две петли, одна веревка

а у них поцелуи такие нежные – отпечатывающиеся печалью на чужих губах. а у них так наспех влюбленно — почти до спертых легких, при которых невозможно сделать вдох. ресницы авантюрина щекочут чужие щеки — ласкают слезами, напоминая, что он рядом. воскресенью хочется сжать его в своих ладошках — до посинения и желания помочь, чтобы он никогда не чувствовал себя в этом обществе чужим. воскресенье тоже не умеет не выделяться, не умеет быть просто нормальным, подогнутым под рамки серого общества — убийственного и оставляющего следы пальцев на шее. душат и душат, как будто не пытаясь убить, но почему-то пытаясь сломать. чтобы от него была какая-то польза. ведь воскресенье только умеет играть роль, ничего из себя не представляя. авантюрин сжимает его голые плечи дрожащими пальцами — целует почти до возможности слиться воедино, чтобы хотя бы кто-то из них мог успокоить их двоих. пока они не могут. они и не умеют. и вряд ли у них получится научиться. поцелуи звездной нитью плетутся по его лицу, даже не осознавая, насколько это выбивает из равновесия — того малого, что осталось плескаться в душе глубоко-глубоко. хочется разорвать свою плоть на части — достать сердце и сжать в собственной ладони, разрывая себя на куски. авантюрин просит воскресенье закрыть глаза — просит закрыть все глаза, чтобы его не видело ни единое око, что может рентгеном забираться под кожу и ультрафиолетовым излучением медленно и мучительно убивать. какаваша просит подать ему веревку, держа мыло в руке. воскресенье же завязывает петли на их тонких шеях вместе, предоставляя ровно один стул. чтобы даже здесь пытаться познать себя больше, чем отдельную, существующую личность, места которой в обществе просто нет. им выдумали имена камня и дня недели, чтобы они знали, что никто из них на самом деле не является человеком. что никого из них не способны горячо поцеловать в лоб, сказав: «сын, я горжусь тобой» из теплых маминых уст, вместо этого видя, как кровь льется по большим, величественным крыльям и широкой спине — чтобы малыша какавашу не прирезали коротким ножом с кривым угловатым лезвием. они бы хотели, чтобы мамины губы согревали их так же, как они, держа друг друга в ледяных, обнаженных объятиях, пытаются согреть друг друга тем, чем они умеют больше всего — своими телами. в ответ согреть, добиваясь лишь того, чтобы к кончикам пальцев прилила кровь и доставляла наслаждения чуть больше, чем выступившая на лбу испарина. воскресенье ведет языком по мягкой шее, на месте, где когда-то горело адской болью, выженной металлом, клеймо — не для того, чтобы утешить. воскресенье не умеет утешать — все, чему его научили — это кланяться перед гостями и подавлять настоящий, живой голос, который хочет напеть больше, чем поет море темной ночью. провести языком — напомнить, что авантюрин не больше, чем просто созданная обществом полезная вещь. воскресенье так не считает, но воскресенье тоже не видит в нем человека, так как сам им и не является. он, наверное, что-то большее. что-то до рези в ушах скрипящее и нагоняющее тоску на давно прогнившую душу. и он целует — целует так, чтобы довести до дрожи в пальцах, вызвать порочное желание быть внутри — вылизывать чужие органы, довести до идеала; омыть его кости, будто он уже мертв — а какаваша к этому близок даже больше, чем любой умирающий человек. быть мертвым, может, не так уж и плохо, только немного тревожно, все еще ощущая невесомые касания будто бы повсюду. как скелет с несуществующими мышцами, распадающийся на фосфаты — хочется собрать в ладошку, но авантюрин обжигается о кости крылатого принца. это интересно. до дрожи под ребрами и лопнувшими капиллярами в глазах — ощущать укрывающие его крылья. чувствовать щекотные перья на бедрах и прижиматься к чужому сердцу до невозможности отдалиться. отчего-то воскресенье выглядит так, будто его собираются сожрать, и авантюрин бы совсем не против, только маленький какаваша глубоко забившийся то ли под глоткой, то ли спрятавшийся где-то между желудком и кишечником, будет скорбить по маленькой нежной птичке. авантюрин любит его неспешно; гладит темные крылья, вылизывает соски — просто чтобы согреть. им действительно не хватает огня — а огонь им, может, и не был бы нужен, если бы два давно не бьющихся сердца не покрылись льдинами. хочется, чтобы оттаяло хотя бы одно. воскресенье отвечает: сплетает языки, завязывая в прочный узел, прочнее, чем узы семейные или узы любовные — такой, который не выпустит трахею из своих пут, продолжая давить и сдирать прочным материалом нежную кожу. — хочу тебя. авантюрин шепчет в пустоту. ему не нужен ответ воскресенья. ему и воскресенье-то не нужен. отчасти. а отчасти хочется его — сжимать бедра под пальцами, часто дышать на ухо, пока ангел дрожит от прикосновений к месту интимному. авантюрин хотел бы довести его до края — вытолкнуть, чтобы он взлетел и к нему не возвращался. какаваша не будет против остаться один. он никогда не был эгоистом, а вот воскресенье — да. потому что руки в перчатках сжимают плечи, а голос становится громче. воскресенье просит. просит, может, не потому, что тоже хочет, а просто от незнания — и авантюрин этому поддается. когда вся жизнь рулетка с тремя патронами в барабане, нет смысла уклоняться от выстрелов — вдруг повезет? и все-таки они сливаются. сливаются воедино, чувствуют друг друга внутри и снаружи — но явно не в душе. воскресенье попробовал бы забраться под ребра и там же и осесть, но боится, что слишком его крылья будут мешать мертвым бабочкам внутри авантюрина. а какаваша не готов их воскрешать или просто выбрасывать. воскресенье стонет, льнет ближе, царапает спину через ткань белых перчаток и хнычет от каждого толчка. потому что так всегда — выталкивают за край, но даже не интересуются тем, сможет ли птенчик взлететь. умеет ли вообще летать. авантюрин целует его в шею, тонет в запахе чего-то родного, как запах маминой кожи — не непорочной, но точно по-своему чистой. авантюрин целует его губы и вспоминает сестру, слезы сожаления оказываются на щеках, смешиваясь с чужими. просто потому что им это было нужно. они благодарят за возможность убивать — не друг друга, но себя с чужой помощью. — спасибо, — выдыхает какаваша, обращаясь то ли к богу, то ли... да черт его знает, к кому.