Полноценный человек

                                     Полноценность, по мнению Доппо Куникиды, это качество, присущее далеко не всем людям. В мире зла, жестокости, насилия его идеалы являются для него лучом света, и он до конца останется им верен. Именно в них Куникида видит истину.       Люди хранят в себе множество чувств. Они испытывают разные эмоции: радость, грусть, злость, страх. Человеку свойствены перемены. В этом заключается его истинная природа. Люди, не утратившие веру в себя, в мир, в свои идеалы обладают полноценностью духа.       Оглядывая своих коллег, Куникида может спокойно утверждать, что они являются настоящими людьми, с искренними чувствами, стремлениями, мечтами. Лишь один человек отличался от всех. Осаму Дазай — его напарник, мечтающий целыми днями прервать свою жизнь, желательно безболезненным способом. Так Куникида описал этого человека в своём дневнике.       Искренность эмоций — понятие, неизвестное Дазаю. Когда смотришь на этого человека, то первым делом замечаешь до жути странную и порой неуместную улыбку. После обращаешь внимание на тёмные глаза, которые сохраняют в себе невозмутимость и покой. В них не отражаются ни чувства, ни настоящие намерения. Другими словами, они безнадёжно пусты.       Стремление к идеалам — вещь, которая только забавляла Дазая. Он всегда с насмешкой глядел на своего напарника, старающегося жить в соответсвии со своими принципами. Неизвестно, чем вызвано такое скептическое отношение к идеалам, но из-за этого Куникида старался держать напарника на расстояние.       Осуществление мечты — любимая шутка Дазая. Когда он слышал рассказы о грезах людей, он не мог не рассмеяться. Когда-то Куникида по неосторожности поведал напарнику о своем сокровенном желании — реакция, последовавшая за этим откровением, сильно раздосадовала Доппо. Он поклялся себе, никогда не говорить напарнику ничего личного.       Сочувствие к людям — дар, которым обделили Дазая. Иначе Куникида не мог объяснить его холодное и пренебрежительное отношение к жертвам их дел. Напарник никогда не посещал кладбища, чтобы почтить память усопших. Его не заботила ни своя жизнь, ни чужая. Это противоречило идеалам Доппо, но он старался не вспоминать об этой особенности Дазая.       Так вышло, что Дазай не походил на настоящего человека. Фальшивые эмоции, пренебрежение к идеалам, отсутствие мечты и безразличное отношение к людским бедам — вот кем был Осаму Дазай на страницах дневника Куникиды. Казалось, что кроме глупых смешков в его душе ничего больше и не было. Доппо хотел уже закончить записи об этом человеке, но одним вечером он узнал о напарнике больше, чем за два года их слаженной работы.       Шум дождя за окном, тихие разговоры коллег, свежезаваренный кофе и документы, требующие подписи — так ощущалась в агентстве осень для Доппо. Этот день был таким же, как и череда других, — спокойным и размеренным. Куникида изредка поглядывал на календарь, находящийся у него на столе, и вздыхал. Дождливый, прохладный осенний день хранил тоску и печаль, надёжно спрятанную от многих. Куникида чувствовал тяжесть на душе, особенно в октябре. Лишь одно имя с болью всплывало в разуме, напоминая о совершенных ошибках, — Рокузо Тагучи.       — Ты сегодня ещё более мрачный, чем обычно, Куникида. — тяжело представить день без остроумных комментариев его коллеги. Вот и сейчас серые глаза были устремлены на несерьезное лицо Дазая.       — А ты как обычно отвлекаешь меня от работы. Когда тебе это уже надоест?       — Прости, но когда я вижу тебя таким хмурым, так и хочется позабавиться с тобой. — конечно, другого от этого человека ожидать и не стоит. — Ты так усердно работал, что даже пропустил тот момент, когда все ушли на обеденный перерыв. — Куникида огляделся вокруг — и вправду, офис был пустым, только он и Дазай остались здесь.       — Удивительно, что ты ещё не с ними. - желания уходить на обед не было. Не хотелось и продолжать разговор с Дазаем. Однако, его проницательный взгляд не давал Доппо и шанса не связываться с Осаму.       — Знаешь, сегодня довольно хмурый день. — и вновь пауза. Догадаться, к чему ведет этот человек для Куникиды не представлялось возможным. — Неужели у тебя осенняя хандра?       — Дазай, просто отправляйся на обед и не трать мои нервы. — но он не уходил, а выжидающе осматривал Куникиду, даже когда тот отвел взгляд.       — Сегодня на улице сыро, ты уверен, что хочешь пойти туда? — кто бы сомневался, что этот человек уже обо всём догадался.       — Мне нужно туда сходить.       — Ты все ещё чувствуешь вину за произошедшее?       — А как я могу её не испытывать? — вот о чем Куникида и писал в своём дневнике: Дазай Осаму не испытывает вины и сочувствия. Сейчас он с непониманием смотрит на Доппо. — Ему могло бы исполниться шестнадцать лет, понимаешь?       — В любом случае ничего уже не изменить. Смирись с тем, что он умер. В этом никогда не было твоей вины. — жестокие слова не вязались с невинной улыбкой на лице. Он будто издевался над чувствами Доппо.       — Я знаю, что уже ничего не изменить. И я испытываю сожаление из-за этого. Если бы тогда я…       — Если бы тогда что? Неважно, как бы ты поступил. Некоторые вещи просто не дано изменить. Неважно, как сильно ты бы хотел этого. — Куникида не знает, почему Дазай утверждает это. Он не понимает, для чего тот играет на его чувстве вины.       — По крайней мере, я должен испытывать боль от потери. Это удел человека. Я не смогу загладить свою вину перед ним и его отцом, но я должен почтить их память. — он видел, как Дазай хотел возразить. — Даже если мёртвым это не нужно, то это необходимо мне. Так написано в моих идеалах.       Куникида встал из-за стола и направился к выходу. Дазай смотрел ему вслед. В голове Доппо крутилось сейчас много мыслей. Он не понимал, почему ему не стоит ощущать вину за содеянное; не понимал, почему это глупо, по мнению его напарника. Что должно было произойти с человеком, чтобы он перестал испытывать раскаяние и сострадание. Взглянув в карие глаза вновь, Куникида не нашёл в них ничего, что могло бы вызвать отклик в душе. Как он и говорил прежде: «они безнадёжно пусты».       — Если человек не знает, что такое боль, обида, горечь, скорбь, то как он может быть полноценным? Дазай, кто тебе сказал, что неполноценные люди могут понимать эту жизнь? — Куникида не стал дожидаться ответа. Накинув пальто, он открыл дверь и скрылся в коридоре.       Ощущение одиночества незаметно подкралось к Осаму. Карие глаза всё ещё смотрели на уже закрытую дверь. В голове воцарилась пустота. В офисе никого не оказалось, и именно поэтому никто не стал свидетелем искреннего удивления, что появилось в тёмных глазах. Он подошёл к окну и замер: по-осеннему разукрашенные деревья, капли дождя, стекающие по стеклу, лужи, дребезжащие на свету, и вечное чувство разочарования — такой была осень для Осаму Дазая с тех пор, как ему исполнилось восемнадцать.       — Я не чувствую своей вины, Одасаку. Да, я убил их. Но во мне ничего не отзывается. Ничего, что могло бы походить хотя бы на сочувствие.       Синие глаза были устремлены на фигуру, облачившуюся в черный и опустившую голову на барную стойку. В этой синеве Осаму всегда замечал сожаление, скребящее душу обладателя способности «безупречный». В собственных глазах он никогда не видел никакой глубины, поэтому когда человек, имя которому Ода Сакуноске, долго смотрел на него, Осаму со стыдом отводил взгляд.       — Мне кажется, в моей душе не найдётся и малой части того благородства, что сокрыто в твоей.       Мафиози, который не убивает, — прозвище Оды среди обывателей Портовой Мафии. Мало кому известно о его настоящем прошлом; ещё меньше кому известно, по какой причине этот человек перестал убивать. Благородный мафиози или же трус, следующий моральным установкам в своей голове, — никто не мог сказать, кем именно является Ода Сакуноске.       — Я не способен на сострадание и милосердие.       Работа в мафии очерняет разум и душу каждого. Кровь, пролитую однажды, не смыть ни какими благими делами. Все преступления, как их не скрывай, предстанут перед обнажённой душой. Милосердие и сострадание — понятия, которые были забыты здесь на долгие годы. И Осаму знает только одного человека с сердцем, наполненным и тьмой, и светом одновременно.       — Кажется, я разучился чувствовать что-либо.       Ода казался воплощением слова невозмутимость. Пронзительный взгляд никогда не был ничем затуманен, а рассудок всегда был трезв. Никаких лишних эмоций Ода не показывал. Но Осаму читал в его спокойных глазах все чувства. От радости до злости. Некоторым людям он кажется бесчувственным, но Дазай знает, какая жизнь пылает за этим каменным фасадом. А вот он постоянно пытается изобразить положительные эмоции, и у него неплохо получается, только за этими притворствами не спрятано ничего ценного.       — Есть ли у меня шанс стать человеком?       Глаз, скрывающий всю тьму ночного города, будто поблек. Улыбка сошла с лица. Укор синих глаз сменился на эмоцию, которую Осаму до сих пор не видел на лице друга. Тумблер с виски был отодвинут. Ода еле слышно усмехнулся. Добрые нотки донеслись до Осаму, от чего он слегка вздрогнул.       — Что такое человек, Дазай?       — Вопрос, с которого следовало начинать сегодняшнюю дискуссию. — он помолчал некоторое время, раздумывая над ответом. И ведь действительно, что это такое? — Возможно человек это существо, не осознающее своих пороков.       — Почему ты думаешь, что люди не осознают своих пороков?       — Да ведь если бы они их осознавали, мир бы начал меняться, но как мы знаем, история циклична. Из этого напрашивается вывод: люди — существа, ведущие бессознательную жизнь, наполненную пороками.       С момента взросления Осаму усвоил эту простую истину. Сколько не указывал бы он людям на ошибки, они продолжали их совершать. Дазай всегда был готов к очередной порции боли, неважно, как это преподносилось: в виде очередного предательства или ножевого ранения. Он понял, что люди продолжат совершать глупости, когда дрожащими руками пытался достать лезвие ножа из тела.       — Думаешь, суть человека заключается в его несовершенстве? — Ода с долей скептицизма взглянул на Дазая. — Возможно, ты прав, но что тогда мешает тебе быть человеком? Ты тоже несовершенен.       — Я не такой человек, как они, я… — молчание прошлось сильным ударом по ушам. Осаму замер — в голове возникла мысль, поразившая его.       — Ты считаешь меня человеком? — спокойное выражение лица Оды больше не внушало доверия. В синих глазах плясали черти. Осаму напрягся.       — Ты хоть и не похож на тех глупцов, которых я вижу каждый день на службе, но я всё равно замечаю в тебе тень несовершенного человека.       — Я никогда не стремился к идеалу. Это понятие заключает в себе что-то возвышенное и непостижимое. Но именно поэтому я создал свой идеал, путь к которому теперь мне кажется возможен. — Осаму даже дышать старался чуть тише, чтобы не спугнуть редкое настроение друга: говорить то, что лежит у него на душе.       — Я знаю все свои несовершенства и стремлюсь к тому, чтобы их исправить. Если это не в моих силах, то я стараюсь принять это. Природа человека заключается не только в его порочности, но и в умении её признать.       Дазай никогда не был похож на своего друга. Работа в Портовой Мафии вынудила юнца привыкнуть к грязным махинациям. Он больше не боялся испачкать руки в чьей-то крови; не боялся стать причиной чьей-либо смерти. В его глазах застыло мёртвое спокойствие. Осаму не задавал лишних вопросов, просто выполнял работу, которая от него требовалась. О благородстве помышлять никогда не приходилось. Даже после встречи с Одасаку, Дазай не мог понять подобное мировоззрение — где истина жизни отвергается в угоду личным принципам.       Милосердие и сострадание обошли Осаму стороной. Его никогда не жалели — он не привык проявлять жалость к кому-либо. Ему были безразличны судьбы несчастных сирот и прочих обездоленных. Дазай был зациклен только на своём мироощущение. Если по отношению к нему проявляли жестокость, то он отвечал тем же. После это вошло в привычку. Ему была противна даже мысль о том, что слабаку можно протянуть руку помощи.       Осаму постоянно изводил себя. Эмоции, которые бурлили через край в какой-нибудь перестрелке, проходили по окончании этого увеселительного мероприятия и сменялись пустотой. Находясь на грани жизни, он чувствовал нечто, напоминающее радость, однако со временем чувства притупились. Когда Одасаку спрашивал, как он себя чувствует, Дазай, усмехаясь, отвечал, что никак. Это было ложью — ненависть к своей внутренней слабости стала его частым гостем.       — Дазай, я человек, потому что могу принять свои достоинства и недостатки. Я человек, потому что признаю, что я невсемогущий. Я человек, потому что не боюсь своих чувств и эмоций. Я человек, потому что родился с этим клеймом. А кто ты? — в карих глазах Ода видел смятение. Кем считал себя этот экстравагантный парень, привыкший решать проблемы насилием?       — Ты лишён основных человеческих качеств. Ты не можешь совладать со своими чувствами. Ты отторгаешь своё внутреннее «я». Твоя проблема в том, что ты человек, но неполноценный. Мало родиться человеком, чтобы им быть.       Так за ним и закрепилось прозвище — неполноценный человек. Сколько бы Дазай не пытался это скрыть, люди видели все изъяны его лживой души. Осаму полагал, что его обман раскроют — все узнают, что он больше не человек. Страх, спрятанный за улыбку, — его привычная стратегия, чтобы не навлечь на себя ненужное внимание.       Дождь к вечеру прошёл, оставив после себя множество луж, сверкающих при лучах закатного солнца. Холодный ветер колыхал осенние деревья. В воздухе витала свежесть приятного вечера. Куникида проходил рядом с надгробиями, отмечая унылый и прискорбный вид некоторых из них.       Белые цветы нашли своё место у надгробия одного юнца. Куникида с грустью и сожалением всматривался в буквы, выгравированные на каменной плите. Доппо был уверен, если бы Рокузо стоял рядом с ним, он смотрел бы с обидой и презрением. Куникида понимает, что у мальчика было бы полное право на это.       Детективы часто становились свидетелями чужих смертей. Кровь на теле, изнеможенные лица, невоплощенные мечты — Куникида хорошо знаком с этим. Ответственность за чужие жизни — бремя, которое приходится нести «героям» общества. Смерть — явление, которое Доппо предпочёл бы вычеркнуть из жизни, но пока что это слово перечеркнуто лишь в его идеалах.       Боль потери не сравниться с физической болью. Куникида хорошо это знает. Душу разрывает на части, и от этого состояния нет противоядия, как нет его и от всепоглощающего чувства вины. Тяжело осознавать, что люди могли бы наслаждаться жизнью, если бы твоя ошибка не лишила их права на это. Доппо приходилось тяжело: по утрам он вспоминал имена всех тех, кого не сумел спасти, днём отыгрывал роль человека, что не остановиться ни перед чем, вечером устало пытался пережить очередные неудачи, а ночью все чувства выползали наружу, обнажая прогнившее нутро.       Муки совести никогда не были милостивы по отношению к Куникиде. Горячие слезы обжигали щеки. Под строгим внешним видом скрывалась душа, ревущая о несправедливости этого мира. Но Доппо старался свыкнуться с болью. Конечно, он понимал, что его идеалы не зря людям казались несбыточными, однако это не мешало ему им следовать и доказывать всем, что Куникида будет верен своим идеалам до конца. Но сколько не придерживался бы Доппо своих принципов, совесть не прощала ему ни одного промаха. Он считал, что это заслуженно.       Пребывая в мрачных мыслях, Куникида не обратил сначала внимания на одно надгробие, одиноко стоящее рядом с деревом, что будто прикрывало его своей листвой от чужих взглядов. У этой плиты находился его коллега, Дазай Осаму — личность, что избегала людей, и не любила лицезреть чужие смерти, при этом пренебрежительно отзываясь о них. Что этот человек забыл здесь? Кого он ищет среди этих молчаливых плит?       — Я подумал, мёртвые пришли по мою душу, а это всего лишь ты, Куникида. — карие глаза с прищуром уставились на растерянного Доппо.       — Не думал, что встречу тебя здесь. Ты не частый посетитель подобных мест.       — Зато ты сюда ходишь, как домой. Не надоело? — Куникида был готов сказать напарнику о его бестактности, когда Осаму вновь пренебрёг чужими чувствами, но вовремя осёкся. Букет из свежих белых цветов не появился у этой могилы из ниоткуда.       — Посещать умерших — это меньшее, что я мог бы для них сделать. Но что здесь делаешь ты?       — То же, что и ты.       — Я не видел тебя здесь прежде.       — Потому что я не прихожу в это место, когда знаю, что ты здесь. — Осаму вздохнул и прикрыл глаза, откинув голову на надгробие.       — Но сегодня ты знал, что я буду здесь.       — Да, но я не мог поступить иначе.       Это ли причина, по которой Дазай старался отговорить Куникиду от прихода на кладбище этим вечером? Все его колкие слова были лишь прикрытием для чего-то, что было тщательно спрятано от всех. Доппо сомнительно оглядывал напарника, который, казалось бы, потерял всю жизненную энергию и безвольной куклой опирался на плиту.       С. Ода. Имя, которое не было знакомо Куникиде. Кем бы мог быть этот человек? Родственник Дазая? О его семье ничего неизвестно — Осаму не любит говорить на эту тему. Бывший коллега? О прошлой работе Дазая в агенстве тоже никому неизвестно — хотя Куникида не раз замечал тяжёлый взгляд директора, который явно знал, откуда к ним пришёл новый сотрудник. Возможно это был друг. Но могли ли в жизни Дазая Осаму существовать друзья?       — Ода? Кем он был? — улыбка, проскользнувшая на лице Осаму, оставила на лице отпечаток грусти. А в пустых карих глазах промелькнули огоньки, хранящие в себе нечто живое. Куникида замер в удивление.       — Это был человек благородства и высоких идеалов.       Произнесенное Дазаем никак не хотелось умещаться в мыслях Куникиды. Благородство и высокие идеалы — две простые истины, прописанные в дневнике Доппо, которым он старался следовать. Для него было удивительно узнать, что Дазай до знакомства с ним встречал человека с похожим мировоззрением.       — Впечатляет. Но кем он был тебе?       — Если бы не этот человек, то мы бы не были знакомы с тобой, Куникида.       Впервые Куникида не знал, что ответить своему напарнику. Грусть, скользящая в тёмных глазах, оставляла его в растерянности. Что-то искреннее и тяжёлое проглядывало сквозь маску, нерушимого спокойствия.       Прекрасные белые цветы были частью истории, не имеющей надежды на счастливый конец с самого начала. Это видел Куникида в сжатых кулаках напарника, его горькой улыбке и прекрасных лилиях. Кажется этот вечер при уходящем алом солнце должен был в листве дерева сокрыть трагедию двух людей, и Доппо чувствовал себя случайным свидетелем того, что было недопустимым для него.       Таинственный человек, следовавший своим идеалам и в конце нашедший покой в земле вдали от всех, напарник, впервые показавший печаль на лице, и молчаливый детектив, что привык расследовать преступления, но никак ни тёмные тайны прошлого.       — Раз уж ты здесь, не желаешь сходить со мной в бар?       — А есть какая-то особая причина?       — Может и есть. Я планировал сходить туда один, пропустить стаканчик за здоровье друга, но раз уж мы с тобой встретились, то почему бы и нет? Тем более ты здесь тоже не просто так.       В его словах сквозил едва уловимый мотив печали. Он был прав, Куникида пришёл в это место, потому что чувство вины снедало его. В этот день Доппо должен был поздравить юнца с шестнадцатилетием, но вместо этого стоял на сырой земле, вспоминая, какими красивыми были глаза Рокузо. Но почему в этот день он столкнулся с Дазаем, Куникида не мог понять. Что за причина была у него?       — Ладно, пошли. Работа на сегодня всё равно закончена.       — Готов поспорить, этого не было в твоём расписании. — Дазай с усмешкой поглядел на него, и это был первый раз, когда Куникида не хотел кричать в ответ из-за нарушенных планов.       — Я привык, что с тобой жизнь идёт не по плану. — искреннее удивление напарника было лучшей наградой Доппо за долгие два года тяжёлой совместной работы.       Тихая джазовая музыка на фоне, тумблер виски в руках, неразборчивый шёпот посетителей бара и напарник, ожидающий свой заказ. Куникида уже и забыл атмосферу подобных мест. Люди приходят сюда в двух случаях: провести приятный вечер в хорошей компании, или забыть о проблемах, вливая в себя алкоголь. Куникида не знал, что именно ему хотелось сегодня.       — Давай выпьем за нашу встречу.       — Ты так говоришь, как будто мы не виделись днём в офисе.       — Ты портишь всю атмосферу.       Наигранный обидчивый тон прошёл мимо ушей Доппо. В словах Дазая была правда. Куникида действительно не встречал такого напарника. Обычно Осаму вёл себя как глумливый черт, но сегодня в нём проскальзывало нечто иное, незнакомое до сегодняшнего вечера.       — Давненько я не сидел здесь с другом. Ты не самая плохая компания, Куникида.       — Рад, что ты оценил.       Друг Осаму Дазая… Куникида не мог представить такого человека. Зная отстранённый характер своего напарника, шанс, что с ним кто-то мог поладить, практически равен нулю. Но в этом и крылась интрига. Одинокое надгробие, неожиданное появление Дазая в агентстве, посиделки в баре с другом — из этого вырисовывалась сомнительная картина.       — Раньше было приятно забежать сюда после работы и выпить с человеком, который делился множеством забавных историй.       — Ты ведь говоришь про своего бывшего друга?       — Да. Его звали Ода Сакуноске.       Друг — человек особенный. С ним можно выпить сакэ и обсудить литературу или прийти к нему ночью и разделить общее горе, не забыв наполнить пиалы горькой сладостью. У Куникиды не было возможности понять, что значит настоящая дружба: всю жизнь он провёл в гордом одиночестве, идя к своим целям. Но его напарник, кажется, познал не только суть дружбы, но и то, как больно от неё отказываться.       — Помню, как он рассказывал про свои будни: то бомбу обезвредил, то посылку доставил, то детишек от негодяев спас. Моя жизнь по сравнению с его была скучна.       — Кем работал твой друг? — недоумение Куникиды походу забавляло Дазая.       — Он был почтальоном.       Что? Почтальоны не занимаются такой опасной работой, насколько помнил Куникида. Была вероятность того, что Дазай просто лгал, чтобы не раскрывать личность друга, но была ли уместна ложь в их разговоре сейчас? Что в себе таил этот мёртвый человек?       — А кем работал тогда ты?       — Так я тебе и сказал. — насмешливый тон вновь стал преградой, и Доппо не знал, как за ней разглядеть Осаму. — Ну ладно, могу сказать, что моя работа чем-то напоминала подработку у доктора.       Было сложно представить, какие сходства имела подработка у некого доктора с бывшей работой Дазая. Ещё сложнее было представить, какие качества требовались от работников. Куникида помнил, как был удивлён, узнав о хороших познаниях напарника в огнестрельном оружии. Поразительны были и его сведения о различных ядах — когда спрашивали, откуда Дазай это знает, он лишь пожимал плечами и отвечал, что перепробовал множество способов покончить с собой. Впрочем, никто не опровергал эту сомнительную теорию.       — Как вы вообще познакомились?       — О, это моя любимая часть истории.       Куникида не знал, можно ли о людях говорить с такой любовью, как делал это Дазай. Впервые его холодные, тёмные глаза потеплели — то ли это от чувств, пылающих глубоко в его душе, то ли от тусклых ламп, навевающих уютную атмосферу, Доппо не знал. Но он внимательно вслушивался в каждое слово, интонацию и, конечно, смотрел на его лицо, на котором временами появлялась улыбка, и в ней были видны тёплые вечера Осаму и его близкого друга.       Ода Сакуноске или Одасаку, как его частенько называл Дазай, был очень романтичным персонажем, чей образ бережно сохранялся в голове. Истории, в которых были эти двое, звучали сюрреалистично, слишком многое оставалось недосказанным. Куникида едва мог представить этот дуэт: импульсивный парнишка пятнадцати лет и уставший от него взрослый мужчина. Чем бы эти двое на самом деле не занимались, Доппо понимал, что до этого не слыхал историй о более крепкой дружбе.       Но время шло, а поток бесконечных забавных историй из прошлого не заканчивался. Куникида чувствовал, что когда напарник смотрел на него, он видел другого человека. Нелепые рассказы, шутки и…этот взгляд, полный ностальгии — всё это посвящалось не Доппо, но он не мог прервать Осаму, не тогда, когда впервые увидел в нём полноценного человека.       Вопрос, который звучал в мыслях, Доппо боялся произнести вслух. Любопытство, говорят, кошку сгубило. В случае с ним, он не знал, что останется от разбитой улыбки и скорби в глазах Осаму.       Вопрос, что завершил бы радость и тех былых дней, и этого разговора. Ни один из них не хотел бы нарушить уютную атмосферу, которой между ними никогда не было.       Вопрос, ответ на который позволил бы увидеть трагедию, сокрытую в прошлом, что было прикрыто идеальным резюме.       «Как он умер?»              — Я так скучаю по тем временам…       Вопрос, хранивший в себе лишь отчаяние, прошёлся острым лезвием по языку и заставил проглотить кровь, желавшую вырваться наружу.       — Дазай, почему ты никогда не рассказывал об этом?       — Я искал искупление за свою ошибку.       — Искупление?       — Человек с рождения обречён на жизнь, полную пороков. Ничто не способно смыть с рук кровь , дарованную людям природой. Он знал, что идеальных не существует и всё равно стремился к чему-то возвышенному. У него бы вышло, если бы… он не встретил меня…       Недостигнутый идеал. Оборвавшаяся жизнь. Губительное чувство вины. Искупление за ошибку в прошлом. Желание умереть…       Искупление — смерть, совершенная после знаменательного события в жизни. Осаму таил тёмный грех, требующий искупления кровью. Душа требовала освобождения, разум — избавления от отягощающих мыслей, медленно пожирающих их владельца.       Куникида прежде не видел крови на руках Дазая, но сейчас ему казалось, что она стекает с него ручьями и исчезает в тихом полумраке; из глаз скатывались отнюдь не слезы — алые капли стекали с лица и падали на столешницу. Кровь это не жидкость, медленно оплетающая тело Осаму, — это сгусток души, постепенно загнивающей в чертогах ледяного разума.       Как давно Дазай мечтал умереть? Когда впервые на глазах Куникиды получил смертельное ранение? Тогда он чуть не отдал жизнь за спасение прелестных юных сердец; он лежал на холодной земле, смотрел в хмурое небо, не слышал крики напарника и произнёс в пустоту:       «Достоин ли я теперь называться полноценным человеком?»       Может он мечтал умереть, когда помог агентству остановить террористов и спасти десятки жизней? Тогда Куникида нашёл напарника у моста, готовившегося сделать шаг в пропасть, вместо того, чтобы встретить его на банкете среди остальных членов агентства. С пустым взглядом и натянутой улыбкой он лишь сказал:       «Не ты ли моё искупление, Куникида?»       Может в тот момент, когда по неосторожности подставил Куникиду? Разумеется, обиды на Осаму не держали: коллеги понимали, что предотвратить это было невозможным делом, но в пустых глазах засверкали тревожные огни тёмного чувства — ненависти к себе. Дазай сделал всё возможное, чтобы напарник пошёл на поправку скорее, а спустя месяц Осаму достали из ванны почти неживого. Он никак это не объяснил коллегам, лишь посмеялся от своей невезучести. И только маленькая бумажка на пыльном подоконнике хранила одну фразу:       «Цена моего искупления слишком высока»              — Ты нашёл его?       — Боюсь, я не достоин этого.       Грех — зло, что может овладеть душой любого. За грех каждый получит возмездие. После возмездия у человека есть право на искупление. У всего есть своя цена. Но Доппо не знает, что нужно совершить в жизни, чтобы не иметь возможности расплатиться за это даже после смерти.       — Почему ты так думаешь?       — Потому что только полноценные люди могут найти искупление.       Полноценный человек — понятие растяжимое. У каждого свои нерушимые принципы и недостижимый идеал. После этой фразы Доппо стало стыдно за свои слова, за правду, скрытую в них. До этого вечера он и вправду видел в Дазае лишь неполноценного человека. Но сейчас глядя в глаза, полные отчаяния, Куникида не мог не прикусить язык и не почувствать ком вины, застрявший в горле.       — Ты не неполноценный человек, Дазай. У каждого есть шанс на очищение своей души. — но горькая улыбка острием вонзалась в мысль о том, что Осаму мог верить словам Доппо. Не теперь, когда сказанное только подтвердило тяжёлые думы.       — Ты такой милый, когда пытаешься утешить других, Куникида.       Доппо с замиранием сердца смотрел на лицо, на котором расцветала мягкая улыбка. Он не знал, о чем тот может думать — карие глаза вновь скрыли горечь чувств. Боль ощущалась где-то между рёбер — и Куникида не мог сказать, от чего она.       — Не будь таким понурым, Куникида. Хочешь ещё? — он поднял пустой бокал, дожидаясь ответа. Доппо мотнул головой: желание выпить ещё каплю алкоголя могло закончиться чем-то плохим, по его мнению.       — Дазай, для кого этот стакан? — рядом с Осаму было пустое место, и там стоял тумблер с виски, овеянный атмосферой одиночества.       — Это для моего старого знакомого. Он скоро появится здесь. Я бы вас познакомил, но боюсь, вы уже знаете друг друга.       Спустя пару минут тишина, что повисла между ними, была нарушена появлением третьего человека. Его тихие шаги заставили Куникиду обернуться, но его напарник продолжал незаинтересованно болтать жидкость в стакане, не обращая внимания на встревоженность коллеги.       — О, Анго, здравствуй. — прелестная улыбка озарила лицо, обрамленное тёмными волосами, но тень враждебности проскальзывала сквозь глаза.       — И тебе добрый вечер, Дазай.       — Помощник советника в специальном «Отделе по делам Одарённых», господин Анго? Доброго вечера.       — Заместитель Директора Детективного Агентства, Куникида-сан? И вам доброго вечера. Вижу, Дазай, ты отдыхаешь сегодня с коллегой. Неожиданно. Я думал встретить тебя одного.       — Что ж, годы меняются, Анго. А я как раз тебя дожидался. — Анго присел рядом и с подозрением оглядел напиток.       — Он не отравлен?       — Ну что ты. Если бы я хотел тебя убить, то сделал бы это как-то изощрённее.       — Тогда я должен быть благодарен за любезно предоставленный мне напиток.       — Конечно, выпить за здоровье нашего бывшего общего друга необходимо.       Куникида неловко разглядывал двоих людей, надеясь нечаянно не привлечь их внимание. Сакагучи Анго казался важной фигурой для Доппо, и тот факт, что Дазай разговаривал с ним настолько свободно, действительно настораживал.       — Почти как в те времена, жаль Одасаку не сможет составить нам компанию.       — Да, весьма печально.       Ода Сакуноске — обычный, по словам Дазая, почтальон имел связи с правительством? А ещё он дружил с человеком, что занимался тайной работой, и Доппо уже сомневался, что она была законна. Эта троица действительно казалась странной. Так вот кто этот некий третий, участвовавший во многих историях Дазая.       — Знаешь, каждый раз, когда вижу твое лицо, я борюсь с желанием не придушить тебя. Тебе надо отдать мне должное, я правда стараюсь.       — Ты говорил мне это в прошлый раз. В этом нет смысла.       — Что поделать, если ты продолжаешь действовать мне на нервы.       Слышать слова ненависти из уст Дазая непривычно. Если подумать, то никто в агентстве не видел, чтобы он злился, не говоря уже о ненависти к кому-либо. Меланхолия мигом испарилась из глаз, сменившись на тихий гнев, и Доппо должен признать, что выглядело это ужасающе.       — Каждый раз оказываясь у его могилы, мне сложно не вспомнить твои лживые слова о сочувствие. Самое забавное, что ты даже не постарался избавиться от безразличия, застывшего на твоём лице.       — Мои слова не были ложью.       — Да-да, как и мои о том, что ты наш дорогой друг.       Лживое сочувствие? Застывшее на лице безразличие? Что этот человек сделал Дазаю, что последний даже не старается скрыть злость? Анго был его другом, но предал доверие? Совершил что-то, связанное с Одасаку?       — На самом деле, я рад, что ты здесь, Анго. Как приятно выпить в знакомой компании. — но помощник советника молчал, не смея взглянуть на бывшего друга. — Иногда я вспоминаю о былых деньках, но мне грустно от того, что мне не с кем больше пропустить стаканчик. Не знаешь ли, кто виноват в этом, предатель?       — Мне жаль, я уже говорил, но я просто выполнял свою работу. Если бы ты был на моём месте — понял бы.       — В тот день все старались меня держать подальше от него. Я негодовал, но мне казалось, это просто совпадение до того момента, как я не узнал, что ты заключил сделку с ним.       Значило ли это, что человек сидящий рядом с Дазаем был виноват в смерти Оды? Тяжело представить, о какой сделке шла речь, так же, как и трудно понять, как именно умер их друг. Ложь, предательство и внешняя невозмутимость — такой портрет Сакагучи Анго Куникида нарисовал у себя в голове после слов напарника.       — Да, в тот вечер меня объявили предателем, но забавно, что ты после этого исчез с таким же клеймом.       — По крайней мере, я ушёл от туда с чистой совестью.       Предательство — тяжёлая учесть, выпавшая на долю человека. Боль от утраты веры в кого-то не проходит с годами. Она копится внутри и воплощается в защитный механизм, что сработает при любом взаимодействие с людьми. Подорванное доверие вернуть нельзя — Куникида хорошо знает это.       — Если ты говоришь, что это была твоя работа, то извини, если в будущем мне придётся избавиться от тебя ради того, чтобы исполнить свой последний долг перед ним.       — Он не поощрал убийства, Дазай.       — Он не поощрал предательства, Анго.       — Это была его воля.       — А это будет моя.       — Так ты не искупишь вину ни перед ним, ни перед собой.       — Я больше не нуждаюсь в искуплении. Некоторые его не достойны. Я уже смирился с этим. — Анго глядел на него с сомнением.       — Разве твоя работа в агентстве это не попытка искупления? — Дазай опустил взгляд на стойку и не произнёс ничего. Куникида ожидал ответ, но всё ещё боялся произносить что-либо вслух.       — С чего ты взял? Я устроился работать в агентство по другой причине. — злобный оскал был отражением той личности, с которой Куникида не был до этого знаком.       — Тогда почему?       — Я подумал, что из агентства будет проще всего до тебя достать, мой дорогой друг. Как видишь, я был прав. Ты сейчас сидишь передо мной, и мне ничего не помешает избавить тебя от лишних проблем.       — Дазай, прекрати. — он оглянулся на Куникиду и обречённо выдохнул.       — Не бойся, Анго, при свидетелях я ничего тебе не сделаю, разве что, может, отделаешься лёгким испугом и парой синяков.       — Дазай.       — Ладно-ладно, Куникида. — Дазай встал и подошёл к Анго вплотную. Доппо внимательно следил за действиями напарника. Тот шепнул что-то Анго, от чего он слегка побледнел. — Пока, Анго. — и радостной улыбкой он проводил заблудшего гостя.              И только тихий джаз, играющий на фоне, стал свидетелем этого странного разговора. Люди, сидящие в зале, не обращали на странную троицу никакого внимания, впрочем, как и в давние времена.       — Дазай, во имя святого, что это было?       — Разговор со старым другом. Как видишь, мы не очень ладим.       — Даже не знаю, хочу ли я знать, при каких обстоятельствах вы познакомились.       — У меня ещё много козырей в кармане, Куникида. — как всегда — едкая ухмылка, прячущая за собой ворох тайн.       — Позволь задать вопрос. Почему ты присоединился в агентство?       — Потому что Одасаку попросил об этом.       Просьба умершего друга — вот что движило Дазаем. Значит, слова Анго об искупление, были не такой уж и неправдой? Видимо он неплохо знал Осаму, если заявлял это.       — Он хотел, чтобы я был на стороне тех, кому нужна помощь. Забавно, но он верил, что это может сделать меня чуточку лучше.       — Ты желал исполнить его последнюю волю?       — Я не в силах. Я старался, но я как не был полноценным человеком, так и не стал. Думал, что если найду искупление, то смогу приблизиться к истине, которую Одасаку мне пообещал.       Вся эта история со вступлением в агентство была лишь попыткой прикрыть истинные намерения. Дазай жаждал найти в спасение других своё искупление.       Осаму никогда не хотел помогать людям. Этого желал Одасаку.       Осаму никогда не хотел искать смысл жизни. Этого желал Одасаку       Осаму никогда не хотел следовать идеалам. Этого желал Одасаку.       Осаму никогда не хотел спасать других. Этого желал Одасаку.       Осаму никогда не хотел искать искупление. Этого желал Одасаку.       Осаму никогда не хотел простить себя. Но Одасаку надеялся, что в один день Осаму оставит в покое свою искареженную душу.       — Прости, Куникида. Ты не должен был быть свидетелем исповеди неполноценного человека. Мне жаль. Просто забудь всё, что произошло здесь.       Он просил забыть всю правду, что Доппо увидел впервые за два года? Просил забыть всю грусть и скорбь карих глаз? Забыть ворох тайн, который оставил после себя этот странный разговор? Забыть те чувства, с которыми Осаму рассказывал истории? Забыть искреннюю мягкую улыбку? Забыть, что за спокойной оболочкой находится человек, раненный в самую душу, готовый рассмеяться, если кто-то заподозрит неладное.              Он просил забыть, что истинная причина его желания умереть кроется в несбыточной мечте — добраться до искупления.       — Ни за что.       — Почему?       — Потому что в день рождения своего друга ты должен исполнить его последнюю волю. После всех этих слов я чувствую себя обязанным стать свидетелем твоего искупления, Дазай.       — Но, Куникида, ты ничего обо мне не знаешь, для чего ты мне помогаешь?       — Потому что так написано в моих идеалах. Помогать тем, кому необходима помощь. — в карих глазах Доппо видел отчаяние, и он не хотел с ним мириться. — Ты не справишься один. Тебе нужна помощь. Я докажу тебе, что ты такой же полноценный человек, как и все мы в агентстве.       — Но я творил ужасные вещи…       — Сделанного в прошлом — не изменить в настоящем. Не это ли ты мне сказал?       — И всё-таки, ты так похож него.       Слезы. Настоящие слезы застыли в глазах Осаму. Куникиду прошиб холод. Перед ним сидел человек, желающий умереть оттого, что не мог исполнить последнюю волю близкого человека, не мог простить себя за его смерть и неисполненные идеалы.       Доппо обнял его. Он не знал, что в этой ситуации сделал бы друг Дазая, но чувствовал, что какое бы решение Куникида не принял, Осаму будет видеть в нём тень Оды Сакуноске. Если бы объятия имели целебные свойства, то сколько людей, отверженных судьбой, можно было бы спасти.       — Почему ты не скажешь ему правду, Одасаку?       — Хочу, чтобы он сам осознал, что неполноценность излечима. Только если он сам захочет этого.       Последний месяц осени погружал всех в холод и мрак. Из окон агентства в хмурый вечер проникал тёплый свет. Красивый букет из осенних листьев украшал стол одного очень педантичного коллеги — впрочем, тот не был против, когда этот букетик ему вручил в руки местный лентяй и шутник.       Сейчас в офисе было пусто. Запах свежезаваренного кофе и тарелка овсяного печенья, любезно предложенная местным сладкоежкой, позволили Куникиде насладиться осенним вечером.       Работа уже подходила к концу, и вскоре Куникида должен был взять зонт и под дождём отправиться вместе с напарником домой — тот, к слову, ожидал внизу, расположившись в уютном кафе на первом этаже. Однако, в мыслях царил беспорядок, и Доппо не был уверен, что готов провести с ним ещё и приближающуюся ночь.       Мысли о прошлом напарника не давали покоя. Каждый раз, бросая взгляд на Дазая, Доппо чувствовал, как внутри что-то сжимается то ли от страха, то ли от недоверия. Когда Куникида вспоминал их недавнюю встречу в баре, на душе что-то теплело: отношения между ними явно стали более открытыми и искренними. Но невидимая пропасть, мешающая полностью понять Осаму, сохранялась, и это не могло не растраивать.       — Добрый вечер, Рампо-сан. Вы решили сегодня задержаться?       — На самом деле я жду директора. А ты, Куникида, почему ещё здесь?       — Я уже скоро пойду, нужно кое-что закончить.       Почему-то Доппо казалось, что Рампо знает абсолютно всё на этом свете, совсем как его напарник. Конечно, это было преувеличенно, однако вероятность, что великий детектив ответил бы ему на вопрос, действительно высока. Если это облегчит муки разума, то Куникида готов выполнить любое требование.       — Скажите, Рампо-сан, Вы когда-нибудь слышали что-то об Оде Сакуноске?       — Я знал его. Мафиози, который не убивает.       Рампо скрылся за тьмой коридора, оставив Куникиду одного с голой правдой. Благородство не то качество, что могло бы процветать в мафии, по мнению детектива. Однако этот Ода действительно был особым. Если он был из мафии, значило ли это, что Дазай познакомился с ним там?       — Он не хотел причинять людям вред, всегда старался помочь слабому.       — Почему?       — Это был его идеал. Он хотел написать роман, что означало писать о людях. Невозможно сотворить искусство, отнимая жизни невинных.       Так тогда ответил Дазай на вопрос об идеалах его друга. Человек, желавший написать роман, закончил свою жизнь, переложив тяжёлое бремя судьбы на другого. Доппо никогда не имел пристрастий к литературе, однако видел нечто романтичное и печальное в жизни писателей. Возможно если бы Ода не связал свою жизнь с мафией, у него был бы шанс исполнить мечту.       Но его жизнь была словно существованием призрака. После его ухода никто не заметил изменений; не была известна причина смерти; отсутствовала информация о месте захоронения. Жизнь продолжалась без него, как будто никогда не существовало человека с порочной судьбой, но высокими идеалами.       В следующий раз, когда Доппо пойдёт на кладбище, он обязательно почтит память этого человека. Не для Дазая, для себя, потому что так написано в его идеалах. И, конечно же, Куникида сделает изменения в записях о напарнике.       Человек, мало что воспринимающий всерьёз, постоянно проявляющий приступы лени, не желающий идти на контакт с людьми, часто выматывающий чужие нервы.       Человек, старающийся исполнить последнюю просьбу усопшего друга, помогающий многим людям, не требуя ничего взамен, но продолжающий верить в собственную неполноценность. Осаму Дазай — полноценный человек.