splinter

             Широ очнулся в больнице. И ещё до того, как сознание его полностью пробудилось ото сна, по ушам, словно ножом, резануло судорожным писком приборов. И хотя Фубуки и не понял тогда, что означал этот душераздирающий писк, звук этот навсегда отпечатался на подкорке сознания…        Он раскрыл глаза, и резкий ледяной свет ударил по глазам. А после сознание заволокло тëмной пеленой. И комок из желчи подкатил к горлу. Было плохо. Тошнота боролась с острой головной болью и странным онемением во всëм теле. И как бы Широ не пытался, он не мог вспомнить, когда ещё ему было так плохо. Он разомкнул непослушные обветренные губы, в отчаяной попытке позвать маму, но из горла не вырвалось даже дрожащего хрипа, и это испугало Широ сильнее, чем новый прилив оглушающей боли. Сильнее, чем этот отвратительно яркий свет… Но как бы Фубуки не пытался, он всё никак не мог вспомнить, что произошло.        В голове его вместо обрывочных воспоминаний располагался всепоглощающий вакуум. Паника подкатила к горлу, стало трудно дышать и защипало глаза от подступающих слëз. Запищали ещё пронзительнее приборы. И наконец в палату поспешно вошëл высокий, хмурый мужчина в белоснежном халате. Он кинул взгляд в сторону койки, и Фубуки совершенно случайно пересëкся с ним взглядами. В его глазах весь холод мира был возведён в абсолют, и от охватившего в миг удушающего страха сердце пропустило предательский удар.        Широ понимал, если бы он мог, если бы он только мог, он бы завозился на кровати в беззвучной панике и бессмысленных попытках скрыться, но тело болело, пульсировало и оставалось неподвижным. Тогда Широ решил было, что это были самые пугающие мгновения в его жизни…        Но буквально спустя пару дней люди в строгих серых костюмах, назвавшиеся органами опеки и попечительства, сообщили ему о том, что их автомобиль накрыло лавиной. Его родители погибли на месте. Брат лежит в соседней палате, но волноваться не стоит, у врачей утешительные прогнозы. Широ слушал их даже не кивая, а информация упорно отказывалась усваиваться в голове. На дежурное: «Ты в порядке, малыш? " от приветливого мужчины средних лет, он кивнул, натянуто улыбнувшись, а на ужин даже впервые с момента пробуждения робко попросил добавить в свой вечерний чай сараху…        Осознание пришло позже.        Оно пришло ночью, когда лëжа в кровати в абсолютной темноте и вслушиваясь в мерный писк приборов, Широ вдруг вспомнил маму. Ему показалось, что она провела рукой по его белым волосам и улыбнулась ему… Но ведь это было невозможно? Его накрыло ледяной и всепоглащающей истерикой словно новой лавиной. Этот холод отпечатался на сердце. Стало зябко и тошно. Снег забивался в лëгкие через рот, и Широ кричал, дëргался но никак не мог очнуться.        Из его рта не вылетало криков, в комнате было всё так же тихо. Беззвучные всхлипы теснили грудь сильнее чем эластичные бинты или сломанные рëбра. Снег окутывал его собой. Снег не позволял дышать, двигаться. Истерика сковала словно паралич. Но прошла минута. Вторая. Третяя. Широ отмерял их своим сбивчивым хриплым счëтом. Время растягивалось и сливалось в его сознании. Настоящее мучение множилось в безразличной тишине.        Но никто не приходил.        Никто не придëт больше.        Мамы не было с ним сейчас, потому что она умерла. И папа тоже умер. И стены теснили одиночеством, заставляя задыхаться. Он хотел чтобы… Он хотел… Ему было холодно. Но пальцы не слушалист, а больше некому было поправить сползшее из-за возни одеяло. Ему было страшно. Но больше некому было успокоить его ласковым прикосновением к волосам. Потому что их не было. Больше не было. Мысли возвращались к этому факту снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и…        Снова.        Широ лежал в темноте, скованный одновременно страхом, одиночествои и болью, но разобраться в себе не мог. А потом наступило утро. К палату зашëл высокий мужчина в белоснежном халате. Он проверил пульс, задал несколько вопросов, прощупал живот, рëбра, нахмурился, перекатывая недовольные слова на языке, а после дал отмашку отключить приборы. И Широ снова остался один. Он рассматривал идеально-белые стены, и внутренняя дрожь начинала проситься наружу вместе со слезами. Эти стены напоминали снег. И этот снег был повсюду.        Запертый в этой снежной тюрьме, Широ чувствовал себя осколком. Уже не нужной, отколовшейся частичкой адекватной жизни.        — Их похоронили спустя пару дней после катастрофы, но ты не волнуйся, ладно? Мне сказали, что после бабушки на кладбище осталось достаточно земли, — Широ попытался улыбнуться, но ничего не вышло, внутри было слишком холодно и пусто. Пальцы сильнее вцепились в кастыль и мальчик опустил испуганные глаза на белоснежное одеяло, не в силах смотреть на брата. — Ещё на нас хватит… — тогда эта шутка вовсе не показалась ему смешной и сейчас, когда она всё же сорвалась в губ, она казалась всё такой же ужасной.        — Но ты не волнуйся, ладно? — и он бы хотел взять брата за руку, почувствовать его тепло и убедиться, что он ещё жив. Ацуя был бледен и его ярко-красные волосы, словно кровь на снегу, казались чужими и лишними. Он никогда не любил больницы, предпочитал переносить болезни на ногах и с трудом терпел постельный режим. Видеть его таким… Было странно. Он дышал так тихо и медленно, что Фубуки не видел этого, он просто знал, что он ещё жив. Врачи говорили, а он верил, кивая неизменно уверенно и испуганно.        — Зато мы ещё есть друг у друга, правда же? Мы всегда будем вместе, помнишь? Я пока мы вместе, мы со всем справимся! — слëзи подкатывают к глазам, и Широ сжимается в комочек на своëм стуле, обнимает себя руками, невольно прижимая к груди кастыли, словно самую ценную на свете вещь.        Это так больно. Быть рядом с ним так больно. Не иметь возможности прикоснуться к нему ещё больнее. Он не двигается. Ни разу ещё не двинулся. И, когда Широ позволили зайти впервые, когда сам он ещё с трудом держался на ногах, а на плече его лежала рука того самого мужчины из опеки, Широ подумал было невольно, что Ацуя уже мëртв. Его глаза были плотно ракрыты, тело было расслабленеым но словно деревянным, не настоящим, а яркие волосы разметались по подушке. Брат лежал на спине так рорвно и правильно… Он никогда так не спал.        — Он сейчас очень плохо себя чувствует, — сказал ему врач во время второго посещения. — Веди себя очень тихо и ни в коем случае не трогай его, ведь если ты вдруг сделаешь ему больно, он уже не сможет сказать тебе об этом, понимаешь? — и Широ кивнул заторможено, широко распахнутыми глазами наблюдая за тем, как странная, прозрачная жидкость по длинной, тонкой трубке течëт в его вену.        — Удачи, Малыш, — их с Ацуей первая встреча продлилась всего несколько секунд. Они с господином Сккамото постояли у порога в абсолютной тишине, и лишь писк приборов позволял Широ верить, что они с Ацуей ещё живы. Вторая встреча продлилась дольше. Врач разрешил ему понаблюлать за тем, как Ацуе меняют капельницы и мерят давление, конечно же, при условии, что Широ будет вести себя тихо. Что ж, мама всегда говорила, что он неправильно тихой ребëнок. Она боялась, что в жизни ему из-за этого будет сложно, а отец смеялся и утешал её, что всё ещё измениться.        — Это всё глупости, — ворчал в такие моменты Ацуя, забавно хмурясь. — Ведь я же всегда буду рядом.        — Я рядом… Я… — и Широ всхлипывает. Сейчас, по прошествии нескольких недель, Широ разрешают посещать брата в одиночестве. Это правильно, у Широ репутация тихого и посоушного ребëнка. Он никогда не капризничает и не зовëт маму. Он быстро засыпает по вечерам и ещё быстрее просыпается по утрам. Он вежливо кивает персоналу и государстаенным службам, а ещё он… Никогда не говорит о том, как проводит ночи.        — Я люблю тебя, Ацуя, и мне… Мне, возможно, немного сложно сейчас… Я знаю! Знаю, что тебе должно быть ещё хуже, но… Ты возвращайся по-скорее, пожалуйста, мы вместе обязательно справимся.        — Вам стоит всегда работать сообща, ведь только вдвоём вы можете создать что-то идеальное, понимаете? — да, папа. Теперь да. И Широ всхлипывает, сильнее обнимая себя руками.        — Я… Приду завтра, хорошо? Жди меня, ладно? — «Жди, потому что я так жду тебя».        Не дожидается.        Ацуя умирает ночью. За неделю до выписки Широ и его переезда в детский дом. Фубуки видит, как печально врачи опускают глаза, когда ставят ему ежедневные уколы. Он слышит, как устало они вздыхают, когда перешëптываются за дверью. Что ж. Широ сильнее опускает голову, сжимая одеяло в кулаках. Он понимает, что брат погиб за десять часов до серьëзного разговора. Когда господин Сакамото заходит в его палату и подтягивает стул чтобы сесть, Широ молчит. Он хочет сказать: «Ну нужно». В конце концов, зачем всë это, если он уже знает?        Но мальчик молчит. А сердце разбивается на осколки с каждым ударом. Эти осколки впиваются в грудную клетку изнутри, но продолжают биться. Иначе как ещё объяснить тот факт, что Широ несмотря на всё ещё жив? Он не слышит, что ему говорят. Он понимает, что господин Сакамото замолчал, интуитивно.        — Я мону увидеть его?        — Не думаю, что это хорошая идея, детям на похоронах не место, — какое-то время Широ молчит.        «Там ещё на нас хватит»        Знали ли они тогда, что Ацуя не выживет? Врали ли они ему в надежде на лучшее? Или из страха сказать ребëнку правду? Хочет ли он на самом деле увидеть его в последний раз?        — Если это всё-таки возможно, я бы хотел быть там, пожалуйста, — какое-то время они оба снова молчат.        — Мне нужно проконсультироваться с детским психологом.        Широ сбегает ночью. Это оказывается на удивление просто, в конце концов, у него репутация тихого и послушного ребëнка, он безукоризненно следует правилам, всегда выполняет любые предписания врачей и не привередничает в еде. Проблема в том, что он никогда не был абсолютно послушным ребëнком, они с Ацуей всегда были слишком непоседливы для этого. Он оставляет костыли у кровати, потому что они создают слишком много шума. Теперь он почти не может стоять на ногах, но так его вряд ли поймают.        В конце концов, мама всегда боялась, что он слишком тихий ребëнок.        — Привет… — в морге темно и холодно, но это ничего, по ночам в его палате всегда так. Он находит Ацую сразу. Его тело слишком маленькое и худое на общем фоне. Широ берëт его за руку и он… Холодный. Комок желчи подкатывает к горлу и проливается горькими но беззвучными слезами по щекам. Широ боялся этого с тех пор, как увидел Ацую впервые. Такой холодный и чужой… Забытый и ненужный. Он тоже всего лишь осколок чьих-то счастливых жизней.        Но для Широ он нечто большее. Он сосредоточение света и крах всех надежд. Он… Теперь вместо дома пахнет горькими лекарствами. Он теперь не смеëтся. Не плачет. Не злится и не треплет Широ по волосам в покровительственном жесте. Он не подбивает на глупости и не отвечает на мольбы.        Он осколок души.        И давай, Широ, живи с этим. В этот раз осознание приходит сразу. Но истерика так и не приходит. Широ проводит ночь в морге и чувствует себя здесь на удивление своим. Он держит Ацую за ледяную ладонь до тех пор, пока остаются силы. Ему всё кажется, что Ацуя наблюдает ща ним. Что он вот-вот ответит, сожмëт пальцы в ответ, и…        — Ты не можешь… Ты просто не можешь бросить меня, Ацуя, ведь мы с тобой лишь осколки чего-то важного…        Нам нужно быть вместе.        Он оставляет ключи от морга на рассвете и возвращается в постель. Потом встаëт по первому зову, завтракает кашей, здоровается с врачом и отвечает на вопросы. Он живёт, словно ничего не произошло ещё несколько дней, а после земля уходит у него из-под ног.        На кладбище холодно. Земля промëрзла на много метров вниз. Но Широ лишь сильнее опирается на костыль, наблюдая за тем, как в яму опускают маленький гроб. Он задаëтся вопросом о том, блестели ли гробы родителей настолько же сильно. И были ли они сделаны из того же дерева. Он… Он хочет броситься вниз, когда яму начинают закапывать, но понимает, что если вдруг выживет, то жизнь его станет слишком невыносимой.        Он всё думает о том, почему лишь он выжил? Был ли он хоть в чëм-то лучше? Был ли в его жизни хоть какой-то смысл? Должен ли он чувствовать сейчас этот всепоглощающий ужас от острого чувства вины?        Широ не помнит, в какой момент у него подгибаются ноги. Он не помнит, как падает коленями в снег. Но он чувствует, как до боли знакомые руки обвивают плечи. И он слышит голос. Этот голос…        — Ты ведь помнишь, что мы с тобой лишь осколки друг друга, правда? Не бойся, Широ, я всегда буду рядом.        Ацуя…        Широ вскидывает голову в панике ищу брата глазами. Но всё отходит на второй план, кладбище в его сознании сменяется на бескрайнюю снежную равнину, руки брата сжимаются сильнее, а сердце замирает. И Широ замирает. Вместе с ним. Ацуя… Дыхание брата опаляет шею. Он так близко. И он так реален, что Широ готов поверить во всё. Всё это сон, потому что их невозможно разлучить друг с другом.        В этот момент, в его сознании впервые начинает идти снег.