Зато интереснее, чем человек

Временами Серёже кажется, что всё идёт подозрительно идеально. Отношения между двумя людьми – целая вереница недолгосрочных химических реакций, поддерживаемых решением уравнений с данными «недопонимание» и «жажда любви раз и навсегда»: сталкиваясь лбами, заново проникая под кожу человека и растворяясь в общем быте, невозможно не отыскать повода для распри – внезапно открывшиеся разные предпочтения в пище, кинематографе, позах сна... — Ты слишком громко дышишь. Удар, ещё один. Измученный лик Игоря видится идеальным холстом для резких кулаков Олега. Впрочем, не только кулаков: на охровой коже виднеются ссадины от стального кастета, вздутые ожоги паяльником, следы намеренно испачканной обуви; в конце концов, разве он – вмурованный в стену, с алым кляпом промеж челюстей – может возразить что-либо внятное на фоне нечленораздельных рыков? Говоря откровенно, изначально в планах был носок или прочая ткань, но пара коробок в выдвижном шкафу с содержимым, используемым мужчинами по вечерам с весьма очевидными целями, изменили намерение. Интересно. С Олегом на подобные эксперименты в постели Серёжа не соглашался. Неужели к нему больше доверия? Что ж, это легко исправить, и Волков постарается не злиться. Это было бы справедливо. Просто справедливость у каждого своя. — Глянем, что у тебя тут, — хватает за загривок и тычет разбитым лбом в экран несколько раз. Реакции устройства не следует, на залитом кровью и ошмётками плоти дисплее высвечивается требование пароля из четырёх символов. — Да чёрт, разблокируй-ка мне!

[Телефон Сергея. Новые сообщения после недолгих сопротивлений и капельки угроз]

「 У: Выкрал для тебя выходной, как ты смотришь на ужин с видом на город?

У: В любом случае... К семи. Не опаздывай, хорошо? Сегодня особенный вечер. [Локация] 」

— Дата его рождения, серьёзно? Я должен был догадаться сразу, что ты помешанный, — цокает, пробегаясь взглядом по галерее, но вскоре не выдерживает ломающей зависти и швыряет телефон в стену, предварительно вынув карты – они пригодятся. — Ты, – брезгливо хватает Грома за подбородок, медленно вытесняя каждое слово прямиком в почти неживые глаза, — никогда не сможешь дать того, что есть у меня. И если бы ты меньше выпендривался и понял, что твоя «любовь» – брехня, я бы оставил тебя в покое. В ментовке учили причинно-следственные выяснять? Сейчас покажу тебе Причину и Следствие. Явно не тот, кто ему нужен. Полупустой взгляд замечает камеру с мигающим огоньком красного цвета: ещё мгновение, и чужие стоны прекратят раздражать слух. Волк не ведёт бровью, когда Игорь испускает последний вздох. Пора собираться.

* * *

Уведомление застаёт посреди трансляции, украшая лицо Разумовского улыбкой радости на ретивом. Происходящее не остаётся без внимания зрителей: румянец тут же подмечают в чате, расспрашивая подробности в донатах. Когда наступают такие моменты, напрочь забываешь, что твой возлюбленный до ужаса боится высоты... Неужели сегодня прозвучат заветные слова? Одно согласие, кивок и объятия на пути к безмерной идиллии, общим целям, мечтам и спокойному сну без серебристого отблеска неразделённой любви. Отношения почти стали панацеей: Олег больше не пишет с сотен номеров, не видится в прохожих и до единой крупицы покинул память Сергея. Почти. Его место потихоньку заменил голод по нестабильности и ярким эмоциям, страх встречи и очередного затишья перед бурей. Серёжа заканчивает стрим и умывает лицо холодной водой, наказывая себе эти мысли отбросить, ведь нынешний избранник – золото во плоти, а к спокойствию и уверенности в завтрашнем дне просто стоит привыкнуть. Он полагает, что справится со столь значимой ролью в жизни нового человека, оставляет расстегнутыми верхние пуговицы рубашки и бросает взгляд в зеркало перед выходом. Прекрасно – ему точно понравится. Приветливая хостес у порога заведения учтиво интересуется его фамилией и провожает до верхнего этажа ресторана: на крыше открывается превосходный вид на переливы тёплых огоньков уходящего дня. Сергей присаживается спиной ко входной зоне, надеясь запомнить тот самый момент в лучших красках, и заказывает в качестве аперитива шампанское, пока на экране мелькает печальное «Родной, задержусь». Ничего, полтора десятка минут – лишь жалкая мелочь на пути к безграничному счастью, а несколько снимков в роскошном наряде послужат чудесной мотивацией поторопиться. Сергей открывает камеру и, улыбаясь своему отражению, поправляет кулон на цепи, как вдруг на втором плане замечает... — Здравствуй, жаным, — Волков присаживается за стол, складывая кисти в замок. Его внешний вид – словно с иголочки, но улыбка по-домашнему тепла, и если раньше это заражало, сейчас – гневило до скрежета зубов. Серёжа вспыхивает, когда ловит ноты знакомого одеколона, напоминающий подарок на повышение. Не Олегу. — Если это шутка, то не смешно, — чтит остатки самообладания, хотя по дрожащим зрачкам уловить пустошь заместо точки опоры не составляет труда. В шуме вечереющего Петербурга теряется нервный глоток воздуха, пока одеялом на плечи опускается мысль о том, что к ним скоро присоединятся и рады компании в лице Волкова не будут. — Я кое-кого жду. Будь добр удалиться. Цедит едва отчётливо, но Олег разбирает каждое слово: клонит голову вбок, игриво и, честно говоря, даже нахально щуря глаза, расслабляется на стуле. — Он не придёт. Заканчивай этот спектакль. — Поверь, не я здесь в главной роли. Тогда уйду я, — скрипя зубами, намеревается встать из-за стола, как его запястье оказывается сжато до побеления костяшек и притянуто к себе через стол. Бокал шампанского падает, разбиваясь вдребезги, но до безопасности на этой крыше не осталось никому дела: — Что за часики, Угорёк подарил? — бросается язвой Олег. В ответ получая ожог от ледяного прищура. — Игорь. И да, у меня новый этап в жизни. — А по-моему достаточно старый. Полистал его переводы – это же он тебе всю зарплату сливал? И ведь не узнаешь, что ты в нём нашёл: рожей не вышел, по деньгам не огонь, квартирка тоже так себе. Да даже хре... Но договорить ему не дают, заместо чего глухо освобождают себя от груза невидимой тяжести. — Нормальные отношения. — Чего? — Отношения, Олег. — Безразлично к тому, что даже сейчас внимают его через раз, повторяет Серёжа, взглядом очерчивая последние блики солнца в вечереющей Неве. — Партнёрство, близость. Где к тебе относятся по-людски, а не как к псине на привязи: не контролируют, не пугают и главное – не требуют жертв от карьеры, потому что кому-то, видите ли, не нравились донаты от подобных Грому. Разумовский шикает, когда его шею царапает узел из золотых звеньев, сжатых в резво притянувший к себе кулак – подарка подписчика, чьё имя он, честно говоря, не потрудился запомнить; зато Олег пополнил мысленный список неугодных очередным досье. — Так не зря не нравились, жаным – ты бы видел себя, — сцеживает ядовитые речи, плавно и с упоением размазывая их по любимому лику. По нему же ведёт ладонью, мягко сжимая челюсти. — Не ребёнок ты, не ребёнок. Вот только в игрушки никак не нарезвишься, — и оба в этот момент понимают, что речь далеко не о компьютере.

Он был в их квартире. Знает про вещи и, вероятно, действительно отвечает за то,

что Игорь сегодня не явится.

Нет.

Кварцевые щёки Разумовского разгораются до киновари всё стремительнее, стоит ему применить чуть больше усилий, чтобы попробовать вырваться. К таким метаморфозам Олег остаётся чересчур холоден. — Отпусти. — Тогда ты рискнёшь слинять. И пусть у меня есть знакомый человечек в охране, я, право, доводить до второго акта не хочу. — Я не уйду, — коротко отвечает Сергей, высвобождаясь из импровизированных оков. От взгляда Олега не убегает и то, как секундно на лице мелькает гримаса отвращения, пока Разумовский проходится по губам салфеткой. — Что ты сделал с Игорем? — И ведь даже не поинтересовался, как у меня дела, — с читаемым даже в размеренном тоне остервенением замечает Волков. — Как твой холод разбил и уничтожил меня, а потом я вдруг вижу тебя с каким-то ментом в обнимку с подозрительно знакомой фамилией. Слушай, Серёж, а точно ли вы сблизились после моего отступления – ответь-ка лучше ты мне, и я подумаю, рассказывать ли тебе об Угорьке. — Олег, — хмурится от неприятного разряда по сердцу, — точно. Не принимай меня за кого-то... — За кого, Серый? Ведь ты и до нашего знакомства не стеснялся стрелять глазками за бабки. Вот только когда я сливал последнее на новое оборудование для связи с тобой, ты отчего-то радость не демонстрировал. Сергей ёжится от лязга, с которым стул Олега проезжается по лакированной поверхности пола, не замечая, как он встаёт, покручивая в руке смартфон. В черепной коробке ютятся тысячи проклятий, адресованных всем на свете, но больше – себе. За то, что не был ещё дотошнее к своей анонимности, не переехал в другую страну, однажды пожаловался о навязчивости ухаживаний донатеру Грому в приватном чате, а тот, по счастливой случайности, оказался представителем закона и организовал независимое расследование, попутно оказавшись приятным, нужным плечом в тяжёлый период для Серёжи, и таким лишним шагом на пути к его сердцу для Олега. Всё, всё могло пойти по-другому, и виной происходящему далеко не Волков. Придурков много, но мозг у Сергея один, и он не потрудился воспользоваться им по назначению. — Я очень хотел с тобой сблизиться, но ты не давал мне и шанса, постоянно причитая о связях с полицией. Сейчас же мне кажется, у нас найдётся кое-что общее: поздравишь меня с режиссёрским дебютом? Взгляд Волкова, жадный до интереса, откровенно сковывает. Серёжа и не отвечает – даже немного пятится назад, но перед его глазами всё равно оказывается экран со значком «плэй», а за спиной – маэстро. Олег начинает проигрыш, разглядывая граничащее с ужасом недоумение в мимике возлюбленного. — Как тебе свет, а локация? Узнаёшь? Хочется отвернуться, ещё сильнее – вывернуть себя наизнанку и спрятаться в собственном кожаном мешке, лишь бы не видеть, но стоит Сергею что-либо предпринять, как его затылок плотно удерживают в устойчивом положении напротив дисплея, на котором изображён Игорь. Его Игорь, их квартира и общее на троих полоумие. Игорь, местами отвратительно почерневший из-за запёкшейся крови, с изученным и заторможенным взглядом сквозь рдяную пелену, абсолютно не реагирующий на фоновую эпитафию Олега о его бесполезности в жизни Серёжи. — А актриса в кадре... – опускается к уху, обволакивая своим наслаждением. Сергей давится, чувствуя, как в горле перестал циркулировать кислород. Видеозапись продлится ещё восемь минут, но смотреть её нет проку – главный герой перестаёт шевелиться, явно представляя из себя уже нечто неодушевлённое. Происходящее на экране, как тяжёлый приговор, выбивает из-под ног землю и рушит пространство вокруг. Разумовский чувствует, как не остаётся ничего: мир гаснет, разлетаясь ошмётками горящих папирусов, всё в миг становится каким-то полым и неважным. Пустым. За единой деталью – глазами Сергея, воспылавшими золотистым заревом мести. В порушенной сервировке стола, за бессвязной речью Олега о возникших неурядицах на площадке, теряется нож. А Разумовский заранее бьётся изодранными коленями в мольбе о господней милостыни. «Пропади всё пропадом» – почти вслух роняет Разумовский за секунду до того, как его вознесённый к небу замах перехватывает Олег. — Знаешь, а ведь война не только про разбитые морды, но и тактике нас учили тоже. Я почерпнул пару приёмов: например, изучил телодвижения противников, некоторые яды наружного применения... — Сергей замирает, шустро переводя взгляд с Олега на нож, то Олег-то нож-снова Олег-снова нож. Блять. — Правда, не рассчитал с дозировкой, да и ты подделку хватанул резковато, — и будь это хоть трижды неправдой и взятием на «слабо», Серёжа буквально чувствует тысячи иголок оцепенения, — есть вероятность, что паралич останется с тобой надолго. Первой приходит боль. Немного физической и, скорее, даже от одного вида разрезанной плоти собственной длани: в падении нож соскочил несколько глубже, а рефлекс хватания сделал своё – обхватил лезвие так сильно, как только хватает мощи у каменеющего тела; но больше моральной: от охватившего страха, собственной немощности и одиночества наедине с чудищем. Того, насколько беспристрастно и бессострадательно, но будто по-прежнему влюблённо, обматывает рану салфеткой Олег. Его отряхивают от осколков ранее упавшего бокала, придерживают голову и... — Но так даже лучше. ...острозубо улыбаются. Следом нагоняет ярость. Дикость разрывающей несправедливости и нежелания мириться со свалившимися обстоятельствами. Он стискивает зубы, собирая остатки мощи в кулак, дёргается и извивается раненным зверем, однако теряет и силы, и всякое самообладание, когда испарину на лбу собирает рука Волкова. — Теперь ты точно будешь моим. Сейчас попавшейся в клетку птичке хотелось не петь, а выть, скулить и истошно кричать в зове о помощи, но с губ Сергея не сошло ни звука.

Наступает смирение.

— Очнись. Сергею едва удаётся дёрнуть зрачками в немом вопросе. — Я говорю о-ч-н-и-с-ь. Мир в глазах меркнет, оставляя тело наедине с мелкой дрожью. Он рвёт воздух перед собой и сдёргивает одеяло, пытаясь содрать с кожи липкие образы ночного кошмара. Сквозь мрак полусознания он видит силуэт, нависающий грозной тенью, и на мгновение Сергею кажется, что в ней и сосредоточится его погибель. Когда же свет прикроватной лампы наконец выхватывает лицо Олега, тревога Серёжи лишь усиливается. — Серый, ты чего? — мужчина ощущает его руку на своём плече, и это прикосновение, как ледяной укол, пробуждает в нём новые волны страха. — Не трогай. — Сбивчиво шепчет Серёжа, отстраняясь, и с трудом поднимается на локтях. Взгляд рвано скачет по интерьеру в некой опаске, что сон не подошёл к завершению, и его не переместило в реальность – счастливую и безопасную, а главное – рядом с Олегом. Уныние, пронзающее Олега, почти достигает предела; в такие моменты Серёжу действительно касаться не следует: напоминает оголённый провод, но с некоторыми оговорками – если Волков к боли чувствительности не питал, то беспокойство за чрезмерность давления на Разумовского овладевало им с головой. За практически полный десяток месяцев в общей обыденности он успел выучить, какие эмоции следует разжевать и выплюнуть вместе, какие – оставить перевариться, и кошмары входили во вторую категорию. Мерцающая лазурь расползается по кухне на семнадцатом этаже дома на окраине комендатского, затем шустро исчезает [щёлк], погружая Олега в недолгие размышления наедине со вскипевшим чайником. Возможно, терапия больше не кажется настолько плохой затеей, как в начале их связи, а с недоверием Серого относительно белых халатов он как-нибудь справится. Угольные бездны под глазами Сергея особенно отчётливы в резком освещении над барной стойкой; его пронзает лёгким током, когда Олег поправляет его передние пряди, но нежный взгляд возлюбленного возвращает к чувствам. — Снова кошмары? — кивок. — О чём в этот раз? — Всё то же... — трёт глаза, пытаясь прогнать остатки волчьего образа из своего сознания. — Ужин, донатер. Видео в лучшем из качеств. — В какой-то момент рассказа страх заменяет проявление саркастичных ноток слепой уверенности, что они просто пересмотрели сериалов о нездоровой любви. Его Олег так бы не поступил. Разумовский достаточно рыл под него, чтобы убедиться, что их встреча – невинная шутка судьбы, а навязчивый автор донатов с непрозрачным подтекстом так или иначе отсиживает срок в блоклисте. И если сознательно стример был уверен, что просто расставляет границы, не позволяя вопросам о личном просочиться в эфир, то в мире грёз от недвусмысленных догадок себя не укрыть. Всего лишь вопрос времени, когда сон притворится в жизнь. — Серёж, ты же прекрасно знаешь коды от моих устройств. И что я никогда бы не опустился до этого: твоё свободное решение быть со мной, – задумчиво сверлит взглядом кружки, а затем равняет их по одной линии в заключение мысли, — превыше всего для меня. — Я знаю... Правда, Олеж. Просто устал так на работе, — страх нехотя выпускает из цепких лап утомления, позволяя щемящей нежности проникнуть в трещины израненного разума. — Наверное, не выйду завтра в онлайн. Олег мягко улыбается, осторожно касаясь шеи Серёжи. — Не выходи, я помогу тебе расслабиться. — Лучший, — одними губами шепчет Разумовский перед тем как их накроют чужие, в неловкой улыбке стукнувшись зубами. — Только после тебя, кояшым. Мерцающая лазурь расползается по кухне на семнадцатом этаже дома на окраине комендатского, а стёклышки окон любовного гнезда так и норовят треснуть от сверлящего их битый час подряд взгляда: хищного, голодного, но не столько до Серёжи, сколько до правды. Игорь Гром делает пометку, что свет в квартире выключается в 3:19, и покидает свой пост до следующей ночи.

Спи сладко, Волк,

пока поросёнок домик не сдул.