблизился какой-то другой мужчина, поднявшийся из-за столика в углу, что-то сказал – парень белозубо рассмеялся в ответ и лихо тряхнул кудрями.       «Нет, – подумал Стив. – Что же это такое? Это я должен стоять рядом с ним, и это на мои реплики он должен реагировать хриплым смехом».       Это он столько лет ждал его, пытался забыть, но не мог. Это он любил его, он, а не какой-то худощавый тип под сорок, который, как собственник, положил ладонь Билли на пояс, и сейчас нашептывал ему на ухо, наверняка, что-нибудь непристойное.       Это было выше сил Стива!       Он поднялся из-за стойки и нетвердой походкой направился в сторону музыкального автомата.       – Эй, приятель, убери-ка руки.       Его сознание вновь, как было эти дни в присутствии Билли, сделалось неверным и туманным. Стив видел себя словно со стороны, идущего по направлению к незнакомцу, беззастенчиво лапающему его парня, сопровождаемого взглядами множества глаз, но ни на миг не сбившегося с целеустремленного шага.       Это его парень. Его Билли.       В горе и в радости. В жизни и в смерти.       Только его.       Билли не выглядел сколько-нибудь удивленным или раздраженным. Стив знал, если бы тот захотел, то и сам бы мог навалять кому угодно. Но он стоял, белозубо ухмыляясь, и Стив с опозданием понял, что поддался на его провокацию, но уже ничего не мог с собой поделать – рука взметнулась вверх и ударила тощего парня в подбородок, а тот, в свою очередь, оттолкнул Стива, роняя спиной на клеенчатый столик.       И завязалась потасовка.       Обычно Стив был довольно миролюбивым и дрался крайне редко, но сейчас, как с цепи сорвался, и оттащить его сумели не скоро. Изрядно помятого, перемазанного кровью, с подбитым глазом и разбитой губой.       Билли смотрел на него так, словно в жизни не видел ничего прекраснее.       – В моей комнате наверху есть аптечка, – сообщил Билли ему, доверительно прижимаясь всем телом и вытирая пальцем кровавую каплю с подбородка.       Ну, теперь-то Стив просто не мог не подняться с ним наверх.       Комната Билли была маленькой каморкой под покатой крышей. Всей мебели – кровать с пружинным остовом и отсыревшими простынями, небольшая тумба и платяной шкаф без одной дверцы.       – Да, не хоромы, – отметил Билли с легкой неловкостью в голосе, когда они вошли, но Стив его успокоил:       – Все в порядке.       Как ни странно, боли он совсем не чувствовал.       Не тогда, когда Билли оседлал его, привалившегося к спинке кровати, и принялся ватным тампоном, остро пахнущим спиртом, обрабатывать его ссадины.       – Ты дурак, – резюмировал он, спустя минут пять, повертев его лицо так и этак, и, видно, оставаясь довольным проделанной работой.       – Пожалуй, – согласился Стив.       – Останешься на ночь? – голос Билли звучал так, словно отказов он не принимал.       – Не знаю, – Стив неловко пожал плечами, хотя все он знал. – Ты так молод, что мне аж неловко.       – Ну, пожалуйста, Стив, останься.       Билли его никогда ни о чем не просил.       А потом Харрингтон вдруг понял, что Билли назвал его по имени, хотя, он был уверен, что за эти три дня имени своего не называл.       И Билли, кажется, тоже осознал вдруг свою оплошность, потому что, вместо того, чтобы что-то объяснять, порывисто подался вперед, прижимаясь к его губам с поцелуем.       Стив чувствовал во рту привкус крови, и горячий язык Билли, и ему было чуть больно и при этом так хорошо одновременно. Ему уже очень много лет не было настолько хорошо!       Если быть точным, то ровно пятнадцать.       Билли целовал его и целовал, очень жадно, словно никак не мог насытиться. Стонал ему в губы, порывисто гладил, проворно забираясь ладонями под одежду. Он был гибким, сильным, лихорадочно горячим в руках Стива. Харрингтон знал, что больше никогда в жизни не сможет его отпустить.       Билли восемнадцать.       Он резок, отчаян и неутомим. Его тело все такое же упругое и гладкое, подтянутое, рельефное, прекрасное.       Стиву тридцать три, и недавно он заметил, что у него начал выпирать живот, пока едва заметно, но все равно неприятно. А еще кожа на шее стала немного дряблой, а в волосах начала пробиваться первая седина.       Но Билли словно не замечал всего этого, льнул к нему, касался везде, торопил, избавляя от одежды.       – Кто – сверху, кто – снизу? – уточнил Стив, чтобы быть заткнутым неумолимым:       – Я столько лет этого ждал! Даже не думай, что сможешь трахнуть меня первым, детка.       – Я тебе больше не «детка», – усмехнулся Стив, чуть ошеломленный таким напором.       Билли был ураганом. Да, всегда был ураганом, набрасывался на него и уносил за собой вслед на вершины блаженства.       – Нет, – Билли хищно облизнулся. – Для меня ты всегда был и будешь «деткой». Моим мальчиком.       Стиву стало смешно, потому что весьма очевидно, кто из них тут мальчик, и это точно не Стив, но ему уже совершенно не до смеха, стоило Билли бросить его на холодные простыни, стянуть одним движением брюки вместе с бельем и сразу глубоко взять в рот.       С места в карьер.       Билли по-другому не умел.       Стиву было хорошо, и стыдно, и странно немного, но больше все-таки хорошо. Он стонал и комкал под собой простыни, а Билли вторил его стонам, крепко удерживая за бедра так, что было больно.       А потом, когда Стив был уже почти на грани, вдруг отстранился и скомандовал:       – Давай в душ.       Душевая кабинка, чуть покрытая ржавчиной в районе сливного отверстия, обнаружилась в единственном на этаж санузле.       Стив никогда не готовился к сексу так быстро, потому что щеколда, удерживающая дверь закрытой, висела на честном слове. Но все же не мог ни задержаться на минуту перед большим зеркалом, покрытым разводами и каплями брызг зубной пасты.       Выглядел он, как оказалось, не так уж и паршиво.       Не идеально, как восемнадцатилетний – подумать только, у него будет секс с малолеткой! – Билли, но и не так плохо, как он сам уже успел себе нафантазировать.       В таком виде вполне можно было предстать перед молодым любовником, который напугал его до полусмерти, набрасываясь сразу же, стоило Стиву приоткрыть дверь, ведущую обратно в общий коридор.       – Ты почему так долго? – Билли сорвал с его бедер влажное полотенце и, недолго думая, тут же его и бросил. – Я уже думал, что ты исчез!       – Как я мог исчезнуть? – рассмеялся Стив.       Хотя он прекрасно понимал, что Билли имел в виду. Исчезнуть также, как сам Билли нашелся здесь, в этом баре, спустя пятнадцать лет.       Просто потому, что чудеса случаются.       Однако, стоило не забывать о том, что чудеса эти вовсе не обязательно направлены на то, чтобы непременно тебя осчастливить.              Правда, пока что это были удивительно хорошие чудеса.       Сладкие, страстные чудеса, которые вытворял с его телом Билли, зацеловывая его, оглаживая, лаская.       – Только не забывай, – напутствовал парня Стив, прежде чем тот настойчиво развел его ноги и погрузился в его тело, – что мне уже тридцать три. Я всех этих сексуальных марафонов могу и не выдержать.       – Выдержишь, – самоуверенно усмехнулся Билли, а потом настойчиво толкнулся внутрь.       Стив зажмурился до цветных пятен перед глазами и вдруг понял – да, выдержит.       С другими он, может быть, и уставал, а сердце спустя полчаса гонки за удовольствием начинало колотиться так, что перехватывало дыхание, но с Билли, он чувствовал, все будет иначе.       Рядом с Билли он снова был молод, полон сил и, главное, жгучего желания не отпускать его от себя как можно дольше.       Они двигались быстро, подаваясь навстречу друг другу в такт. Стив не сводил с Билли влюбленного взгляда, жадно вбирая в себя каждую морщинку на любимом лице, каждую тень и каждую капельку пота. Раньше он не всматривался в то, как Билли выглядит, так хорошо, как следовало бы, и потом, спустя годы, мучился, что уже не может припомнить, как тот морщил от смеха нос или опасно скалился, прежде чем сказать что-то колкое.       Билли тоже смотрел на него, словно даже и не моргая. Обоим хотелось прижаться друг к другу, как можно теснее, и, в то же время, видеть. И они попеременно то сплетались во влажных, горячих объятиях, то отстранялись и снова смотрели, смотрели.       Стив кончил первым, захлебывающийся стонами, едва способный справиться с головокружением от того, насколько ему было хорошо.       Билли продержался еще немного, сжимая его бока до синяков и сбиваясь на какой-то совсем уж сумасшедший ритм.       В висках стучало набатом:       «I love rock and roll       Я люблю рок-н-ролл       So put another dime in the jukebox, baby       Так что положи еще десять центов в музыкальный автомат, детка».       И Стив не мог понять, то ли музыка продолжала играть у него в голове, то ли внизу ту же песню, что свела их сегодня, включили так громко.       Билли повалился на него, разгоряченный и тяжелодышащий. Провел ладонью по влажной растительности у него на груди, и вдруг горько-горько заплакал, утыкаясь лицом Стиву в шею, и сквозь слезы бормоча:       – Седина. У тебя уже есть седые волосы, черт возьми!       Стив растерялся.       Он не считал седину концом света.       Вот с намечающимся пивным животом явно нужно было что-то поделать в свое время, а седые волосы его, как раз таки, волновали мало, так что он, поглаживая Билли по дрожащей спине, поспешил оправдаться:       – Ну, подумаешь один-два седых волоса. Их можно закрасить. Или выдрать на худой конец, раз уж они тебя так расстраивают. У всех есть седые волосы, тоже мне проблема.       – Ты не понимаешь!       Билли рыдал как ребенок, взахлеб, громко, отчаянно, словно сдерживал эти слезы все пятнадцать лет, что они не виделись, и только сейчас, в объятиях Стива, наконец, дал им волю.       – Ты не понимаешь, – повторил он уже спокойнее, спустя минут пять, когда его рыдания немного унялись. – Знаешь, у кого нет седых волос? У меня. Потому что мне восемнадцать. А потом тебе будет сорок, а мне все еще будет восемнадцать. Пятьдесят, восемьдесят. А потом ты умрешь, и, может, мы снова встретимся, но мне по-прежнему будет восемнадцать. И между нами образуется огромная, непреодолимая пропасть. Я не хочу потерять тебя снова.       – Не потеряешь, – заверил его Стив пылко, но Билли отмахнулся:       – Ты так сейчас говоришь, чтобы меня утешить. Знаешь, сколько раз за эти годы я пытался тебя найти? Я могу многое делать: выходить отсюда, даже улететь в другой штат. Я могу общаться с живыми людьми, заниматься с ними сексом, делать… – он замялся, – разное. Могу убить их. Или убить себя. Но раз за разом, стоит наступить утру, как я открываю глаза в этой комнате. И никто из тех, с кем я был прежде, меня не помнит. И все начинается заново.       – Это… – начал было Стив, но осекся, не в силах подыскать нужные слова.       – Это отстой, – резюмировал Билли. А потом вдруг резко заявил. – Так что ты лучше сейчас уходи. Не знаю, выдержу ли, если утром мне опять придется знакомиться с тобой.       Стив прижал его голову к груди, перебирая пальцами жесткие от геля волосы, и глубоко дыша.       Он не хотел уходить.       Он знал, что больше никогда не уйдет от Билли по-настоящему.       Утром Стива в постели не оказалось.       Билли быстро смог убедить себя, что так гораздо лучше, чем, проснись они бок о бок, и начни он рассказывать свою историю с самого начала. Но он все равно почему-то надеялся, что Стив не исчезнет так быстро, задержится с ним еще, хотя бы на недельку-другую, или на сколько это было возможно, пусть каждый день знакомиться с ним заново и причиняло ему жуткую, душераздирающую боль.       Он столько лет его ждал! А за эти дни сколько часов напролет он думал о том, что Стив не узнает его, что он его не помнит – у того ведь, наверняка, за эти годы было много любовников, к чему ему помнить первую, школьную любовь, а у Билли последним и единственно важным был Стив.       На глаза навернулись слезы.       Билли повернулся на другой бок и вдруг заметил вещи Харрингтона на полу, по ту сторону кровати.       А через пару десятков секунд дверь за его спиной скрипнула, по полу зашлепали шаги босых ступней.       Билли с недоверием оглянулся.       – Доброе утро, детка, – последнее слово Стив произнес особо насмешливо.       Он снял, обернутое вокруг бедер махровое полотенце, и снова забрался к Билли под одеяло.       Он был ужасно холодным, и тут же недовольно поинтересовался:       – И часто здесь отключают горячую воду?       – Часто.       Билли не мог поверить своему счастью, потому лежал в его едва теплых объятиях не шевелясь, боясь это счастье спугнуть.       – Вот черт, – недовольно застонал Стив. – От мытья в холодной воде жутко ноют суставы, особенно колени.       – Старикан, – фыркнул Билли, наконец, обмякая и находя губы Стива своими. Тот пах мятной зубной пастой и дешевым жидким мылом из дозатора в туалете.       – Уж какой есть, – обиделся Харрингтон.       Внезапно, Билли накрыло ледяное осознание того, что происходит.       И это вдруг оказалось куда больнее, чем он мог себе предположить.       – Сколько тебе, говоришь, сейчас? – выдохнул он едва слышно.       Стив помялся немного, прежде чем ответить:       – Тридцать три.       – А потом?..       Прямо на вопрос Стив не ответил, но выдохнул:       – Всегда... я теперь всегда буду с тобой, слышишь? – голос его был ровным, но было заметно, что эту боль он еще не пережил. – Как тебе с этим?       Билли спешно сморгнул слезы, пытаясь улыбнуться:       – Сойдет, могло быть и хуже.       «Тридцать три, – думал Билли, оглаживая сухую щеку Стива, с пробивающейся щетиной, касаясь его мягких, чуть потрескавшихся губ, и длинных ресниц. – Что могло с тобой случиться? И когда? И разве же это справедливо – умирать таким молодым?». Сам-то он, конечно, и вовсе в восемнадцать умер, но у него были долгие годы смириться с этой потерей, а вот к тому, что Стив тоже погиб еще надо было привыкнуть.       Он смотрел на него и не мог насмотреться, гладил и не мог нагладиться, вдыхал его запах, заслушивался его голосом.       Было очень грустно. Не так он представлял себе их встречу, надеялся на случайное совпадение, когда увидел Стива здесь впервые, но все же… Он был с ним. Опять был с ним.       И теперь они могли, наконец, снова двигаться дальше вместе.       «He smiled, so I got up and asked for his name       Он улыбнулся, и я подошел и спросил, как его зовут       «But that don't matter, – he said, – Cause it's all the same»       «Но это не важно, – ответил он, – Потому что все одно и то же»       I said: «Can I take you home, where we can be alone?»       Я спросил: «Могу ли я отвезти тебя домой, где мы будем одни?»       And next we were moving on and he was with me       А потом мы двигались дальше, и он был со мной       And we were moving on and singing that same old song       И мы двигались дальше, и пели всю ту же старую песню».