О том, что важно

      Дилан заметил, что в настоящем Хэнфорте ночи холоднее. Ледяной ветер резко ударяется ему в спину, прогоняя с автобусной остановки, и он ёжится, невольно вспоминая щадящий островной климат. Там зима совершенно другая: температура едва ли опускалась ниже нуля, снег недолго держался на земле, если вообще выпадал. Здесь Дилан сильнее закутывается в чёрное пальто, обходит заледенелые участки тротуара и глубокие сугробы. Пытается вспомнить, был ли на острове хоть один суровый январский день, но не может. И вообще сомневается, застал ли он хотя бы одну зиму там.       Вскоре вырисовывается очертание блогер-хауса. Все окна — тёмные квадратики, только гирлянда над входной дверью горит. Он написал Лололошке около часа назад, и тот уже наворачивал круги перед домом. Дилан замедляется, невольно застывает у забора и разглядывает кучу следов, остающихся от лололошкиных летних кед на снегу. Почему он вообще до сих пор бегает в кедах? Как не простудился? Даже Дилана потряхивает. Жёсткое комбо — холод и нервы; они в одной лодке, но Ло совсем не дрожит, кажется. Мотается туда-сюда-туда-сюда, останавливается у нетронутого блестящего сугроба, покачивается на носочках пару секунд и снова возвращается к кругу. Наверное, греется так — движение разгоняет кровь по телу. У Дилана с этим проще: тут отрегулировать, там перенастроить — и вот он сам себе грелка. Но он стоически терпит мороз. Лололошка же столько мучался, чтобы найти ему тело, вернуть ему возможность чувствовать, разве будет справедливо все эти чувства отключать?       В конце концов Лололошка замечает его и машет рукой. Дилан отмирает.       — Привет, — он подходит, оценивающе смотрит на растегнутую куртку Лололошки и тянется застегнуть. — Ты извини, что так поздно. Я тебя разбудил?       Лололошка мотает головой:       — Я всё равно не мог заснуть. А ты… — заминается, засовывая руки в карманы, — Что-то случилось?       Дилан задумчиво хмыкает: типа того, да. Случилось. Давно уже случилось, просто он всё время откладывал это «что-то» на самое дно своего личного хламовника. Оно так давно зародилось, наверное, ещё до их переезда в блогер-хаус, в Гнездо, в Иллию; Дилан таскает эти мысли с собой так безбожно долго, что они должны были уже потеряться, выпасть где-то по дороге, как всё то, что он оставил в общежитии и никогда не вернёт. Но потом они убедили Линду провести сеанс, Лололошка нашёл свою загадочную маску, обрёл надежду вернуться домой — в свою реальность, там же дом, — и мысли выползли наружу, словно Дилан специально не хоронил их шесть метров под землёй. И ощущение неизбежного конца не оставляло его с момента, как он взял с Лололошки обещание успеть попрощаться.       Он ведь знал, что рано или поздно Ло уйдёт. Раньше всех узнал, раньше Ричарда, раньше Солуса. В виртуальности у него было уйма времени подумать об этом, понять и принять. Дилан думал, что уже смирился. Но сидя в пустой квартире Солуса после всего произошедшего за вечер, понял, что нет. Не смирился и не принял, просто делает вид, чтобы друга не расстраивать. Чтобы не показывать, какой он на самом деле эгоист. Он ведь правда хочет Лололошке счастья. Честно. Но почему он обязательно должен с ним расстаться? Почему?       Дилан плюхается на заснеженное крыльцо и ждёт, пока Лололошка плюхнется рядом. Но Лололошка садится аккуратно и напряжённо — поймал настроение. Отсчёт пошёл, бомба тикает в такт новеньким часам на его руке; Ло смотрит на него выжидающе, а Дилан не может из себя ни слова выдавить. Он ведь и сам не знает толком, зачем пришёл.       Вот он спешно бросает Ло у подъезда Линды, пряча слезящиеся глаза, вот он сидит на полу и тоскливо пялит в стену, как будто она внезапно откроет ему все секреты мироздания, а вот его пальцы сами набирают «можно я приеду?» в чат. Это глупо, но Лололошка отвечает незамедлительно, соглашается.       Вот Дилан приехал. Зачем? Наверное, просто побыть рядом, пока время есть. Есть же? Лололошка не собирается сейчас перед ним в воздухе растворяться? Дилан на всякий случай косится в его сторону. Всё ещё тут. Но скоро уже не будет. Сколько у них времени, несколько дней? Часов? Минут?       Иногда Дилан пытался представить, каким будет мир после его ухода. Получалось что-то пустое, серое, безликое какое-то — никаких тебе побегов, погонь, угроз для жизни. Сердце не качает кровь на чистом адреналине, внутренности не стягивает от волнений, ничего яркого и живого. Наверное, будет как до заселения Ло в общагу, спокойно и размеренно; сейчас те деньки казались смутным непримечательным пятном. Технически, Дилан помнил свою жизнь до Лололошки — но что из этого действительно было реальным воспоминанием, а что прописанным сценарием и кодом? Какие события взаправду происходили в его жизни до всего этого? Была ли у него вообще жизнь до него?       Они знакомы полгода всего, но Ло уже стал его рутиной. Дилан просыпается с мыслью о том, чтобы написать ему, в течение дня проверяет, как он, засыпает, перебирая идеи, как ему помочь. Когда он уйдёт, на что будут похожи его будни? О ком он будет переживать? Наличие Лололошки в его жизни стало таким же естественным, как восход солнца по утрам. Иронично, но Дилан вполне себе может представить, что будет, если солнце вдруг исчезнет. Он очень даже сможет жить без солнца. А без Ло?       Он вообще сможет без него? Быть.       — Что будешь делать, когда вернёшься? Ну… Туда? — бросает буднично, как бы между делом, чтобы разбавить тишину.       И на самом деле, ответ ему вообще не интересен. Потому что он не это хотел спросить, не о том сказать и вообще не так. Это же совсем не важно. А что важно? Что важно-то, блять?       Лололошка пожимает плечами и бубнит что-то неразборчивое. Что «не знает», что «не думал», что «времени как-то не было». Дилан кусает губы и задумчиво теребит рукав пальто. Ло, наверное, тоже отвечать не интересно. Они оба в курсе, что Дилан хочет поговорить о другом — и оба терпеливо ждут, когда уже прорвёт плотину. Но он держится. Ради чего? Раньше они были недостаточно близки, чтобы трещать по душам, после побега всё не было подходящего момента, сейчас… Сейчас его главный козырь: Ло будет легче уходить, если держать лицо и не просить его остаться. Короче, сплошные оправдания.       А Дилан ведь очень хочет, чтобы Ло остался. Чтобы не бросал их с Ричардом одних, после всего, что они пережили, после того, как крепко подружились. Хочет поблагодарить за то, что Лололошка появился в его жизни и вытащил из островной клетки, хочет сказать, что ценит его больше всех на свете, и извиниться за времена, когда вёл себя как мудак, и за то, что каждый их поход на фудкорт постоянно прерывал какой-то трэш. Но он всегда от этих тем отмахивался — не будем о грустном, тыры-пыры. Будет ещё возможность нюни распустить. И вообще, личное — не публичное.       Дилан чувствует, как Лололошка мягко врезается в его плечо своим собственным, и это немного отрезвляет. Он вдыхает носом морозный воздух, с каким-то удовольствием отмечает, что совсем замёрз, и что человеческое тепло под боком пока что никуда не девается.       Хочется одним предложением вывалить всё важное, прямо, резко, как пластырь отодрать. Обычно у Дилана с этим проблем нет, но в теме чувств он знатно проседает. К моменту, пока он обдумает, распихает всё по папкам, проголосует — процентов двадцать «за» довериться, остальные стабильно «против», — все его переживания сдуваются до чего-то дурацкого и совершенно не стоящего обсуждения. Он их откладывает — не горит и хер с ним. Значит, пока не к месту. Значит, пока неважно. А когда всё-таки важно, уже и не понятно, как начать. Да и с чего?       Ло, слушай, я тебе удачи пожелать хотел. Ну, в путешествии. Вдруг не успею, решил заранее.       Или:       Ло, я вот всё думаю. Зачем тебе уходить? Тебе же с нами хорошо. Оставайся, а?       Или:       Ло, я без тебя пропаду. Ты ещё никуда не уходишь, а я уже скучаю. Не бросай нас, пожалуйста.       И всё не то.       Ветер всё больше бесится, воет. Срывает с неба снежинки, они приземляются Дилану на ладони и незамедлительно тают. Маленькие, изящные и все уникальные. Плавно спускаются по воздуху, кружат у земли и тут же теряются в снегу, под ботинками; на штанинах в напоминание остаются только капли — такой вот конец и без того мимолётного существования. Дилан нервно растирает их в ладонях, лишнее стряхивает. Думает, что у Ло со снежинками есть что-то общее. Он тоже уникальный. Тоже мимолётный. Подарил ему самые потрясные моменты в жизни, а теперь сваливает. Навсегда. Типа, с концами.       И от этого сердце сжимает, мерзко так, болезненно. Оно кричит — финита ля комедия, и Дилана некрасиво, но пока контролируемо начинает размазывать по крыльцу.       — Знаешь, было бы лучше, будь ты придурком… — вырывается, такое неуверенное и жалкое. Выдаёт Дилана с потрохами, уязвляет по полной, он тушуется, смотрит куда-то в темноту, — Блин, Ло, лучше бы ты нам не помогал, правда, лучше бы кинул при первой же возможности, как Шэрон… Было бы легче… — Отпустить. Дал бы причину возненавидеть — тогда бы отпустить было проще. Проще ведь? Дилан выдавливает кривую ухмылку, хихикает, но ему вообще не весело. Поднимает взгляд на Ло, ищет в его лице что-то похожее на обиду или осуждение. Находит только тревогу. И понимание. Тут же стыдливо отворачивается. — Я не… Прости, Ло. Я просто… Прости.       — Всё нормально, — Ло успокаивает, его рука ложится на спину Дилана и гладит. Дилан вообще не согласен. Вот зачем ты такой, а, Ло?       — Да ничё не нормально. Ты ещё даже не ушёл, а меня уже разносит — где тут «нормально»? — он фыркает и осторожно двигается ближе к другу. Между ними и так были несчастные сантиметры — а теперь он лишил себя возможности сбежать, завалившись Лололошке на плечо. Переиграл мозг. Деваться некуда, остаётся только говорить, — Если… Когда ты уйдешь… мне кажется, нормально уже никогда не будет.       Лололошка молчит. Ну да, что тут скажешь. Сорян, Дилан, что хочу вернуться домой, что хочу увидеть родных, друзей, прости, Дилан, что меня вообще-то люди ждут. Я кстати здесь не должен был оказаться изначально, ты знал? Сюрприз. Следи за новостями, газеты читай, это полезно. Поэтому Дилан уточняет:       — Я тебя не пытаюсь пристыдить, если что, или разжалобить, просто… Ты мой лучший друг, знаешь? Мы с Ричи тебя очень ценим и… — Что «и»? И, и, и многозначительная пауза. Ценим и любим. Любим — вполне себе закономерный конец предложения, тем более правда. Только не выговаривается, ни чётко, ни сквозь зубы, ни даже в голове. Словно скажет, и Лололошку нечем будет больше удержать — пропадёт в ту же секунду, оставит только эфемерное тепло и много-много следов, но и их со временем присыпет снег. — Мне страшно, наверное. Думать о том, что тебя не будет рядом. Что я к тебе ни прийти не смогу, ни написать, ни узнать, что с тобой… Где ты, как ты…       Он затихает на некомфортно грустной ноте. В горле зудит от желания резко сменить тему, обрубить всю эту тоскливую тягомотину на корню, но он борется, затыкается и ждёт… Чего-нибудь. Может, вердикта. Сейчас Лололошка сообразит что-нибудь воодушевляющее, поддержит, мол, да забей ты, Дилан, выкрутимся обязательно, придумаю я способ вас навещать. И волшебным образом окажется, что переживания Дилана совсем неоправданны, и приговор его — виновен, потому что надумал себе всякой фигни, всё усложнил, страдает тут зря, и на самом деле всё у них будет хорошо.       Но Ло молчит тяжело и немного напрягается. Дилан тоже напрягается, мельком изучая его лицо. И в том, как Лололошка поджимает губы, ничего хорошего не видит.       Лололошка не говорит простенького, но надёжного «всё будет хорошо». И никаких воодушевляющих речей из кармана не вываливает, хотя Дилану всегда казалось, что их там — нескончаемый запас, на каждого человека в Хэнфорте хватит. Ло никогда с ответом не мешкался, у него всё будто было заготовлено наперёд. И каждый раз попадал в яблочко — правильно сказал, правильно сделал, правильно поступил. А сейчас, выходит, Дилан попал. Задел что-то печальное, задавленное, насильно скованное. И Ло словно впервые по-настоящему задумался.       Ло шепчет:       — Прости.       Дилан не понимает.       — За что?       — За то, что уйду вот так. Мне ведь не всё равно, я тоже… не хочу оставлять вас. Я просто должен. — он усмехается, горько. Звучит и выглядит совсем грустно. — Кажется, так всегда было.       Снежинок становится больше: они, подгоняемые ветром, летят в лицо и вихрями танцуют над землёй. Дилан щурится, немного ёрзает и льнёт ближе. Почти порывается обнять. Почти. Сдерживается, сжимает пальцы, хотя уже давно можно и вроде бы спали запреты, которые он сам себе когда-то зачем-то придумал. Ло продолжает:       — Знаешь, мы когда в Гнезде жили, меня Ричард спросил, хочу ли я вообще возвращаться. Я тогда даже не подумал над ответом, сказал… Ну, то, что знал. Что меня друзья ищут, волнуются где-то там. А я их ещё даже не помнил… — он цепляет пальцами краешек куртки рядом с замком, задумчиво сминает, крутит вверх-вниз. Она у него лёгкая такая, совсем не для зимы. У них с Ричи так и не вышло уговорить его купить новую, а сейчас уже нет смысла. — Я это к чему… Я так ни разу и не подумал над этим всерьёз. У меня была цель, и я просто её преследовал. Но со временем я… начал сомневаться? Конечно, я хочу снова встретиться с Окетрой, Джодахом и остальными, но… Не знаю. Вы, ребята, стали моим новым домом, — Ло пожимает плечами, будто его слова Дилана по сердцу только что не резанули. Дом. Дом — не там. Здесь. — Давно ещё. И… Я тоже боюсь, получается. Что не смогу быть рядом.       Дилан замечает, что Лололошка тихо шмыгает носом и больше на него не смотрит, прячется. Что-то не так. Что не так? Стыдно, плачет, чувствует себя дураком? Или всё сразу? Или вообще ничего.       — До меня только сейчас дошло, я ведь пропущу всё, что у вас случится. Как Ричард станет супер-популярным, как пройдёт принятие автоматонов в обществе, как… как Глен пригласит всех на игру своей команды, — его голос не дрожит, держится ровно, но очень напряжённо. Как натянутая резинка. Ещё чуть-чуть и треснет, больно врезавшись по пальцам, — И Персик. Господи, я же не смогу его забрать! Ричи на меня жаловаться будет, а я… даже не услышу… Чёрт. Мне казалось, если вспомню их, уходить будет легче, но… Вообще не легче. Я не готов вас потерять.       И возвращается молчание. Мир застывает, подмерзает в углах, замедляется время. Дилан внезапно видит Ло совершенно иначе: в голове что-то щёлкает, поднимает завесу жалости к себе и даёт в полной мере рассмотреть, что у Ло в башке происходит. Ему тоже страшно, оказывается. Он ими тоже дорожит. Он тоже хочет быть рядом, принимать участие в их жизнях. И это вообще не удивительная информация, Дилан вроде как всё это знает, но знать и понимать — разные вещи. Внезапно он чувствует себя тупо. Руки чешутся прижать Лололошку к себе и самому выдумать что-нибудь эдакое, типа, всё будет топчик, мы с Солусом про связь с тобой порешаем, не переживай. Вообще об этом не думай. У тебя скоро встреча с друзьями, ну чего ты?       Ничего из этого он не говорит. Проходит всего пара секунд — раз, два — и Ло быстро промаргивается, натягивает базовую улыбочку и опережает его:       — Но ты не волнуйся, я что-нибудь придумаю. Не знаю, что, но… Заставлю Джона изобрести какой-нибудь межпространственный Пейджер, будем как интернет-друзья. Может, портал сделаем, очень продвинутый. Всё будет хорошо.       Момент прошёл, и вот Ло притворяется. Храбрится перед ним, сам не верит в то, что говорит, но держится, чтобы Дилан не волновался. Дилан отрывается от его плеча, чувствует ком в горле, но кивает:       — Всё будет хорошо.       И мягко обхватывает его руками. Ло совсем не сопротивляется; меняются позиции, сближаются тела, конечности. В обнимку грустить теплее, особенно на колючем морозе.       — Я тебе буду видео записывать, хочешь? Влоги. Чтобы ты ничего не пропустил, — Дилан прижимает его близко-близко, к сердцу, и устраивает подбородок на его макушке. — Будешь смотреть, когда Харрис проведёт вам межпространственный интернет.       — Хочу, — соглашается Ло и тычется холодным носом куда-то в шею. Дилан вздрагивает и грустно улыбается. Ну как он без него будет? Без этого дурачка. Самого-самого лучшего.       — Договорились тогда.       Он будет скучать. По Лололошке, по их приключениям, по прогулкам и разговорам. По его смелости, яркости и безрассудству. По возможности потрепать его волосы, обнять, почувствовать прикосновения; по возможности быть рядом, видеть его, знать, что он жив.       Дилан признаётся:       — Я буду очень сильно по тебе скучать.       Лололошка шепчет:       — Я тоже.       Ветер пророчит метель, снегопад усиливается. По щекам стекают капли, падают и путаются в чужих кудряшках. Дилан притворяется, что это растаявшие снежинки.

***

      Персик вертится под ногами, с любопытством виляет хвостом и пытается закинуть передние лапы на стол, вынюхать, что там такого интересного намечается. Дилан смеётся, ставит камеру на импровизированный штатив — стопка каких-то книжек из коллекции Солуса, ласково отпихивает мордочку пса со стола и подкатывает игровое кресло. Теперь Персик норовит забраться к нему на колени, но Дилан не сдаётся, чешет его за ушком и снова спихивает. Поправляет чёлку, камеру — запись начинается.       — Привет, — здоровается, смотрит прямо в объектив и почему-то чувствует наплывающую нежность, — Как ты там? У нас всё нормально. Скучновато без тебя, конечно, но в общем неплохо, — он хмыкает, переводит взгляд куда-то в окно. Небо ясное, голубое такое. Прямо как в тот день, когда Ло исчез. Иногда у него перед глазами до сих пор маячат оставшиеся после него искры. — Ты извини, что я ничего не записывал, знаю, что обещал. С твоего ухода прошло… М-м, чуть больше месяца. Мы немного заняты были. Ну знаешь, горевали и всё такое, — Дилан хихикает и подпирает щёку ладонью, — Да и сейчас… Нам тебя ужасно не хватает, чувак.       Персик под столом подаёт голос и игриво цепляется зубами за его штанину. Дилан фыркает.       — Вон, слышал? Персик согласен. Мы с Ричи первое время ухаживали за ним по очереди, но у него сейчас завал с видосами — Риарден требует. А так бы я у него штатив одолжил, да и с собой записывать позвал… Ну так вот, пока что я Персика насовсем взял. Он совсем вырос уже, большой мальчик и… Тяжёлый, — Дилан затаскивает его на руки с тихим кряхтением. Персик, преисполнившись энтузиазмом от внезапной победы над силой воли Дилана, принимается счастливо вылизывать ему лицо и руки. — Персик, блин! Ну-ну, всё, спокойно. Знаешь, Ло, а я ведь никогда особо не был собачником. Но Персик — чудо, правда. Не знаю, где ты таких животных находишь, что они неизбежно становятся всеобщими любимчиками. Прям как ты. Он вообще очень сильно тебя напоминает. Такой же активный, неугомонный…       Персик снова гавкает, тычется мокрым носом в его ладони, наслаждается почухиваниями. Дилан грустнеет, совсем чуть-чуть.       — Я всё ещё у Солуса живу, кстати. Он мне недавно разрешил потусить на «Схождении»… Ну как разрешил. Я его уломал, короче. Подумал просто, вдруг в руинах тебя смогу увидеть. Как Джон тогда появлялся, помнишь? Вдруг и у тебя получилось бы что-то с этой… Астральной проекцией, или как её там? В общем, иногда спускаюсь туда, сижу, жду. Потом Солус возвращается, готовит всякие вкусности, и как-то так день заканчивается. Да, не очень интересно, но что поделать.       Делается пауза, Дилан откидывается на спинку кресла, думает. Что ещё рассказать? Не слишком много он вываливает для первого раза? Он мельком оглядывает камеру и усмехается: ну да, если бы он правда с Ло говорил, то может и много. А так можно и пораспинаться.       — У Солуса вообще сейчас дел стало намного больше, он же глава очень успешной компании. С автоматонами всё идёт гладко, я уже говорил, но твоё выступление очень помогло. Люди начинают относиться к нам с уважением, как к равным; большинство, конечно, всё ещё насторожены, но стараются по крайней мере соблюдать нейтралитет. Что ещё…       Дилан прикрывает глаза, сосредотачивается на мягкой шерсти под пальцами. Представляет, что Лололошка сидит где-то на кровати и внимательно слушает. Болтает ногами, смотрит своими невозможными тёмными глазами так, как только он один умеет. В груди приятно теплеет.       — Продолжаются митинги в поддержку наших прав… На одном из них, кстати, тако-ое произошло! Не перестрелка с мафией, но тебе понравится...       В общем, Тим с Клео…