Уже сломано

Звонок в дверь заставляет Хосока поставить фильм на паузу. На часах почти полночь, за окном — бушует ураган. Кого могло принести так поздно в непогоду? Скинув плед, парень босыми ступнями опускается на пушистый ковёр. Высокий ворс щекочет кожу. Погружённая в полумрак студия через высокое панорамное окно позволяет увидеть тонущий в ливне Сеул. Огни города мерцают в крупных каплях на стекле — неовые ручейки с жадностью облизывают границу тепла и уюта, за которую разъярённой стихии нет возможности пробраться. Ревут двигатели, стонут клаксоны: сердце мегаполиса никогда не замедляет ритм, даже плотно закрытые окна не в силах полностью изолировать звуки ночной жизни. Хосок открывает не глядя. Пожалуй, он знает. Червячок, закопошившийся в груди, сводит череду догадок в замкнутый статичный круг. Тревога не напрасна. Шестое чувство не подводит. Увидев на лестничной клетке вымокшего до нитки Юнги, парень балансирует между щенячим восторгом и паническим беспокойством. Правда такова, что, если он здесь, случилась беда. Юнги не навещает с целью поболтать или весело провести время. Он не заглядывает посмотреть фильм, выпить пива и обсудить девчонок. Он приходит, когда плохо. Не приходит — врывается. Врывается в чужую душу и потрошит её своей болью. Вот и сейчас потемневшим взглядом мечет молнии. Дышит загнанно, нервно облизывает губы. Он не ждёт, пока его пригласят, а бесцеремонно проталкивается в квартиру, задевая друга плечом. — Выпить есть? Хосок не пьёт — бутылочка соджу его максимум, — но ради Юнги всегда хранит на полке шотландский односолодовый. — Я сейчас принесу полотенце и сменную одежду. — Не надо, — шипит себе под нос, скидывая в пороге ботинки. Парень настолько вымок, что плитка в прихожей обзаводится блестящими озёрцами стекающей воды. — Или боишься за мебель свою дорогущую, что испорчу? — добавляет с ядовитой усмешкой, желая поддеть. На колкости друга Чон давно перестал реагировать. Да, ранит, да, идёт кровь, но к постоянной боли ты привыкаешь, а вот без неё становится пусто. — Ты же знаешь, что мне плевать. Юнги хмыкает и проходит в гостиную-кухню. Стягивает мокрую кожанку и демонстрационно кидает на оставленный на диване пушистый плед. Хочет досадить, выместить злость, выплеснуть негатив, к формированию которого друг не имеет ни малейшего отношения. Чон не против. Если бы он мог, вырвал бы зубами чёрный сгусток из чужой груди. Ради Юнги Хосок сделает что угодно: стерпит удар, а если нужно — нанесёт его себе сам. — Держи. — Протягивает полотенце, которое плюхнувшийся на диван гость пренебрежительно отбрасывает. Колючий ежик, вот ей богу. — Не будь таким упрямым. — Мне и так нормально. — Юнги лезет в карман джинс, тащит пачку сигарет, но тут же хмурится, когда понимает, что та вымокла насквозь. — Блять. — Нижняя полка журнального столика. И действительно. Там обнаруживаются красные Мальборо, зажигалка и чистенькая стеклянная пепельница. — Ты же не куришь. Не курит, как и не пьёт, но сейчас занимается тем, что разливает виски по стаканам. В ванной всегда есть новая зубная щётка. Есть гель для душа с земляникой и мягкие пушистые тапочки. Есть ментоловые леденцы, кофемашина и кило мандаринов в холодильнике. Дорогущая стереосистема и проигрыватель пластинок. Чёрные оверсайз футболки, ведь плечи друга куда шире. Хосок знает привычки Юнги, его вкусы и предпочтения. Он знает, во сколько тот ложится спать, на что у него аллергия и когда срок оплаты коммунальных платежей. Он может удовлетворить любой каприз, может создать атмосферу тепла и уюта, но в желании окружить заботой нет корыстной цели расположить к себе и навязать вымученную благодарность в ответ. Счастливый Юнги — счастливый Хосок, да только обратно такая схема почему-то не работает. Мин распечатывает пачку и тянет сигарету. Пальцы подрагивают, большой пару раз соскальзывает с колёсика зажигалки. Затянувшись, парень зачёсывает мокрые волосы на макушку и закрывает глаза. На журнальном столике появляется заполненный на треть стакан. Рядом с ним — только что начатая бутылка. Хосок знает, что одной порцией дело не кончится: Юнги будет пить много. — Что случилось? В ответ ожидаемое молчание. Гость так и сидит с закрытыми глазами. На бледных щеках ходят желваки. Юнги проявление эмоций считает слабостью, а слабость он презирает. Выговориться — позволить щиту ментальной безопасности расколоться. Парень не любит, когда в его мозгу копаются, когда сокровенное выставляется напоказ, но Хосок не обделён проницательностью, чтобы сложить два плюс два. — Снова Чонгук? Мин вздрагивает. Разлепляет веки и впивается в друга уничижительным взглядом, полным огнём вспыхнувшей злости. Секунда — и он подорвётся с места и ударит. Накажет за имя, которое не должно было быть произнесено. — Какое, блять, твоё дело? — шипит через сжатые зубы. — Может такое, что среди ночи ты врываешься ко мне в квартиру? Нервная усмешка трогает уголок губ. Стряхнув пепел, Юнги опускает голову. Он и не думает извиняться. Безобидным вопросом ненароком задели его чувства — это важно, а вот плевок в душу друга для Мина пустяк. — Ты ведь знаешь, что можешь быть искренним со мной. Юнги хмыкает и тянется за алкоголем. Залпом опрокинутый виски охватывает глотку огнём. Во рту горько, на сердце тоже. — Он женится. Женится. В груди Чона что-то встрепенулось, старая больная птица-таки чудом расправила крылья и сейчас сделает взмах. Не радость, не облегчение. Надежда. Женится. Тот, в кого Юнги влюблён несколько лет. Влюблён безответно и мучительно. Влюблён порочно и отвратительно неправильно. Подобные чувства не должны существовать, они аморальны. Так считает Чонгук. Так внушили Юнги. — Как ты узнал? — Через знакомых. Уж не думаешь ли, что он сам мне доложил? — Горькая усмешка ломает чувственную линию губ. — После того инцидента мы перестали общаться. Чонгук сторонится меня, избегает. Боится. Инцидентом Юнги называет пьяный поцелуй в баре. Его отпихнули. Обматерили. Сбежали. Хосок о случившемся узнал первым. Также сидел на подлокотнике кресла и наблюдал, как разочарование, обида и презрение к себе крошат Юнги в труху. Он ненавидел Чонгука и мечтал быть на его месте, потому что сам бы никогда не оттолкнул. — Так лучше. Разом обрубить канаты. Ты мучаешься не один год. Цепляешься за воздух и всё время падаешь, с каждым разом ломая всё больше костей. Эта любовь отравляет тебя. Я не хочу, чтобы ты страдал. — Лучше? — Юнги в непонимании выгибает бровь. — Для кого? Неужели ты думаешь, что теперь я брошусь в твои объятия и наконец приму? Он знает. Знает о чувствах, что к нему питают, и не упускает возможности лишний раз понадругаться. Влюблённость друга для Юнги ничто иное как мишень. — Плюйся ядом сколько хочешь. Мне всё равно. — Серьёзно? — пренебрежительно кривится, дёргая плечами. — Тебе не надоело? — Я готов ждать сколько потребуется. — Ждать чего? — Сжав руки в кулаки, Юнги аж подпрыгивает на диване. — Я неоднократно давал понять, что мне неинтересны твои пидорские штучки. Хосок поджимает губы, уголки которых трогает едва заметная улыбка. Но ему не весело. Ничуть. — Говорит тот, кто несколько лет влюблён в парня. — Блять! — Заново наполненный стакан с грохотом приземляется на стол. — Я не трахаюсь с мужиками, как ты, не даю им в жопу. Не провожу так своё время ради забавы и не считаю это нормой. С Чонгуком другое. Я его люблю! Плюйся ядом сколько хочешь. Мне всё равно. Ложь. Каждое слово как ножом по сердцу. Юнги чувства в груди Хосока заставляет гнить. Не бабочки порхают в животе, а нечто зловонное и слизкое застревает в горле, мешая сделать вдох. — А я люблю тебя. Отвращение. Вот что читает Хосок в ответ на признание. — Хватит этого дерьма! — Мин подрывается с места и хватает мокрую куртку. — Зря я сюда пришёл. Боль и обида гремучим коктейлем вскипают в крови. Чон срывается за другом вслед. — Я могу сделать тебя счастливым, Юнги. Как ты этого не понимаешь? — Избавь меня от этого бреда. На выходе из гостиной беглеца хватают за плечо. Тонкие пальцы скрюченными ветками впиваются в мокрую чёрную футболку. Хосок толкает парня к стене, ограничивает его свободу клеткой вытянутых рук. — Тебе нравится меня мучать? — Впервые даёт слабину, позволяет улыбчивой маске на лице треснуть. — Нравится причинять боль так, как её причиняют тебе? Юнги приподнимает голову и языком мажет по губам. Горящий презрением взгляд наживую сдирает один шмоток кожи за другим. — Чего ты от меня хочешь? Чтобы я тебя трахнул? Поимел, как те грязные педики, с кем ты любишь тягаться? Остроты в свой адрес Хосок будто не слышит. Он лишь видит, как дёргается кадык на бледном горле. Видит, как мокрая ткань футболки облепляет крепкую грудь. Видит чувственную форму приоткрытых губ и теряет голову. Парень неосознанно подаётся ближе под дикие скачки сердца в висках. Он вдыхает чужой аромат и моментально пьянеет. Юнги пахнет дождём и потом, пахнет сандалом, мускусом и восточными пряностями. Непозволительная близость лишает контроля. Колени норовят подогнуться, а руки постыдно задрожать. — Хочу. Хосок ступает ближе и прижимается к телу напротив. Его дыхание сбивается. Под слоями мокрых тряпок Юнги горячий. Внезапным активностям он не перечит, не сопротивляется — чёрными как уголь глазами душу высасывает. — Встаёт на меня? — бросает насмешкой самодовольно. Голос низкий, хриплый и донельзя волнующий. Растекающаяся в нём отрава вопреки здравому смыслу будоражит, подливает масла в закипающую в жилах кровь. — А как может не? Мин дёргает уголком губ и кладёт руку на чужое бедро. От незатейливой ласки Хосок вздрагивает. Жалкое зрелище. — А вот у меня, боюсь, не встанет. Юнги толкает друга в грудь. Расслабленный, тот отлетает на пару метров и ударяется ребром об угол барной стойки. Не больно. Нет. Паскудно. От проявленной слабости, от промелькнувшей на мгновение надежды, от возбуждения, наркотиком мутнящего рассудок. — Иди к чёрту, Хосок, — выплёвывает очередную желчь. Затапливающее глубину чёрных глаз презрение холодными щупальцами оплетает горло. — Ты отвратителен. — Стой, — вырывается быстрее, чем успевает осознать. Отчаяние и боль ломают голос. Чон срывается с места и в пару шагов настигает друга, вновь пытающегося сбежать. Парень хватает Юнги за лицо. Впивается дрожащими пальцами в холодные влажные щёки. Не даёт опомниться. Тянется к губам. Они у Юнги горькие от табака и виски, горькие от яда, коим неразделённые чувства отравляют разбитое сердце. И снова толчок в грудь, но теперь равновесия лишает удар кулака, рассекающий нежную плоть до крови. — Больной ублюдок, — бросает Мин в гневе, делая шаг назад. Хосок слизывает выступившую алую каплю и поднимает помутневший взгляд. Окровавленные губы трогает улыбка. Уродливая, отталкивающая. Безумная своей беспечностью. Дикая. Она одновременно пугает и чертовски завораживает. — Если любовь к тебе болезнь, то да — я болен. Юнги хочет ударить снова. Хочет стереть сумасшедшую ухмылку. — Ты мне противен. — Я знаю. Хосок подходит ближе. Тянет руку с опрометчивым желанием коснуться, но тонкое запястье грубо перехватывают. — Чего ты хочешь? — шипит Юнги другу в лицо, а тот будто весь страх потерял. Запьянел своими чувствами. Не понимает, что идёт по битому стеклу, шипами острыми терзает сердце. Шоколадные глаза масляно блестят. В них купается безумство. — Тебя, — выдыхает Мину в губы отравленный воздух собственного помешательства. Делится вирусом, заставившим рассудок помутнеть. — Я хочу тебя, Юнги. Толчок — и худое тело прижимают к стене. Юнги давит на острые плечи до боли. Раз хочешь — получай. Сумасшествие заразно. В губы Хосока вгрызаются поцелуем. Тёплые и влажные, их хватают зубами. Голодно дерут, заставляя свежую рану щедро кровить. Солёная медь вяжет язык, красит его в тёмно-бордовый. Чон скулит от боли. От боли и благоговейного восторга. Он хватается за Юнги руками. Мнёт его влажную футболку, пробирается под неё и царапает живот. Мин звереет. Дёрнув парня на себя, переворачивает лицом к стене. Впивается в смуглую шею и оставляет укус. Хосок запрокидывает голову, распадаясь на сдавленный стон. Чужие пальцы грубо изучают его тело, считают рёбра под тонкой тканью оверсайз футболки. Недавний ушиб отзывается болью — болью и ноющим спазмом в паху. Юнги чувствует это — то, как Хосок возбуждён, — когда пробирается рукой под резинку спортивных штанов. — Нравится? — хрипло шепчет на ухо, тугим кулаком проезжаясь по члену. — Когда я это делаю, нравится? — повторяет, большим пальцем давя на головку. — Нравится. Юнги хмурится. Подаётся ближе и кусает мочку. Остервенело тянет плоть зубами, пока не слышит жалобный скулёж. — Всё ещё да? — Приспускает Чону трусы и рукой накрывает правую ягодицу. Сжимает что есть силы — непременно будут синяки. — Всё ещё хочешь меня? — Ногти глубоко погружаются в нежную кожу. — Такого меня? Больно. Юнги больно. В своём горе он захлёбывается. Своим горем в удушающем отчаянии он делится, заставляя страдать того единственного, кому дорог, кем любим. Чужие чувства — пустая блажь, пёстрый фантик дешёвой конфеты, во что неплохо завернуть скверну своей грешной душонки. Для Юнги Хосок не груша для битья, а надувной жилет в открытом океане, использовав который, ты сможешь хоть немного продержаться на плаву. Да только каждый раз свою призрачную надежду на спасение Мин самозабвенно таранит ножом и оставляет дыры. Рука пробирается меж ягодиц. Большой палец давит на сжавшиеся мышцы. — Я никогда не трахал парней. Но раз ты хочешь, почему бы не попробовать? — Зубы смыкаются на косточке под затылком. Слепок укуса Юнги обводит языком. — Это ведь не так и сложно, правда? Хосок поворачивает голову и встречается с бездной чёрных глаз. В танцующем пламени яростной злости таится пустота. Холодная и смертоносная. Этот человек к нему ничего не чувствует. — Поцелуй меня. — Просит, потому что всё равно, потому что при любом раскладе неминуемо погибнет. С Юнги больно, но без него ещё хуже. Мин подаётся навстречу и вгрызается в губы, теребит рану и языком размазывает кровь. Хосок заводит руку за спину и касается его бедра, впивается пальцами в джинсы, притягивает ближе. В ягодицы тычется налитый член. — А говорил, не встанет. — Это ничего не значит, — скалится и давит Чону на плечо, вжимая парня грудью в стену. — Я не гомик. — Окей. Притворяйся сколько влезет. — Замолкни. Хосок закрывает глаза и усмехается. Усмехается, треща по швам от обиды, разъедающей грудь. Усмехается, давясь подступившими к горлу слезами. — Будь на моём месте Чонгук, ты бы и ему приказал заткнуться? Рука Юнги поднимается выше. На манер чокера обвязывает тонкую шею. — Закрой свою грязную пасть. — Или что? Обидчик давит сильнее. Парень в клетке его тела заходится смехом. — Что ты сделаешь, Юнги? Как ещё извернёшься в намерении сделать мне больно? Передумаешь трахать, потому что не одобрит гомофоб Чонгук? Мин внезапно убирает руку, но лишь для того, чтобы кулаком ударить по стене. Снова и снова. Натянутая кожа трескается, на костяшках выступает кровь. — Прекрати! Прекрати! Прекрати! — рычит, продолжая молотить проклеенный обоями бетон. — Ненавижу! Как же я тебя ненавижу! Ненавидит. Хосок и сам себя ненавидит. Позволил лишнего. Позволил раненому зверю, загнанному в угол, огрызнуться. Смотреть на то, как страдает Юнги, нестерпимо мучительно. Боль того, кого любишь, по тебе ударяет дважды. — Прости, — шепчет виновато. Тянется к израненной руке, но попытку коснуться Юнги предотвращает: перехватывает запястье и прижимает его к бедру. — Иди к чёрту, — шипит другу на ухо и стягивает его спортивки до колен. Шумно возится с ремнём и молнией, приспускает трусы, обнажает противоречиво поднятый блестящий член. Разведя половинки, влажной головкой давит на проход. — Надеюсь, тебе это не принесёт ни капельки удовольствия. Хосок давится стоном боли, когда плоть без растяжки толкается внутрь. Природной смазки Юнги недостаточно. Гладкие стенки раздражённо горят. Чон старается максимально расслабиться. Терзая зубами нижнюю губу, парень делает глубокий вдох. Ещё и ещё. Взмокшие ладони елозят по стене, висок щекочет капелька пота. Нужно биться в истерике и умолять отпустить. Развернуться, толкнуть и ударить. Он может. Он в состоянии одолеть палача, но станет ли? Захочет? Зачем бежать от боли, когда ты и есть боль? Когда в страдании твоё спасение, исцеление разбитого сердца? Близость Юнги одновременно и яд, и противоядие. Выскользнув из жаркой узости, Мин погружается в неё вновь. Входит до упора, мошонкой прижимаясь к ягодицам. Тяжело дышит. Языком мажет по пересохшим губам. Очередное поступательное. Жёстче и быстрее. Мышцы к растяжке начинают привыкать. Хосок сумасшедший, но он по-прежнему возбуждён. По-прежнему нуждается в Юнги. Руки мнут бёдра до белых отметин на коже, ногти царапают тазовые косточки, а зубы — позвонки. Касания Юнги лишены и капли нежности, но в плену его ласк Хосок всё равно сгорает дотла. Из пепла его отвергнутых чувств, ничтожных и осквернённых, восстаёт прожорливое чудище, жадное до самоистязаний горем убитого творца. Монстр мечется в грудной клетке и злобно рычит, ломает кости с целью получить свободу. Близость Юнги разрушает. Она как наркотик: без новой дозы «рядом» будет ломка. Ломка в ипостаси разъярённой твари, что из проржавевших от слёз оков вырвется и станет травить воспоминаниями — сладострастной мукой ощущений, испытать которые вновь судьбой не суждено. Поддавшись прихоти тела, на растерзание стервятникам Чон отдал свою душу. Юнги толкается резче. Утыкается другу в шею и топит постыдный стон. Ему приятно. Приятно то, что должно вызывать отвращение. Приятно то, что высмеивает человек, которого он любит. То, что он искреннее пытался высмеять сам. От осознания собственной ничтожности Юнги паскудно. Он давит любовнику на живот и начинает вбиваться быстрее, желая физической разрядкой заглушить душевную муку. Крупная головка долбит по простате. Под рваными толчками Хосок содрогается, потираясь о шершавую стену щекой. Член сочится и мажет обои. Если коснуться возбуждения, парень кончит. Юнги в перспективах просчитался: удовольствие сносит ударной волной, ибо когда ты любишь — не может быть иначе. Чон прогибается в пояснице и в предоргазме заламывает брови. Вязкая истома заполняет каждую клетку. От слабости подгибаются ноги. Юнги горячим дыханием щекочет шею, его губы случайно мажут сначала по уху, затем по щеке. Сладко. Настолько, что першит в горле и хочется прокашляться. Никогда ещё Хосоку не было так хорошо. Не было и не будет. Парень содрогается всем телом и изливается. Густые ресницы смыкаются. С уголка глаза скатывается слеза. Обхватив чужие бёдра, Юнги толкается резче. Обмякшего, несопротивляющегося Хосока он буквально натягивает на себя. Стон отчаяния сменяет гневный рык. Парень в его руках лишь средство — средство доказать себе, как ты ничтожен. Разрядка не приносит удовольствия. В груди дыра становится лишь шире. Мин отходит назад и заправляет джинсы. Поднимает взгляд и невольно натыкается на изрисованные синяками ягодицы, на кровоподтёки на шее, на округлые слепки зубов, на блестящую дорожку слёз на смуглой щеке. К горлу подкатывает ком тошноты. — Прости, — бросает и пятится к двери. Трусливо сбегает от следов собственной гнусности. Чужие чувства никогда не были важны, так почему сейчас должны заиметь значимость? Суетливое мешканье в пороге. Щелчок замка. Хлопок входной двери. Не потрудившись натянуть штаны, Хосок оседает на пол. Стеклянными бесцветными глазами впивается в панораму дождливого пейзажа. Любовь к Юнги — пустивший по сердцу корни сорняк: как ни вырывай — всё равно вырастет снова. Любовь к Юнги — наркотическая зависимость: порошок убивает, но отказаться от него ты не можешь. Нельзя починить то, что уже сломано. Нельзя ненавидеть кого-то сильнее, чем этот кто-то ненавидит себя сам. Если Юнги придёт снова, Хосок откроет. Самозабвенно раскроет руки для объятий, когда услышит эгоистично брошенное «ты мне нужен».