На открытом сердце (Open-heart)

Это базовая правда о человеческой природе: все лгут. Единственная переменная — о чём именно.

Грегори Хаус, House, M.D.

Врать нехорошо. Так твердят заботливые мамочки с лицами, полными усталости, а следом спрашивают, что ты загадал в подарок у Санты (мысленно прикидывая, хватит ли у «мистера Клауса» бюджета на все твои хотелки или снова придётся придумывать, почему в твоём новогоднем носке игрушка из магазина «Товары за доллар»). Всё тайное становится явным. Поучительно вещают правильные папаши, а потом из счастливого, казалось бы, брака навсегда уходят «за хлебом». Мы киваем, проникаемся моральными ценностями, обещаем быть порядочными и честными, а потом, конечно же, врём. Как все. Потому что честность — рецессивный признак, а ложь — механизм выживания. Обман вырывается из нас как безусловный рефлекс, как базовая функция организма, как дыхание или моргание. И если дыхание нужно нам, чтобы выжить в окружающей среде, то ложь необходима, чтобы выжить в обществе. Вообще, на вранье построена вся человеческая история. Из-за него начинались войны, заключались союзы (чаще всего временные), создавались страны. И, конечно, выдумывались религии. В этом плане духовенство вообще пошло дальше любой прослойки человечества. И мало того, что большинство верований — плоды особо бурного людского воображения, так ещё люди освятили свою ложь официально, назвав её «таинством», «словом Божьим» и «Святым Писанием». И теперь любое привирание или прямая выдумка может внезапно превратиться в «откровение», «знамение» или, в худшем случае, в «божественное испытание». И ведь работает: одни миллионы верят, что так и должно быть, другие — делают вид, что верят, третьи — делают на этой вере деньги. На самом деле именно ложь — мировая валюта нашей цивилизации, мировой резерв, которым можно оплатить что угодно: брак по расчёту, карьеру, дружбу, власть. И мы подстраиваемся под этот курс: врём партнёрам, детям, врачам, начальству и самим себе. Иногда — чтобы выжить, иногда — чтобы не чувствовать вины или избежать наказания, но чаще всего потому, что это удобно. Мы открещиваемся ото лжи и строим из себя праведных и благородных при каждом удобном случае, но всегда готовы объяснить и выгородить её в случае, если нас поймали. Так и родилось самое удобное оправдание для лжи: «ложь во благо». И вот ты уже не наглый лжец, бессовестный врун и просто обыкновенное брехло, а благодетель, принесший в жертву чужому благу свою честность: муж, скрывающий измену ради «мира в семье», врач, не договаривающий диагноз, чтобы «сберечь нервы», друг, приукрашивающий правду ради «поддержки». И каждый считает, что так будет правильно, что делает это только ради счастья и блага другого. Но благо в таких историях почти всегда достаётся одному человеку — тому, кто соврал. Голубые глаза с подозрением вглядывались в плоскость входной двери. Белая поверхность, в свою очередь, такое внимание игнорировала и была молчалива, холодна и безучастна. Сначала он подумал, что ему почудилось, потом успел понервничать о возвращении слуховых галлюцинаций, но когда настойчивый стук снова раздался в коридоре, Санджи, наконец, осознал реальность, в которой кто-то жаждал с ним встречи в восемь утра в понедельник. Решив, что стойка в позе русской буквы «Г» и попытка прожечь взглядом в крепком деревянном массиве дополнительный глазок — такой себе план, Блэклэг на цыпочках, в одном обутом ботинке и с другим в руке, прокрался к двери. По собственному убеждению Санджи, в такое время могли прийти только два типа людей — полиция или Свидетели Иеговы. К первым у доктора Блэклэга с недавних пор была индивидуальная непереносимость, со вторыми кардинально не сходились мировоззрения, поэтому он, задержав дыхание и крепко сжав все особо важные отверстия, заглянул в глазок. Вообще, мнительный хирург был готов увидеть за дверью что и кого угодно, вплоть до высокого бородатого деда в колдунской шляпе с золотым кольцом и с предложением бросить драгоценность в жерло вулкана, но в выпуклой линзе он разглядел лишь нечто яркое и сильно напоминающее... цветы? Сперва Санджи крепко зажмурился, пытаясь согнать странное видение, и, когда цветастое пятно из глазка никуда не делось, в голове пронёсся единственный вопрос, который напрашивался в данной ситуации: «Что это за херня собачья?» — Вам доставка, — глухо (и слегка раздражённо) раздалось из-за двери. Санджи смущённо поджал губы. Видимо свой риторический вопрос он задал не только мысленно, но и вполне себе вербально. — Я ничего не заказывал, — прямо в дверь пробурчал Блэклэг, стараясь разглядеть за малиново-розовым цветочным великолепием, ещё хоть что-то, но огромный букет закрывал весь обзор и на площадку, и на курьера, от которого был виден только край чёрной кепки. — Вы Санджи Блэклэг? — снова раздался приглушённый цветами и дверным препятствием голос. Санджи нервно пожевал щёку. Отрицать очевидное не было смысла, хотя в таких неожиданных обстоятельствах хотелось сказать, что взрослых нет дома. — Да. — Вам доставка, — настаивал на своём утверждении и заказе курьер. Вздохнув и смирившись с участью одариваемого букетами в утро понедельника, Санджи открыл дверь и был уткнут носом в ярко-розовые пионы. Проморгавшись от попавшей в глаз пыльцы и звенящей пошлости букета, Блэклэг поднял взгляд на курьера и проморгался снова, но болезненно знакомые тёмно-серые нахальные глаза и зелёная шевелюра спрятанная под кепкой, всё никак не хотели пропадать из настоящего. — Твою мать... — от неожиданного явления бывшего ноги хирурга потеряли свою силу, и тот без особого изящества плюхнулся на близстоящий пуфик. Зоро усмехнулся и опёрся о дверной косяк, разглядывая огромный букет, торчащие из него вздыбленные золотистые волосы и очумевшие голубые глаза. — Так рад меня видеть, что на ногах не держишься, док? — Какого чёрта ты здесь делаешь? — хрипло спросил Санджи, всё ещё лелея надежду, что это только часть очередного сюрреалистического сна, которыми в последнее время баловался его мозг, подстёгнутый селективным серотонином. Ророноа кивнул на букет. — Цветы тебе принёс. — Зачем? — Санджи с подозрением прищурился на «курьера». Зоро пожал плечами. — Ну вроде, когда ухаживаешь, нужно цветы дарить, разве нет? Тебе такое не нравится? — То есть если я гей, мне нравится розовое и цветы? — Блэклэг фыркнул и презрительно дёрнул бровью с завитушкой. — Ты даже нихрена обо мне не знаешь, Зоро. Может, я пиво с воблой люблю, а? Конечно, он любил. И пиво с воблой, и цветы, но главное внимание. Несмотря на весь свой образ прожжённого циника и даже в чём-то мизантропа, внутри он был сопливой романтичной принцесской, которая периодически хотела комплиментов, подарков и на ручки, но данную венценосную особу Блэклэг предпочитал прятать за высокими стенами хамства и колючей проволкой стервозности. — Так даже лучше, — улыбнулся Зоро, разглядывая недовольную физиономию Блэклэга, его тёплый свитер и ярко-красный носок. Он скучал по Завитушке, настолько сильно, что едва выдержал те две недели, что дал и доку и себе после их последней встречи. Изначально план был дождаться Нового года и прямо первого января явить себя в качестве подарка с предложением начать всё заново. Но план провалился. Силы воли и терпения офицера не хватило даже до Рождества — В другой раз будет тебе и пиво, и вобла, и водка с селёдкой... Всё, что захочешь. Санджи нахмурился. Ему послышалось? — Что значит в другой раз? — Блэклэг непонимающе моргнул. Стоп! Нет, ему нихрена не послышалось! Букет полетел на пол, а нос хирурга почти ткнулся в нос офицера. — И что блять значит «когда ухаживаешь»? Он был так близко... Зоро судорожно выдохнул. Сейчас можно просто взять его в охапку, зажать в углу и целовать тонкие губы с привкусом табака и мяты, пока в легких не закончится воздух... И потом пусть док своим коленом из его яиц болтунью сделает. Плевать... — Я собираюсь за тобой ухаживать, — оскалившись, выдал Ророноа и приблизился ещё на полшага. Вот сейчас... Санджи резко отшатнулся. — Стоп... Стоп! Какое ухаживать? Тебе вода жёлтая в голову ударила? — рыкнул Блэклэг. — Мы с тобой уже всё решили и разошлись в разные стороны, как ноги у проститутки, Ророноа. Ты согласился! Длинный палец ткнул в плотную чёрную куртку, куда-то в район грудины. Зоро глянул на палец, почти пронзивший его, словно оружие кровавой мести, а потом поднял взгляд в недовольную синеву. Мужские слегка обветренные губы растянулись в наглой ухмылке. — Не помню такого. Санджи снова захотелось присесть на пуфик. — В смысле «не помню»? — Ну ты что-то говорил, что прощаешь себя, чему я очень рад и поддерживаю, а потом всё... — Зоро небрежно помахал рукой возле своего уха, — ...белый шум. — Вот же ты... — Санджи неверяще смотрел в нахальную физиономию. Он был уверен, что их история с офицером Ророноа в жанре психологического триллера закончена. Но чёртов коп его... — Ты меня обманул! — Я просто тогда недоговорил, — Зоро хмыкнул. — Да и ты слушать не стал бы, так что я тебе не соврал, а промолчал для общего сохранения нервов. Но вот теперь, послушай, Завитушка... — взгляд графитовых глаз стал уверенным и серьёзным. — Я не собираюсь от тебя отказываться. Если бы они сейчас были в дешёвой мелодраме, конечно, Санджи уже бы лил слёзы радости на широкой груди и представлял их с копом счастливое завтра, но его жизнь скорее напоминала жёсткий артхаус, снятый под приходом от ЛСД, а розовые очки разбились и порезали ему глаза ещё в раннем детстве. Поэтому Блэклэг, естественно, не поверил ни словам офицера, ни его серьёзным взглядам. Он верил совсем свежему шраму на своей груди и точно помнил, почему его получил. — Да что ты говоришь, — прошипел Блэклэг в лицо офицера. — Мне обосраться теперь от счастья? Зоро ухмыльнулся. Сейчас бы закинуть Завитушку в спальню и показать ему всё счастье, что на него свалилось. Вот только... — Не стоит, док. Ты уже опаздываешь. Санджи резко глянул на часы, которые показывали пять минут до начала выноса мозга от Трафальгара и так же резко выскочил из квартиры, предварительно отпихнув от дверей препятствие в виде офицера. Ророноа на внезапный побег только хмыкнул и вышел следом, захлопнув дверь. Растрёпанный букет розовых пионов так и остался лежать на полу.

*

Есть много теорий о происхождении лжи. Будто бы виноваты и эволюция, и общество, и даже психика. Но любая из теорий скажет вам, что врать — это естественно для любой человеческой особи. Это адаптационный механизм к современности, примерно как способность переваривать глютен или вставать по будильнику. Всё наше общество по своей сути всё ещё одна огромная стая, состоящая из восьми миллиардов обыкновенных обезьян, только с более развитой фантазией и подпиской на Netflix. И в этой стае ложь давно стала формой социальной смазки. Без неё всё бы заскрипело, разлетелось и перегрызло само себя. Мы лжём на всех уровнях — от семейного ужина, где никто из родни не знает о нас всей правды, до заседания совета директоров. Делаем вид, что начальство умное, страна стабильная, отношения здоровые, а кофе действительно помогает. Мы плетём ложь как сеть, часто переплетая её с враньём других, не из злого умысла, а из инстинкта, и в какой-то момент уже сложно разобрать, где начинается твоя нить, а где чужая. Коллективная ложь — лучший клей для любого сообщества. Она объединяет лучше общего врага и долгового кредита. Всё просто: один придумывает оправдание, другой подтверждает, третий кивает, а четвёртый играет роль слепоглухонемой обезьянки. И вот уже у нас рождается маленький, уютный заговор. Вам кажется, что заговоры это что-то про тёмные ордены, масонские ложи и кодовые фразы? Ну нет, господа. Мы живём и участвуем в заговорах каждый день. В них нет лидера, лозунгов и особых рукопожатий. Есть цель и разные названия. Их называют «политическим строем», «семейными узами», «религией», «корпоративной этикой» и даже «этикетом». Но это всё тот же древний стайный инстинкт: до поры спрячь когти, не выделяйся и соблюдай правила внутри стаи. Когда несколько человек соглашаются молчать о неудобном, когда чьи-то слова подменяют реальность, а мы по каким-то своим причинам в них верим, когда чья-то «забота» прикрывает только собственные интересы, а мы активно их поддерживаем — вот это и есть настоящий заговор, а тайные общества, пожалуй, оставим литературе. Ну и, конечно, коллективно мы тоже врём во имя «блага» вот только на этот раз общего. Нью-Йорк зимой раздражал особенно. Люди из провинции и захолустных штатов часто представляют его сказочным местом со всеми этими яркими огнями, постоянным движением и нереальными возможностями. Да, в чём-то они правы, но это только десять процентов Нью-Йорка. На остальные девяносто это место состояло из грязи, шума и бомжей. Он никогда не понимал, почему этот город называли Большим Яблоком, название Большой Вонючий Муравейник подошло бы гораздо больше. Холодный взгляд скользил по едва заметным с высоты восемнадцатого этажа отеля Плаза людям, снующим по тротуарам города. Точно Огромный Муравейник, населённый мелкими букашками, которые решают свои мелкие проблемы. Прямой, аристократический нос презрительно поморщился. Он ненавидел людей, считал, что их расплодилось слишком много, что многие из них напрасно тратят воздух, а идея Золотого Миллиарда никогда не казалась ему абсурдной, а очень даже привлекательной. Ему вообще казались привлекательными много идей (даже скорее идеологий), но в его положении не принято было высказывать подобное одобрение вслух. Он тяжело выдохнул и поднял льдисто-голубые глаза в тёмное, пасмурное небо. Если бы у него была душа, наверняка она была бы такого же цвета и такая же холодная. Тонкие губы растянулись в едкой ухмылке. Как хорошо, что он в эту чушь никогда не верил. — Ты люкс за деньги налогоплательщиков снял? — ехидно раздалось сзади. Он на миг раздражённо закатил глаза и снова всмотрелся в стеклянную поверхность окна, точнее, в слегка размытый силуэт прибывшего. Проще было бы развернуться и поприветствовать гостя, да? Нет, не проще. Он рассматривал нечёткое отражение и внешне был совершенно спокоен, и только по абсолютной прямой спине и напряжённым плечам можно было понять, как сильно он злился. Они были слишком сильно похожи. Слишком сильно. Брат, будто издеваясь, превратил себя в его абсолютную копию, лишь плохое зрение и необходимость носить очки выдавали в нём не того. — Ты, как понимаю, костюмчик от Армани тоже не за свою зарплату купил, Ниджи? Он развернулся. Длинные светлые волосы, собранные в низкий хвост, соскользнули с плеча и упали за спину. Ледяные глаза глянули в хищно скалящееся лицо. Этот паршивец даже щетиной обзавёлся. Тот, кого хозяин номера назвал Ниджи, присел в кресло и потянулся к бутылке с виски, стоящей на низком журнальном столике напротив. — Ичиджи, я всего лишь госслужащий, — хмыкнул «обычный» работник государственного силового аппарата, наливая тёпло-янтарную жидкость в пузатый бокал. — У меня просто жена богатая и балует меня подарками. Ичиджи иронично дёрнул бровью с завитушкой на конце и присел в соседнее кресло. Его брат раздражал точно так же, как и Нью-Йорк, и всё же это было всего лишь раздражение, которое вызывает плохо оттирающееся пятно на отполированной поверхности. Но Ниджи хотя бы не сбежал от семьи в этот чёртов город, как тот... третий брат. — Её главным тебе подарком стало прикрытие перед налоговой, — металлически-синие глаза покосились на оставшуюся у Винсмоуков половину близнецовой пары. — Не напомнишь, кстати, её имя? — Не имею никакого понятия, — Ниджи безразлично пожал плечами, медленно потягивая крепкий алкоголь. — Спроси у моей секретарши. Ты приехал, чтобы о моей личной жизни справиться, братик? Ичиджи на такое предположение лишь снисходительно дёрнул уголком губ и откинулся на спинку кресла. Его взгляд снова устремился в большое панорамное окно. Если знать, куда смотреть, то совсем рядом с Центральным парком можно было разглядеть светлое двухэтажное здание. Ичиджи знал, что там большие, тяжёлые двери и цветной витражный потолок, а ещё точно знал, что в том месте обосновался один из самых дорогих ресторанов города. Вообще, с уровнем жизни старшего из братьев Винсмоук, он мог бы использовать этот ресторан вместо личной столовой, мог его купить, сжечь до основания и развеять пепел из боинга над этим трижды клятым Нью-Йорком, но... Он обещал. На самом деле Ичиджи Винсмоук был не из тех людей, которые выполняют обещания. Хотя он за свою почти сорокалетнюю жизнь раздал их столько, что ещё внуки должны бы остались. Всяких обещаний: предвыборных, личных, рабочих и семейных. И практически ничего из вышеперечисленного не выполнил, кроме угрожающих и тех, которые были даны тому... Третьему. И одним из них было: никогда не посещать тот ресторан. — Нет, у меня только один вопрос... — Ичиджи безотрывно смотрел в окно. — Какого чёрта нечто под именем Ророноа Зоро всё ещё в Нью-Йорке, а не направлено, например... в Канкун? И желательно, хотя скорее обязательно, в один конец. Ниджи фыркнул и поправил спадающую на правый глаз длинную чёлку. — Не думаю, что моя юрисдикция распространяется на Мексику, — он глянул на брата поверх очков. — И, кстати, я отправлял запрос... Но капитан его участка отписался, что детектив не может выполнять некоторые задания по состоянию здоровья. — И ты забеспокоился о его здоровье? — старший из присутствующих Винсмоуков недовольно поморщился. Он придерживался мнения, что чем меньше здоровья у упомянутого копа, тем лучше настроение у него самого. — Нисколько, просто моя настойчивость может показаться странной, и, насколько мне известно, братишка с ним порвал, — Ниджи задумчиво рассматривал медового цвета жидкость в бокале. — Вообще, нашему идиоту не везёт в его голубых делах, один его почти до тюряги довёл, другой до могилы... Ичиджи поджал губы и крепко сжал пальцами подлокотник кресла. Он всегда знал, что вот эта ненормальность младшего выйдет боком. Он должен был всё тогда рассказать отцу и вылечить... задушить эту блажь ещё в зародыше. Но не успел. Винсмоук прикрыл глаза. Ему будто снова было пятнадцать, а в руках он сжимал потрёпанный блокнот с морским пейзажем на обложке. «Он удивительный. У него такие красивые глаза... Зелёные, как трава летом. А ещё на физкультуре он всегда лучший. И цепляется ко мне, говорит у меня странные брови. И ничего они не странные... Мамочка, так жаль, что тебя нет рядом... Я хотел бы спросить, что это... почему я так на него смотрю и не могу оторваться...» — Ичиджи? Ты что делаешь? — раздался сзади тихий удивлённый голос. Старший крепко сжал маленький блокнотик и повернулся, окинув яростным холодным взглядом застывшего в дверях парнишку. — Я что делаю? Это ты что делаешь, идиот?! Блокнотик полетел в стену и разорвался, разлетевшись листочками по кровати, а позже, через несколько мгновений, на кровать полетел и мальчишка. Ичиджи медленно приоткрыл глаза. Тогда он хотел только напугать, но тонкое дрожащее тело под собой он так и не смог забыть и это странное и в то же время невероятное ощущение полной власти над кем-то другим. Длинный палец прошёлся по едва заметному белёсому шраму на скуле. Единственное, что осталось ему на память от младшего брата. — Слушайте, а почему мы просто не можем его убить? Ну в смысле херню эту зеленоголовую. Пулю там шальную словил, кирпич нечаянно на башку приземлился или вообще... шёл, упал, очнулся... Точнее, не очнулся. Из мыслей и гнетущей тишины их вырвал хриплый голос. Ичиджи вздохнул и по примеру брата потянулся к бутылке, даже не собираясь оборачиваться на тяжёлые шаги. Он уже успел забыть о ещё одном госте, который на два часа оккупировал его кровать. На самом деле Ичиджи даже забывал, что вот это чудовище шкафообразной формы два на два в высоту и ширину, вышедшее из спальни, тоже его брат, причём самый младший. Йонджи был совершенно не похож на старших, только разве что завитушками на бровях и цветом волос. Даже глаза у него были скорее серо-зёленые, без намека на лазурь, которой отличались глаза его старших родственников. — Я смотрю, ты выспался, раз идеи генерируешь... — Ичиджи, прищурившись проследил как брат, в штанах цвета хаки и выставленным на всеобщее обозрение мощным голым торсом, протопал к дивану и тут же на него улёгся. — Хотя совершенно тупые, надо сказать. — Знаешь, на сомалийском воздухе у меня что-то бессонница развилась. Так что да, тут я неплохо отоспался, — Йонджи закинул руки за голову и по-хозяйски развалился на диване, чего мебельный гарнитур, видимо, не оценил и недовольно скрипнул. — И чего это моя идея тупая? Этот коп за кем-то вроде Ньюгейта не спрячется и искать никто не будет. Из всей родни только сестрица с прицепом. Ичиджи фыркнул и залпом осушил бокал. Да, бедная мать-одиночка вряд ли могла бы выступить силой сдерживания их мести, как в своё время это сделал крёстный их бывшего... (Винсмоук неосознанно поморщился то ли от слишком крепкого алкоголя, опалившего пищевод, то ли оттого, что даже мысленно не мог произнести словосочетание «муж брата») зятя, вот только проблема была не в этом. — Да плевал бы я и на очередного Ньюгейта. Ты вспомни, когда твои ребята Портгаса избили... — Ой, ну какое там избили, — тут же перебил старшего Йонджи. — Так, пыль в переулке им пособирали. — Ну да, вот только Санджи нам истерику закатил и чуть снова не сбежал, — хмыкнул Ниджи, наконец напомнив о своём присутствии. — И он ещё не в курсе, что это я приказал его выпустить, подделав вообще все возможные документы, а не Эдвард залог заплатил. Так что поверь мне, если это изрезанное недоразумение скоропостижно скончается от невыясненных причин и брат об этом узнает, очередной поиск психованного Немо нам обеспечен. Второй из Винсмоуков обновил свою порцию виски, но не отпил. Он сверлил взглядом своё кривое отражение на пузатой поверхности бокала и видел совсем не себя. Если бы Ниджи когда-нибудь познакомился с доктором Нико, она бы точно сказала, что у него проблемы. Любой бы так сказал. И дело даже не в том, что он пытался внешне стать идентичным своему близнецу, а в том, что это его абсолютно устраивало. На самом деле в детстве они не были близки. Близнец вообще часто доводил его до бешенства. Он был слишком тихий, слишком слабый, позволял себе плакать. Он не любил играть в войнушку и футбол, зато пропадал или на кухне среди обслуживающего персонала, или в библиотеке. Ниджи злился, ему было противно, что его близнец именно он. Третий. Ниджи называл его придурком и слабаком и мечтал, чтобы его не было. Но когда его брат действительно исчез, внутри будто что-то оборвалось... и умерло. Будто кто-то оторвал его часть и где-то спрятал. Долгое время глава семьи Винсмоук был уверен, что его сын погиб. Вообще, так считали все. Кроме Ниджи. Он точно знал, что брат жив. И оказался прав. Вот только не рассчитал одного. Их брат и его близнец, маленькое солнце для мамы и позор для отца, когда-то Санджи Винсмоук давно уже похоронил для себя всё их проклятое семейство. — Вы к кому? В проёме двери стоял грузный пожилой мужчина, опираясь на трость. Ниджи, слегка прифигев, спустился на одну ступеньку с крыльца. Если бы он не знал, как выглядит его родной отец, то вот от этого товарища вполне мог потребовать теста на отцовство. Зря он не посмотрел фото Зеффа Блэклэга в досье, ведь наверняка сейчас выглядит как лох, таращась на пшеничного цвета волосы с лёгкой сединой и светло-голубые глаза. — Не прикидывайся идиотом, мужик, — Ниджи всё-таки смог обуздать своё удивление внезапным сходством с незнакомцем и снял тёмные очки. — Сам же понял. Смотрим сюда. Так... так... — Винсмоук повернул голову сначала в одну сторону, потом в другую. — Узнал? Не думаю, что мы с ним сейчас сильно отличаемся. Мне нужен Санджи Винсмоук. Надо было отдать Блэклэгу должное. Он не повёл бровью, не дёрнул усом, лишь привалился к косяку, полностью закрывая собой проход. — Нет тут таких. Гуляй, парень, — холодно сказал Зефф и попытался закрыть дверь, но начищенный до зеркального блеска ботинок встал преградой. — Мистер Блэклэг, не заставляйте меня брать ордер на обыск, — прошипел Ниджи, клещом вцепившись в ручку двери. — Мистер Хренвасзнаеткак, дверь мою отпусти, или я тебя с крыльца спущу и ордер твой вместо могильной плиты поставлю, — хрипло прошептал Зефф, будто не хотел, чтобы эту возню возле двери кто-то услышал. Но кто-то всё-таки услышал. — Старик, кто там? — послышалось из глубины дома. — Да херню всякую впаривают, Баклажан, — не оборачиваясь крикнул Блэклэг, — я сейчас разберусь. Полноценный вдох застрял ещё на подлёте к носу, и воздух входил только рывками, совершенно не давая крови кислорода. Наверное, у него поэтому закружилась голова и потемнело в глазах. Точно, всё от странного приступа, а не от того, что он услышал голос «призрака». Словно сомнамбула Ниджи с силой дёрнул дверь на себя, полностью её распахивая. Несмотря на маячащего в дверях Зеффа и полумрак коридора, Винсмоук смог увидеть его. Когда Нииджи читал рассекреченное досье, он не мог поверить, что всё написанное про его брата-идиота и слабака, но сейчас верил, что всё правда. Санджи был совсем не таким, каким запомнил его близнец. Высокий, стройный, слегка осунувшийся и в поддерживающем спину поясе. Но первым, что увидел Ниджи было даже не это, а глаза. Кажется, такой взгляд называется «на две тысячи ярдов»... Санджи смотрел так же холодно и даже отрешённо, как Зефф. Так смотрят люди, которые в своей жизни видели настоящее дерьмо. Не что-то типа проколотой шины или падения акций, а по-настоящему что-то плохое. Ниджи шокировано моргнул. Возможно, несмотря на всю их схожесть (надо признать теперь весьма поверхностную), он бы даже не узнал брата. — Третий... Санджи, казалось, даже не удивился явлению человека из прошлого. Он медленно подошёл к двери и мягко похлопал Зеффа по плечу. — Иди, Старик, я тут сам разберусь. Старший Блэклэг смерил Ниджи взглядом сурового командира и, прихрамывая, пошёл в дом. — Вам кого? — Санджи скрестил руки на груди и привалился к косяку. Ниджи от такого пренебрежения к собственной персоне даже на мгновение онемел. — Видимо, идиотизмом ты не переболел, Сан-джи. Неужели не рад брату? — Вы что-то путаете, мистер, у меня нет братьев, — серьёзно проговорил теперь уже Блэклэг по документам. — А Санджи Винсмоук, которого вы ищете, пропал без вести в одиннадцать лет. Или как в его биографии написано? Ниджи скривился. Нет, официально, для газет и людей к семье не приближенных (то есть для всех) третий сын Даджа Винсмоука погиб, упав с лошади. И только отец и его братья знают, что могила рядом с могилой их матери совершенно пуста. — Кончай этот цирк, идиот. Я приехал, чтобы назад тебя забрать. Санджи, слегка прищурившись, глянул прямо в глаза Ниджи. — А я тебе не кот дворовый, чтоб меня куда-то забирать. Ещё раз для плохослышащих... Санджи Винсмоук давно умер, а у Санджи Блэклэга никогда не было семьи, кроме приёмного отца. Винсмоук с силой сжал челюсти и, крепко схватив брата за предплечье, дёрнул на себя. — Послушай... И тут его перебили. Точнее, сбило с мысли дуло ружья, упёршееся прямо в лоб. — Это ты послушай, пацан, — Зефф недобро и очень убедительно глянул из-за плеча Санджи, сняв ружьё с предохранителя. — Ещё раз тут появишься, я тебе башку отстрелю. Ниджи решил с сумасшедшим мужиком не спорить и, отпустив Санджи, сделал шаг назад. — Мы не договорили, братишка. — Прощайте, мистер Винсмоук. Да, тогда Ниджи отступил, но это была совсем не последняя их встреча. А ещё в тот день он впервые сделал всё, чтобы увидеть в зеркале не себя. — В общем, Ниджи, я надеюсь, ты понял. У тебя есть возможность всё сделать тихо. Голос старшего брата раздался будто в голове, выдернув Ниджи из воспоминаний. Он кивнул и осушил свой бокал до дна. — Я понял. Ророноа Зоро должен исчезнуть.

*

Первое, что хотела бы сказать Виви: она всё ещё ненавидела понедельники. Почему-то именно в этот день недели практически постоянно случалась какая-то херня, которую приходилось запивать раствором пустырника. Второе, что сказала бы Виви, если бы, конечно, её спросили: вертела она все виды отношений на том половом органе, который природа у неё не усмотрела. Она пискнула, вовремя увернувшись от кулака, летящего прямо в её сторону, но зато успела ухватить руку своего бывшего заведующего и попыталась выдернуть того из эпицентра драки. Ничего не понимаете? На самом деле Виви тоже не смогла бы объяснить, как так случилось. В общем, всё началось утром в очередной дурацкий понедельник на крыльце Mountain Sinai. Нефертари просто приехала на работу, никого не трогала, просто поднялась по ступенькам и не успела войти в клинику, как услышала визг тормозов. На парковку, совершив полицейский разворот, влетел порш Блэклэга. Из него практически на ходу вылетел злющий хозяин машины, но почему-то с пассажирской стороны. Виви так оху... удивилась в общем, что застыла на ступеньках. Но это было первым в цепочке удивлений за это утро. Следующим стало то, что как только машина резко затормозила, с водительского места вышел офицер Ророноа, сильно хлопнув дверью, и припустил следом за взлетевшим по ступеням Санджи. И судя по такой же недовольной физиономии, как и у его попутчика, они вдрызг разругались. Виви захотелось присесть прямо там на ступеньках. Великий Мохаммед, она ведь надеялась, что наконец-то для Блэклэга закончатся все эти любовные драмы и вытекающие из них запои. В последние недели он был спокойнее, собраннее и даже, кажется, высыпался. А тут снова этот коп... Большие тёмно-серые глаза проследили, как Санджи резко обернулся к офицеру и вырвал у того ключи, прорычав что-то типа «отвали». Но, по всей видимости, полисмен приказ отвалить то ли не расслышал, то ли не понял, то ли (что вероятнее всего) банально проигнорировал и крепко схватил Санджи за запястье. Здесь и произошла пара моментов. Во-первых, Виви посчитала, что раз она друг и соратник Блэклэга, то имеет право вступить в борьбу. Такого же мнения, видимо, придерживалась и Виола, которая выбежала из дверей клиники и поспешила к паре. И, скорее всего, если бы кто-то из них вмешался первой, всё обошлось бы банальным скандалом. Но вот только первым вмешался кулак доктора Эскалара. Поэтому прямо сейчас Виви, уже больше похожая на ведьму, упавшую с метлы, пыталась вытащить Блэклэга из ророноаэскаларовской кучи. Мужчины сцепились, как два пса, которые не поделили кость. И эта самая кость пыталась их распихнуть в разные стороны. — Я сказал тебе, сука, не подходить к нему! — У тебя, блять, забыл спросить! — Успокойтесь оба, нахуй! От количества сыпавшейся отовсюду обсценной лексики и пролетающих в сантиметрах от лица огромных кулаков размером с её голову Виви уже порядком плохело, а пальцы, вцепившиеся в руку Санджи, побелели от напряжения. — Да, растащите их уже кто-нибудь, mierda! — кричала Виола, пытаясь вклиниться между своим начальником и офицером. — Вот возьми и растащи, умная! — вопил Багги, практически повиснув на шее Педро. Вообще, за спонтанным мордобоем уже наблюдала добрая четверть клиники, одна часть (очень немноголюдная, надо сказать) пыталась успокоить дравшихся, а оставшаяся делала ставки на победителя. Хирурги помоложе, потрезвее и не стажёры (то есть только Багги) и два травматолога пытались оттащить взбесившегося Педро, а прибывшая бригада парамедиков (во главе с Луффи) не в силах была скрутить разошедшегося в слепой воинственности офицера. И никто из них не знал, сколько ещё продолжалось бы это крыльцовое побоище, если бы неожиданный и от того оглушительный звук выстрела не заставил всех замереть, как стаю напуганных сурикатов. — Эскалар, выговор за драку на рабочем месте. Блэклэг минус десять процентов премии за участие. Офицер Ророноа вон с территории, пока я не вызвал нормальную полицию, — спокойно и даже как-то лениво проговорил Ло, передавая только что выстреливший в воздух пистолет, стоящему рядом охраннику. — Он первый начал! — одновременно возмущённо выкрикнули трое взъерошенных, порядком потасканных и кое-где пропустивших пару ударов мужчин. — А мне плевать, кто из вас, бабуинов, начал первым, — Трафальгар окинул всех холодным взглядом. — В следующий раз стрелять буду транквилизатором и в зоопарк сдам. Разошлись. Виви выдохнула, поблагодарила Аллаха, что начальник выстрелил всё-таки в воздух, а не кому-нибудь в голову, и потянула Санджи. — Всё, пойдём. — Док, стой, — коп снова схватил Блэклэга за руку. — Кажется, ты нехренашеньки не понял, Ророноа, — Педро снова угрожающе двинулся. Луффи потянул друга за плечи, чтобы избежать второго раунда. — Зоро пойдём. Давай, mano. Но детектив будто ничего не слышал. Для него сейчас был только Санджи и слишком мало времени: к нему уже подходил охранник, Педро уже был готов скинуть висевшего на нём Багги, да и судя по взгляду Блэклэга терпения у того тоже оставалось совсем мало. — Док... Завитушка... Нам надо поговорить, пожалуйста. Санджи внимательно посмотрел в графитовые глаза и выдернул руку. — Хорошо, но не сейчас. Зоро сжал пальцы, всё ещё ощущающие тепло руки Блэклэга в кулак и улыбнулся. — Док, ты пообещал, — Ророноа довольно прикусил губу и позволил Луффи оттянуть себя с крыльца. — Да-да, вали уже, — Санджи фыркнул и пошёл к входу. Виви глянула на офицера, а потом поспешила за хирургом. Она очень хотела спросить, но не решалась. Хорошо, что вместо неё волнующий вопрос задал Эскалар. — Сани, ты и вправду станешь с ним разговаривать? Блэклэг на секунду будто задумался... но только на секунду. — Нет. Просто больше не буду открывать курьерам. — Ну и какого хрена это было? — Луффи не жалея налил на казённый кусок ваты перекиси и со всей «любовью» вжал его в ссадину на скуле друга. — Тц, — Зоро поморщился от оказываемой первой помощи. — Луффи, ты по книгам Третьего Рейха раны учился обрабатывать? Монки в отместку за сравнение с представителями ультраправой идеологии прижал ватку ещё сильнее. — Терпи, ковбой, шерифом станешь. Что у вас с Санджи? Ты же вроде хотел помириться. — Ну считай, — Зоро стал загибать пальцы. — Я: подарил цветы, отобрал ключи и подвёз на работу, три раза пытался просить прощения и один раз пригласил на встречу. Он: раз пятнадцать послал меня в разных направлениях, что я запутался уже на старте, три раза назвал козлом и пару раз проклял, — Ророноа посмотрел на свои руки и выдал неутешительный подсчёт. — По итогу полный ноль и одна драка. Вот такой вот пиздец. Парамедик поддерживающе вздохнул и выкинул в мусорный контейнер предмет экзекуции. — Тоска... И что? Сдаёшься? Офицер фыркнул и глянул на окна клиники. — Ещё чего. Я только начал, — как-то многообещающе пригрозил Ророноа в сторону больницы и перевёл взгляд на друга. — А ты тут как так вовремя оказался? Луффи откинулся на спинку скамейки во дворе клиники и закинул руки за голову. — Привозил одного постоянника... уже года три его сюда возим, только нихера ему не помогает, как бы все ни старались. Вот это вот пиздец. А у вас с Сан-Саном так... кризис. — Да... тут спорить сложно, — Зоро отзеркалил позу друга и посмотрел в небо. Глаза Завитушки были такого же цвета... даже красивее. — Нужно что-то ещё придумать. Вдруг Луффи неожиданно выпрямился, да так резко, что обычно невозмутимый детектив вздрогнул, как зашуганный пацан. — Ты чего? — У меня идея, — буйный латинос полез в карман тёплой форменной куртки и достал потрёпанный жизнью мобильник. — Только нам потребуется сообщник. На той стороне мобильной сети ответили так быстро, что казалось, только и делали, что ждали звонка от Монки. — Фрэнки? У меня к тебе дело...

*

Вы помните, когда впервые солгали? Что это было? Что-то мелкое по типу: подделал оценку в табеле или сказал, что любимую мамину вазу разбил кот? Или что-то покрупнее? Например, что запах сигарет от вас в двенадцать лет — это потому что «пацаны курили, а я рядом стоял» или, что ты совсем не в курсе, куда делась отцовская заначка. На самом деле неважно даже что это было. Важно другое... Было ли вам тогда стыдно? Совесть — это как процесс инициации. Как только она замолчит на ваше враньё, поздравляем, вы стали взрослой, приспособленной особью. Человек врёт часто, но правда всё-таки теплится в нём и рано или поздно вырывается. И именно она делает нашу стаю человеческой. Честность и совесть делают нас чувствующими, эмпатичными, способными к милосердию, то есть уязвимыми. Когда мы говорим правду, мы сбрасываем все способы выживания и адаптации, выданные нам социальной эволюцией, и остаёмся голыми. Без масок, без фильтров, без защитных слоёв вежливости и приличий. Правда похожа на раковые клетки. В больших количествах, в неконтролируемом делении она может уничтожить само существование, но ложь, будто иммунная система не даёт ей слишком вредить. Но когда лжи становится слишком много, она, как аутоиммунное заболевание убивает организм гораздо изощрённее рака-правды. Чем больше вранья, тем легче в нём запутаться и потерять всё. И совесть, и остатки человечности, и себя. Но у некоторых этот «иммунитет» от правды слишком патологичен. В их мозгу что-то сломано, может с рождения, может в процессе развития под действием внешних факторов. Они врут не из необходимости, даже не потому, что так проще. А потому что правда в их ДНК не предусмотрена, а совесть молчит постоянно. Они не используют ложь как механизм выживания. Для них ложь становится целью и самой жизнью. Санджи раздражённо поджал губы, разглядывая анамнез. На самом деле он совсем не мог понять, какого хрена вообще смотрит карту пациента из неврологии, но большие чёрные девичьи глаза, смотрящие на него с мольбой кота из Шрэка, убеждали, что другого выхода у него не было. — Так, а от меня ты что хочешь? Тонкие пальчики вцепились в рукав белого халата. — Санджииии, ну что с ним? — капризно заныла девушка. — Он заманал. Как на работу сюда таскается и никто ничего понять не может. И вот это счастье до меня теперь дошло. — Милая, ты у нас невролог, а я хирург, если бы у мистера Гэри было что-то лишнее, что можно отрезать или пришить я бы с удовольствием, особенно ради тебя Перона, ты же знаешь... — Санджи продолжал листать историю болезни и совсем посредственные жалобы. Ну, согласитесь, перманентные головные боли есть у каждого первого, как и боль в глазах (в наше современное время к каждому смартфону нужно сразу выдавать рецепт на очки). Одышка, нарушение сна, бледность кожных покровов — всё это буквально описание среднестатистического представителя трудоспособного населения. Санджи хмыкнул и перевернул еще одну страницу с анамнезом. Несекретирующая аденома гипофиза. Блэклэг моргнул и вчитался в диагноз. Мистер Гэри... — Аденома? — Да, — Перона кивнула и облокотилась на стойку поста. — Его оперировали, вот только.... — Не нашли ничего, — перебил Санджи коллегу и отвёл взгляд припоминая. — Мы его года три назад ещё с Райли оперировали. Неврология его скинула Уилсону. Он главным онкологом у нас был тогда. Он был уверен, что у него аденома Перона согласно закивала, мысленно уже выпихивая непонятного пациента из своего отделения. — Точно. Может, рецидив всё-таки? — Может. Всё может. — Санджи, глубоко вздохнув, снова стал листать историю болезни. — Вот только тогда эндоскоп мы ему в нос сунули, а опухоли не нашли. — Чёрт... может, всё-таки в онкологию, а? Пусть они опять у него в мозгах что-нибудь поищут. Санджи увещевания доктора Спектер уже не слышал. Как раз в этот момент он дошёл до страницы с анализами. — Знаешь... Я бы на твоём месте скинул его гематологу. У него низкие... Да, собственно всё низкое. И давно так? Многие обыватели часто задаются вопросом почему любимый анализ любого врача — это общий анализ крови? Чего там вообще можно понять по двум забранным миллилитрам? Вот только эти несколько капель красной жидкости могут рассказать от чего, скорее всего, вы покинете этот мир. Когда в крови слишком много эритроцитов или тромбицитов, за вами придёт тромбоз, когда их мало ваш внутренний мир откажет от кислородного голодания или от внутреннего кровотечения. Ну а в случае лейкоцитов вас, вероятнее всего, убивает инфекция. Но всё это ещё можно исправить. А вот когда все показатели падают как Берлинская стена, скорее всего, вам пиздец (на этом месте врачи обычно делают скорбное лицо и виновато поджимают губы). — Ну он жалуется на кровотечения в последнее время. Из десен, носовые... И у него небольшие гематомы на плечах, но если ты думаешь, что это анемия, то нет. Ферритин в норме, — дёрнула плечом Перона и тоже сунула нос в историю, ткнув пальцем с неодобренным санслужбой чёрным маникюром в неизменившееся железо. — Вот смотри. Санджи сокрушённо вздохнул. Похоже мистер Гэри снова станет его пациентом. — Думаю это всё-таки анемия, Перона, — Блэклэг захлопнул папку с историей и двинулся в сторону палаты с постоянным клиентом. — И свяжись на всякий случай с координатором по трансплантации. Вообще, врачи крайне редко запоминают пациентов. Да и что, собственно, можно запомнить за десять минут осмотра и опроса? А хирурги даже этим не заморачиваются. Анамнез за них чаще всего собирает лечащий врач, а после операции пациент вообще больше не представляет особого интереса. Поэтому все пациенты: их лица, диагнозы и жизни чаще сливаются в одного среднего Джона Доу. Врач обычно запоминает только два вида своих клиентов: того, кто первым открыл их персональное кладбище, и тех, кто стал их большим промахом. Мистер Гэри относился ко второй категории, и его помнило большинство врачей больницы Mountain Sinai. За те три года, что его сразило странное заболевание, он посетил всех возможных врачей, будто переходящее знамя (разве что, по объяснимым причинам, не был у гинеколога и педиатра). Санджи тоже помнил, не очень хорошо, но всё же. Это был мужчина лет сорока, худой, лысоватый, в очках с толстыми стёклами. Совершенно непримечательный. Такие встречаются толпами на улицах, в транспорте и в офисах. Таких не запоминают врачи. Пока не открывают их карты. — Доктор Блэклэг, рад видеть и поздравляю с повышением — мистер Гэри слабо улыбнулся. — Простите, что встречаю Вас лёжа. Санджи кивнул в знак приветствия и присел на стул. — Не думал, что Вы меня помните. — Я имею особенность запоминать тех, кто копался у меня в мозгах, — пациент посмеялся, а потом, чуть поморщившись, потёр висок, — раз вы здесь, то аденома вернулась, меня снова будут оперировать? Доктор Блэклэг внимательно посмотрел на мистера Гэри. — Теодор, аденома не вернулась, потому что её у Вас никогда не было. Потухший и усталый взгляд глаз цвета пивной бутылки вдруг стал серьёзным и даже злым. — Я болен уже три года. Вы на что намекаете? — мистер Гэри весь как-то заметно напрягся и сел в кровати. Санджи даже немного растерялся на такую вспышку ярости. — Я намекаю, что Вы больны не раком... По крайней мере, не гипофиза, — главный хирург открыл папку и снова глянул на результаты анализов. — У Вас низкие показатели крови. Теодор откинулся на подушку и потёр переносицу. — Мне сказали, что это не анемия. Как любой хирург, доктор Блэклэг считал себя самым умным и в самом белом пальто (точнее, в халате) поэтому, презрительно фыркнув и попеняв на ненаблюдательность коллег, он поднял взгляд на безнадёжного пациента. — Мистер Гэри, видов анемии как дерьма за баней, так что, вероятнее всего, у она у Вас апластическая. На страшный диагноз со стороны пациента послышался только тяжёлый вздох. — Звучит как что-то смертельное. — Это редкое заболевание, — вздохнул Блэклэг, постукивая ручкой по серой папке. — Ваш организм не вырабатывает компоненты крови и... — Редкое, да? — перебил Теодор хирурга, — И что теперь делать, есть лечение? Санджи прочистил горло от того, как слова застряли, так и не вылетев из голосового аппарата. — Ну для начала я возьму биопсию. И если анемия подтвердится, к сожалению, всё, что мы можем предложить — это трансплантация костного мозга, — Блэклэг сделал скорбное лицо. Нет, он не был психопатом без чувства жалости. Просто в какой-то момент постоянное соприкосновение с чужим горем, болью и слезами цементирует эмпатию толстым слоем. И остаётся только лёгкое сочувствие, приправленное маленькой щепоткой раздражения. Вот сейчас у мистера Гэри навернутся на глаза слёзы, ему станет страшно. Наверняка спросит, почему так вышло, почему никто не лечил его раньше и почему Бог к нему так жесток. Поэтому Блэклэг внутренне собрался и приготовился выражать всесторонние соболезнования. — Мне нужно подписать согласие, да? — спокойно и как-то обыденно спросил Теодор. Санджи растерянно моргнул. К такой реакции он не был готов. А где литр слёз и жалобы несправедливость? — Мистер Гэри... Это очень болезненные процедуры. Вы должны быть готовы... — Доктор Блэклэг, — Теодор в очередной раз перебил врача. — Болезненнее не знать правды о себе. Голубые глаза внимательно проследили, как пациент расслабленно откинулся на подушку и прикрыл глаза.

*

Где ж эти чёртовы ключи, merda?! Луффи взволнованно обернулся на послышавшиеся из коридора шаги. Porra! Монки быстро сдвинул вешалку с тяжёлым чёрным пальто и забрался в шкаф. Почему парамедик был вынужден отыгрывать персонажа любовника из любого несмешного анекдота и прятаться в шифоньер? Ну вообще план был не в этом. — Короче. Я беру ключи от машины Сан-Сана, Френки отгоняет её к себе в сервис... — Кто такой Френки? — перебил Ророноа друга. Луффи небрежно отмахнулся от лишних сейчас вопросов. — Друг наш один, но он не сдаст. Ты дальше слушай, — Монки развернулся к офицеру всем корпусом с горящими энтузиазмом, словно огни ночной магистрали глазами. — В общем, Санджи думает, капец угнали, бедный Санджи страдает и что делает? Правильно, звонит тебе! Ты находишь машину и всё! Поцелуи и всякие благодарности, — парамедик шутливо попихал полицейского плечом и лукаво двинул широкими бровями. — Что скажешь? Зоро фыркнул и глянул на часы. Он уже к чертям опоздал в участок и получил от капитана пару гневных СМСок. — Скажу... план — дерьмо, — вздохнул Ророноа и поднялся со скамейки. Монки раздражённо закатил глаза. — Ой, ну тогда будем действовать по твоему, — парамедик пренебрежительно приподнял бровь. — Прости, я забыл, что у тебя его нет. Нормального плана у Зоро действительно не было, поэтому прямо сейчас Луффи и прятался за вешалкой с пальто в кабинете главного хирурга и пытался отыскать ключи от его машины. Вот только дверь в кабинет всё-таки открылась и шаркающее шаги раздались совсем близко к шкафу. Луффи аккуратно выглянул в щёлку между створками. Уборщик (кажется, его зовут Гин) прошёл к столу Санджи и бережно, с какой-то невероятной заботой стал вытирать пыль и поливать маленький кактус. Монки, пытаясь не издавать лишнего шума, присел на дно шкафа. Это было даже хуже чем если бы в кабинет вошёл Санджи. С ним ещё можно было договориться. По словам Виолы, их уборщик был если не глазами (у чувака были большие проблемы со зрением), то точно ушами Санджи в их отделении и он-то уж точно доложит Блэклэгу, что Монки отчего-то выбрал его шкаф для места отдыха. Поэтому всё, что сейчас оставалось Луффи это сидеть и максимально натурально отыгрывать безмолвный рожок для обуви. Но у судьбы, кармы и мобильника Луффи были другие планы, и маленький аппаратик в кармане слабо пиликнул. Монки замер, но Гин, кажется, не услышал. Парамедик быстро вытащил телефон, перевёл от греха подальше на беззвучный режим и только потом увидел сообщение. Френки 13:50 Бро, я увёз машину. Луффи моргнул, перечитал ещё раз и снова моргнул. А... Как??

13:51

Как увез? Ты чем её завёл???

Френки 13:51 Ну чем открыл, тем и завёл. Луффи-бро тут проблема. Френки 13:52 Я её стукнул нечаянно. Френки 13:52 Сильно. Френки 13:52 Пиздец как сильно, братан. Луффи от расстройства и провалившегося плана стукнул себя мобильным по лбу. Чёрт! А хотя нет... не чёрт. Шестерёнки в мозгах парамедика двигались со скоростью феррари. Зоро может «искать» машину чуть дольше, пока Френки не восстановит раздолбанный порш. И всё это время Ророноа может возить Сан-Сана до работы, и у них точно будет время помириться. Луффи так погрузился в размышления, что даже не заметил, как створки шкафа открылись, а ручка от швабры, будто винтовка, упёрлась ему в голову.

*

Если бы когда-нибудь доктор Блэклэг писал мемуары, то для этой недели он выделил бы отдельную главу и назвал её «Двенадцать дебильных дней до Рождества и 33 несчастья Санджи Блэклэга». Ладно, может, несчастья было и не тридцать три, да и дней прошло не двенадцать, а всего лишь три, но по ощущениям Санджи он проживал один день за четыре. Готовы загибать пальцы? Считаем... Как там поётся в песенке? В первый день Рождества моя любовь подарила мне букет цветов и драку на больничном крыльце... В тот же день у Санджи угнали, а после, как оказалось, и разбили машину, потом Гин за ухо притащил к нему Луффи, как позже выяснилось заказчика угона. Ну а дальше: двенадцать открытых переломов, одиннадцать проломленных черепов, десять сломанных носов, девять огнестрелов, восемь отмороженных бомжей, семь ампутаций, шесть ожогов, пять ножевых, четыре суицидника, три разрыва желчного, два заворота кишок и один инсульт мистера Гэри прямо во время биопсии. Было ощущение, что Санта Клаус вместо того, чтобы принести дядям и тётям из списка «непослушных» уголь в праздничные носки, избрал другую (высшую) степень наказания. Санджи устало потёр лицо и подслеповато всмотрелся в экран. Очередной каплей в списке трёх адских дней стало заявление на увольнение от Пенелопы. С Пудинг вообще как-то неудобно вышло. Ему нужно было извиниться перед девчонкой за своё отвратительное поведение. Вот только они так больше и не увиделись. Когда Санджи вышел из своего непредвиденного «отпуска», медсестры в отделении уже не было. Виола тогда сказала, что её подопечная ушла на внезапный больничный, а вчера та же Виола принесла ему заявление от Пенелопы. Со всей этой запарой Блэклэг практически поселился в больнице и уже третий день проминал задом (и всеми остальными частями диван у себя в кабинете). — Что-то ничего не вижу, — Блэклэг откинулся на спинку стула и, подняв с носа очки на макушку, устало размял ноющую шею. Его шейно-воротниковый явно не благодарил за сон на неудобном диване. Перона тоже уткнулась практически носом в экран. — Ну он вполне может быть ишемическим. Блэклэг фыркнул и закинул руки за голову. Сейчас они со Спектер пытались найти очаг инсульта в мозгу их постоянника, но тот почему-то усиленно не находился. — Классно мы врачи придумали, да? Если не знаешь причину болезни, припиши к ней слово ишемическая, — хирург хмыкнул и нажал несколько кнопок на компьютере. — Мистер Гэри, Вы там не устали? Голубые глаза глянули на большой на аппарат МРТ, из недр которого торчали только худые ноги Теодора. — Нет, — слабо донеслось из микрофона. — Ну вот и славно, я Вам ещё пару вопросов задам. На экране появился чужой мозг в разрезе, вспыхивающий разноцветными пятнами. — Ты зачем на функционал переключил? — непонимающе моргнула Перона. Санджи повернул экран к себе. — Ну ты ж у нас невролог. Должна знать, что в первые дни можно и не увидеть очаг, а вот если сейчас какой-нибудь участок будет тормозить, мы хотя бы приблизительно узнаем место некроза. Перона уважительно хмыкнула и придвинулась к Блэклэгу. — Так, — Санджи придвинул микрофон. — Назовите своё имя и дату рождения. — Теодор Гэри, двенадцатое апреля тысяча девятьсот восемьдесят пятого года. — Височная и лобная в норме, — Санджи сделал пометку в истории. — Теперь пальцем проведите по стенке аппарата и осмотритесь, только старайтесь не двигать головой. — Вся сенсорика тоже в порядке, — шепнула Перона, рассматривая мигающие участки. — Хм... ладно... Тогда последнее, — длинный палец снова нажал на кнопку микрофона. — мистер Гэри, сейчас у Вас что-то болит? В динамике хрипло выдохнули. — Голова... Очень сильно болит голова. Спектер вздохнула и отвела взгляд от монитора. — В общем, сделаем МРТ позже, Санджи, его мозг по функционалу полностью нормальный. Вот только хирург был с ней не согласен. Он с отвисшей челюстью смотрел в компьютер и не мог поверить тому, что совершенно точно видел собственными глазами. — Мистер Гэри, когда впервые появились ваши симптомы? Я про изначальные, когда вы впервые обратились к нам, — Блэклэг наклонился к микрофону, но глаз с мигающих огней не сводил. — Три года назад, весной. Я потерял сознание в магазине, — донёсся слегка искажённый помехами голос пациента. — И потом такое постоянно было... — Санджи, ты чего? — немного взволнованно спросила Перона, напрягшись от внезапной перемены настроения коллеги. Блэклэг отключил микрофон и с какой-то необъяснимой злостью ткнул в горящую зелёным точку в мозге Теодора. — Это что? Перона устало выдохнула и закатила глаза. — Префронтальная зона, доктор Блэклэг, ну и что? Санджи с видом старого занудного профессора прищурился на Спектер. — А за что она отвечает? — Я как на экзамене, — хмыкнула Перона. — Высшие функции: планирование, самоконтроль, принятие решений, мораль, воображение, социальное поведение... В общем, мышление... Блэклэг продолжал безотрывно смотреть на Перону, ожидая пока до неё дойдёт. И до неё всё-таки дошло. Спектер моргнула и уставилась в монитор. — Стоп. Префронталка практически не участвует в восприятии боли и долговременной памяти, — тонкий палец с длинным ярко-фиолетовым ногтем провёл по неподсвеченным участкам. — А теменная не светится. Сейчас у него нет боли... Чёрные глаза неверяще глянули поверх компьютера на аппарат МРТ. — Он о ней... воображает. — Санджи, мы можем попасть ногами в жир, — Перона нервно ходила по кабинету Блэклэга из угла в угол, пока хозяин помещения что-то активно искал в медицинской базе. — С чего это? Спектер почти на ходу рухнула в кресло. — Потому что пометка «синдром Мюнхаузена» в карте это тебе не хер на заборе нарисованный. С таким его вообще никуда не примут, кроме психушки. Санджи раздражённо цокнул языком и отбросил компьютерную мышку. — Ему только туда и дорога. — А если он всё-таки болен? Кровь плохая, да и вы ему в мозгах ковырялись не просто так же, — Перона серьёзно глянула на хирурга из-под прямой чёлки. Санджи скрестил руки на груди и крепко сжал челюсти. Он очень любил врать. Про таких обычно говорят: пиздит, как дышит. И в собственном вранье Блэклэг никогда не видел ничего плохого. Но вот когда врали ему, а он это не сразу понимал, собственное эго впадало истерику уязвлённой гордости. Но, как бы Санджи ни хотелось устроить мистеру Гэри допрос с пристрастием на пару с хирургическим набором, Перона могла оказаться права. Теодор действительно мог болеть. — Тогда операция была скорее диагностическая, да и диагноз Уилсон поставил чисто по клинике и небольшому пятну на МРТ. Он мог дёрнуться. — Мог, но кровь? Блэклэг вздохнул. Да, вот с этим была загвоздка. — Может что-то наследственное или токсическое. Он где работает? — Нигде. Какая работа, он по больницам постоянно. Вообще, он опекун брата, даже не знаю, как он за ним смотрит, хотя вроде когда Гэри в больнице, за братом присматривает их тётка. Санджи снова придвинулся к клавиатуре и застучал по клавишам. — А как зовут? — Саймон Гэри, — тут же ответила Перона и хмыкнула на удивлённый взгляд Блэклэга. — Что? У него ДЦП, я его тоже однажды смотрела. И у них нет никакой наследственности по крови. Длинные пальцы запорхали над клавиатурой, набирая в базе имя. — У него ещё и артрит... — Санджи внимательно вчитывался в карту пациента-инвалида. — Ага, но кровь у него совершенно нормальная. Голубые глаза прошлись пункту назначенных Саймону лекарственных средств, и мужские губы растянулись в победной ухмылке. Теодор Гэри точно не был болен.

*

Мужчина со вздохом приоткрыл глаза и тут же попал под внимательный взгляд. — Ох, доктор Блэклэг, напугали, — Теодор с трудом приподнялся в кровати. — Вы с МРТ моим? И как там? Санджи сидел на стуле даже без папки с историей и, закинув ногу на ногу, разглядывал своего пациента. — Всё прекрасно. У Вас совершенно здоровый мозг. Мистер Гэри облегчённо выдохнул. — Это же хорошо, да? — он устало улыбнулся. — Ну что инсульт так обошёлся. — Да, это было бы хорошо, — Санджи прищурился и хмыкнул, — если бы он у Вас был. Болотного цвета глаза с удивлением уставились на врача. — У меня не было инсульта? — Теодор непонимающе моргнул. Блэклэг покачал головой. — Не было, — взгляд лазурных глаз стал холодным, как хирургическая сталь. — Как и аденомы в Вашем мозгу. Но вы действительно больны, Теодор. Мистер Гэри тяжело вздохнул, будто вся тяжесть человеческих страданий разом рухнула на плечи. — Это серьёзно? — Очень, — хмыкнул Санджи, — и лечится тяжело. — И какой диагноз? — тихо спросил Теодор готовый, казалось, ко всему. Блэклэг, наконец, взял в руки папку с историей и приготовился написать заключительный диагноз. — Симулятивное психопатологическое расстройство. Если проще, то синдром Мюнхаузена. Если ещё проще, Вы патологический симулянт, Теодор. Чем больше говорил Санджи, тем сильнее вытягивалось лицо мистера Гэри. — Вы... Ты что такое несёшь?! Я болен! Мне плохо и анализы... — Тише, Теодор. Ты болен, но твою болезнь лечу не я, — хирург поджал губы. — А твоя кровь.. Ты действительно, вероятнее всего, наделал себе проблем, ведь твои следы на плечах — это не кровоизлияния, а синяки от уколов? Ты получал метотрексат для брата с артритом, а колол себе, ведь дцпшник вряд ли что-то скажет против, правда? — Санджи чуть подался вперёд и едко прищурился. — А ты знаешь, голова лососевая, что это не витаминки, а болеть по-настоящему нихрена не круто? Ты же брату завидовал, да? Братишка-инвалид явно перетягивал всё время и внимание мамочки... — Заткнись! — мистера Гэри всего будто вывернуло судорогой. — ...а потом лёг и на твои руки, да, Тед? И никому не было дела до тебя. Обличающую речь врача прервал резкий вскрик, и мистер Гэри забился в конвульсиях, словно в эпилептическом припадке. Блэклэг закатил глаза и не спеша поднялся, доставая из кармана халата инсулиновый шприц. — Тед, в этом шприце диазепам, — спокойно проговорил Санджи и рванул вверх рукав больничной пижамы. — Если это действительно припадок, то всё будет в порядке, но если нет, твои сосуды расширятся так быстро и сильно, что у тебя действительно случится инсульт. Острие иглы практически проткнуло кожу плеча пациента, усыпанного мелкими синяками. — Не надо, — прохрипел Теодор. Приступ закончится также быстро, как начался, и Санджи, спрятав шприц с обычным физраствором в карман, присел на кровать. — Знаешь, чем опасен Мюнхаузен, Тед? Это как сказка о мальчике, который кричал: «Волки», — Блэклэг перевёл взгляд на белую стену палаты. — Вот только волки всегда рано или поздно приходят и сжирают мальчика и всю деревню. Когда тебе действительно будет нужна помощь, никто уже не поверит. Мистер Гэри лежал, отвернув голову от доктора, и молчал. Хотя это было правильно. В попытке оправдать своё враньё человек теряет последнее, даже остатки гордости. — В общем, тебя пока переведут в гематологию, и будем надеяться побочку метотрексата можно будет исправить. Ну а потом твоим единственным лечащим врачом станет психиатр... Пока ты действительно не заболеешь. Санджи поднялся с койки и пошёл к выходу. — Выздоравливай, Теодор. Блэклэг с нажимом потёр ладонью лицо и откинулся на спинку дивана, который в последние дни стал его спальным местом. Надо бы ехать домой, но... Санджи закинул небольшую таблетку в рот и запил паршивым кофе из автомата... Но дома ждала ещё не совсем восстановленная после его запоя квартира, разбитая и пока не отремонтированная машина и проблемы в личной жизни. Дома ждали тишина и одиночество, и без алкоголя они переносились тяжело даже с антидепрессантами. Дома ждал Санджи Блэклэг — разбитый и выгоревший до основания бывший солдат с ПТСР и алкоголик в завязке. И доктору Санджи Блэклэгу не хотелось с ним встречаться. — Санджи, можно? — в кабинет заглянула Виола и, не дожидаясь ответа, вошла и присела на диван рядом с начальником. — Приходил координатор по трансплантации... Чёрт... Блэклэг сильно зажмурился, а потом виновато глянул на Виолу. — Я забыл отменить заявку. — Я ему всё объяснила про нашего симулянта, — Розе усмехнулась и обняла руку врача, положив голову тому на плечо. — Но вообще он с тобой хотел поговорить. Он сказал, ты ничего не принёс ему из своих обследований, — карие глаза взволнованно посмотрели в голубые. — Санджи, ты пережил серьёзную операцию, тебе нужно проверяться. Тем более... — Виола тяжело вздохнула, — ты же знаешь, Кехана с тебя живого не слезет, он сказал, что придёт снова, пока тебя не словит. Санджи повторил тяжёлый вздох своей старшей медсестры. Про дотошность координатора по трансплантации в больнице знали все, особенно хирурги. Дофи Кехана выискивал органы с удивительной скоростью, требовал от пациентов неукоснительно соблюдать режим и проходить обследования, но хуже всех было хирургам. Из той кипы документации, которую им приходилось заполнять перед и после трансплантации, можно было собрать трёхметровое чучело координатора и сжечь на костре во славу бога бюрократии. — Нигде мне не скрыться, моя прекрасная миледи, — Санджи мягко поцеловал пальцы Виолы. Розе хмыкнула и хитро глянула на Блэклэга. — Если бы я тебя не знала, то уже поплыла бы. Говори что надо? Врач расплылся в самой обворожительной из своих улыбок и невинно моргнул небесно-голубыми глазами. — Подкинешь меня до дома? Если уж и прятаться от вездесущего координатора, то лучше это делать дома, как бы родные стены ни давили. Санджи стоял, смотрел на дверь и ловил себя на страшнейшем чувстве дежавю. Снова было утро, но теперь уже четверга, он снова стоял в коридоре (правда пока в домашних штанах, футболке и тапках), а в дверь снова стучали. Блэклэг, тихо матюкнувшись, снял один тапок и сжал в руке, уже мысленно прицеливаясь в зелёную макушку, а потом резко распахнул дверь. Тапок уже почти достиг цели, когда Санджи понял, что «цель» вообще не зелёного цвета, а скорее светло-русого. — И тебе доброго утра, Блэклэг, — высокий мужчина в дверном проёме вовремя схватил хирурга за запястье, отстранив домашнюю обувь от своей головы. Санджи удивлённо моргнул, вытаращившись на гостя. — Дофи? Ты чего тут? Координатор, не дождавшись приглашения, переступил порог квартиры хирурга. — Если гора не идёт к Магомеду, то Магомед собирает свои анкетки, историю операции и идёт к оборзевшей горе. Тем более я слышал у тебя машину угнали, заодно и подвезу... по-товарищески. Блэклэг только и мог, что ошалело хватать ртом воздух. Дофи был последним человеком, которого он ожидал увидеть утром в своей квартире. — Ну не угнали, а позаимствовали, — проговорил Санджи, наконец взяв себя в руки и опустив бедный тапок. — Но ты всё равно ещё рано. Кехана, хмыкнув, расстегнул тяжёлую дублёнку и стянул с широких плеч. — Ничего, как раз есть время заполнить документы. Угостишь кофе? Санджи усмехнулся и потопал в одном тапке на кухню. — А у меня есть выбор? Мужские губы растянулись в ухмылке. Дверь захлопнулась — Думаю нет. В тот день Санджи Блэклэг так и не появился в клинике. —