Sic transit gloria mundi

“Вперёд стремись, о воин, И смерть спокойно встреть!”

Вены плелись реками по тонким запястьям, впадая в чернильные моря, небрежно оставленные на кистях. Пальцы резвыми лентами спешили по грифу скрипки. Она протяжно выла, резво тикала и пугливо тренькала под меланхоличное настроение играющего. Шерлок обладал ужасно-туманным взглядом. Когда мысль блуждала по Бейкер-Стрит, вокруг не существовало ничего кроме него и бесконечной жизни разума.  Всё это пугало Джона. Каждый день пальцы его проходили по обжигающему металлу пуговиц чужого жилета. Кожа под ним плакала безжизненностью, превращая в золотую клетку тонкие прутья ребер. В ней увядающим цветком бились легкие, а стоны, подобно стеблю с шипами, прорывались наружу сквозь прокуренную плоть.  Холмс не был фарфоровым, не был тонким и изящным. Он был оловом, таявшим от малейшего тепла. Подобно герою сказки, он был готов сгореть от чувств, потерять себя, но прожить неизведанное. В этом был определённого рода азарт.  Уотсон был солдатом. Война не учит геройству: под свистящим свинцом нет доблести и отваги, есть только человечность. Обломки фронтовой жизни даже спустя десятилетия продолжали кочевать по его уставшему телу. Душа, как и нога, начинала ныть в холоде. Открытое окно не спасало от удушающих снов после тяжелых дел. Ему казалось, что он до сих пор воюет — с преступниками, с врагами, с недоброжелателями, — а пули беспощадным потоком наполнят тело "боевого товарища" — Холмса. Руки его слишком слабы, чтобы оттащить друга в безопасное место, они лежат вдвоём, ожидая смерти. Нет, его долг идти, спасать тех, кому еще можно помочь, но отчего-то он остается лежать там, рядом с ним. И ничего им не поможет. Все ампулы с морфием оказываются разбитыми или истраченными, он даже не может облегчить его страдания. Голубые глаза всё смотрят на него, из под тяжелых век он шепчет тихое «спасите», а может «простите» — разобрать почти невозможно. В ответ Уотсон перестает контролировать свои руки, они дрожат, не позволяя оказать первую помощь, а после и вовсе перестают слушаться. Он плачет, готовый самолично выстрелить ему в сердце, лишь бы прекратить агонию. Только тогда доктор просыпается в пустой спальне, обуздав свои неловкие руки (в частности ту, что немела от перенапряжения, вызванного ранением плеча).  В мирное время каждый из них продолжал свою войну. Каждую ночь Холмс, подобно полководцу, рисовал стратегию, пускал шприцом по венам воинскую доблесть, запускал кавалерию страха и безумства, и сам же погибал под этой эгидой золотых копыт. А Уотсон с заходом солнца продолжал задыхаться в безвыходности, вытаскивая его с поля боя.