А костры устали жечь театры

В своих мечтаниях Хёнджин отталкивался от того, что видел. А видел он результат, построенный на боли. Голодовки, тренировки, бессонные ночи. Если ко всему этому прибавить ощущение собственной ничтожности и благодарность за предоставленную возможность, то получалась картинка, которой Чан благоволил.  Хёнджин понял это давно. Тем вечером они остались вдвоём: Кристофер и он. Ночная тренировка. Хёнджин пришёл после школы. Чан проснулся часа четыре назад. Хёнджин забыл съесть завтрак, не успел на обед, а ужин – после тренировки, потому что Крис сказал, что так будет лучше. Чан поел как проснулся. Он гонял Хёнджина до шести утра, властно повторяя: – Ещё раз. Под конец австралиец даже перестал отмечать ошибки, осталось только холодное жёсткое: "Repeate". Хёнджин кусал губы, чтобы не заплакать от бессилия, но послушно повторял раз за разом. И когда рассветные лучи проникли в тренировочный зал и ласково погладили мальчика по щеке, Чан подошел, надавил на плечи, заставив опуститься на колени, встал сзади и взял Хёнджина за подбородок, направив его взгляд в зеркало. – Смотри, – Хёнджин видел в зеркале несчастного, усталого, потерявшего свой путь мальчишку. А Чан видел то, что полюбят другие: блестящие живые глаза, худые плечи, тонкую талию и дрожащие мышцы. Он знал, что Хёнджин будет хорошим вижуалом их будущего пути – через тернии к звёздам. Совершенная практика делает совершенным. – Это то, что от тебя требуется, – Чан провёл большим пальцем по линии подбородка Джинни, заставляя откинуть голову назад, – боль – это твоя сила, Хёнджин. Он отпустил. Хёнджин поднял взгляд на австралийца. Он смотрел снизу вверх, и Чан знал, что парень ему поверил. Он усмехнулся. Хёнджин облизнул пересохшие губы и хрипло спросил: – Ещё раз? – Достаточно на сегодня. Поешь перед школой, – Чан потрепал Джинни по волосам. И довольно улыбнулся. Хёнджин хорошо это запомнил. Он легко принял эту философию и отчаянно старался показывать то, чему научил его лидер. Но он не мог жить в боли постоянно. И его светом стал Феликс, который всегда ему улыбался, всегда поддерживал, всегда был рад поговорить и никогда не делал ему больно. Ни словами, ни действиями. Даже не хотел. Он всегда улыбался: после бессонных ночей, бесконечных тренировок, критики Криса. Всегда. И никогда не срывался на нём. Хёнджин не знал, как он справляется с агрессией, но то, что Феликс никогда не направлял негатив на него лично, приманивало. Он чувствовал себя мотыльком, летящим на пламя. Вспоминал слова лидера, делал вид, что быть мотыльком – тоже больно и спокойно разрешал себе продолжать испытывать радость в объятиях их солнышка.  Иногда Хёнджину казалось, что Феликс – это единственное по-настоящему хорошее, что есть в его жизни. Потому что стэй там – за стенкой виртуальности, а Феликс тут, его можно потрогать, угостить шоколадкой и почувствовать его руки на себе. Хёнджин, правда, особо не трогал и сам не лез. Опасался. Сценариев и тех объятий, что Феликс сам ему дарил было вполне достаточно.  А потом Ёнбоки показали на Чанбина и сказали, что тот нуждается в его заботе. Хёнджину было обидно, он ведь тоже нуждается. Ничуть не меньше. Но солнышко прислушивался к старшим и потому перевёл взгляд на Бинни. Не то чтобы он забывал о Джинни, просто приоритеты слегка поменялись.  Хёнджин обиделся и полез к Минхо. Это было весело. Играть в кошки-мышки. Но Феликса не замещало никак. Было одиноко и больно. Иногда от этой боли хотелось вскрыться. Иногда Хёнджину было стыдно испытывать одиночество, потому что они – семья. Иногда Хёнджин думал, что пора что-то менять. И в один из таких дней их добрый менеджер повёл их в клуб. Хёнджину было интересно: "Ух ты, девочки", и в какой–то момент он потерял Феликса из виду. Почему-то резко стало обидно. Поиски солнышка не увенчались успехом, и в тот момент, когда Джинни уже был готов устроить истерику хёнам, менеджер отписался в чат, что к Ликси надо приехать: “а то он один не справляется". Хёнджин мгновенно вызвался добровольцем. А когда приехал: Феликс в слезах, менеджер пытается напоить его чаем и успокоить. Хёнджин ничего не понял, поэтому просто обнял. Настолько крепко, насколько мог. Феликс, вроде бы, затих. Когда Хёнджин открыл глаза, в комнате они остались вдвоём. – Как ты? – лёгкое поглаживание по волосам, хотя Хёнджин понятия не имел, можно ли ему так делать. Феликс поднял на него зарёванный взгляд. Опухший красный нос, не менее красные глаза, не выдержавший слёз поплывший тональник, кое–где открывающий веснушки, милые щёчки. Хёнджин понял, что ненавидит, когда Феликс плачет и сделает всё, чтобы этого не повторилось. Чтобы больше никогда не видеть этот отчаянный, полный боли взгляд. Чтобы не видеть как его солнышко угасает. Он прижал Феликса к своей груди: одна рука на затылке, вторая на лопатках. – Что бы тебя ни испугало, я тебя защищу, – ласковый шёпот на ушко. Мягкие поглаживания. – Это же глупо, – Феликс, наконец, обнял его в ответ. – Вовсе нет, – уверенно, но мягко. – Прости... – Хёнджин удивился. За что он извиняется? – Тебе не за что извиняться, – если бы Хёнджин мог прижать крепче, он бы прижал, но Джинни искренне боялся что-то ему сломать. – Я просто... это как измена, и я просто не смог, а потом оно как-то, я не знаю, – сбивчиво, спутанно, но суть Хёнджин уловил. Значит секс с девушками – измена? А с мальчиками? А если я? – К стэй? – осторожный поцелуй в макушку. Феликс схватился за эту мысль как за соломинку, хотя совершенно о них забыл. Он быстро закивал и уткнулся носом в грудь Хёнджина. – Можешь полежать со мной? – жалобно. – Конечно, котёнок, – ещё один поцелуй в макушку. Он пролежал с Ликсом до утра. Тот уснул минут через пять после того, как перестал плакать, а Джинни не сомкнул глаз до будильника. Охранял сон, обнимал и наслаждался. А когда Феликс открыл ещё красные глаза, потянулся и улыбнулся ему, Хёнджин чётко понял, что больше к девочкам не пойдёт. Но потребность выпустить пар никто не отменял. Чан любил напоминать ему о том, что боль работает: показывал статистику с red lights, его фанкамы и рейтинг популярности в различных странах. На последнее Джинни было плевать, уж лучше бы первые строчки занимал Ликс или Йенни. Да кто угодно, он уже устал. Джинни честно говорил об этом, а лучший лидер советовал секс и давал адреса клубов, в которые Хёнджин упорно не ходил. Зато Минхо был тут, совсем рядышком. Первый раз вышел спонтанным – вместо салфеток его рот закрыли поцелуем, а вместо смазки была слюна. Им обоим не понравилось, но следующий раз случился. Так же спонтанно и неожиданно. Хёнджин помнил их секс отрывками: боль, потому что Минхо в порыве не парился над его растяжкой; искорки, когда он задевал его простату, мощный оргазм, когда хён в настроении его потрогать, а ещё "не смей до меня дотрагиваться, дрянь", "руки наверх", "глотай", "заглатывай до конца, сука". Следующую за этим заботу Хёнджин помнил гораздо лучше, Минхо буквально носил его на руках. Умывал, гладил и обнимал его, пока тот не уснёт. Иногда даже шептал какие–то нежности. Хёнджин сначала думал, что это Минхо нравится доминировать, а последующая нежность – его награда, но быстро понял, что сам же провоцирует хищника. А Минхо, настоящий Минхо, предпочёл бы мягкий, обычный секс. И не с ним.  Это легко читалось: тихий и грустный взгляд, который Минхо даже не пытается спрятать за просмотром очередного романтического аниме всей семьёй. Руки, которые крепко сжимают чужое плечо во время их дефиле до аэропорта. Чипсы, которые Минхо терпеть не может, но почему-то держит у себя в комнате. Куртка, которая поселилась на дне его рюкзака, «потому что младшие вечно не угадывают с погодой». Фотографии котов, которые вечно не доходят до Хёнджина, но часто мелькают в его галерее (кому-то же он их отсылает?). Объятия, после которых он улыбается. Хёнджин замечает. Хан - нет. Это разрывает. Он не говорил об этому никому, потому что думал, что отчаянно в этом нуждался. Чан хвалил его только на тех выступлениях, за день до которых Минхо вдалбывал его в кровать, и Хёнджин быстро связал одно с другим. Он попросту не мог без этого. Стал зависим. Он старался держаться так, чтобы ни у кого не возникло лишних вопросов. Думал, что справится и перестанет заставлять Минхо быть тем, кем он не является. Вернётся к изначальным источникам боли: тренировки, диеты, хейт. Но этого перестало хватать. Хёнджину казалось, что он может лучше, больше, мощнее. И недосыпа, чувства голода и собственной неполноценности недостаточно. Для красивой картинки в этот рецепт нужно добавить чувство вины. Хёнджин знал, что ему стыдно не перед Минхо, а перед Феликсом. За измены, за то, что заставляет Минхо быть жестоким. Но ничего не мог с собой поделать: результат был на первом месте в списке его приоритетов. А Чан говорил, что он хорош, чтоб продолжал в том же духе, что он всё делает правильно. И Хёнджин верил. Кому ещё верить, если не лучшему лидеру?  Но Хёнджин также знал, что жить в боли не вариант. Он представлял её бесконечным чёрным пламенем, окружающим его суть. Вытянешь руку - обожжёшься. Шагнёшь за спасательный круг - сгоришь. Надо аккуратно, потому что его смерть точно не пойдёт на пользу группе. Даже если просто духовная. Но иногда кто-то его грубо толкал и заставлял упасть за пределы контура, и тогда тьма хорошенько облизывала его. Чаще всего это был Феликс, который ласково улыбался не ему: – Чанбин-хён, спасибо за вчерашний вечер, – Феликс приветливо улыбается Чанбину, касается его плеча, и Хёнджин не выдерживает. Он и так не мог найти себе места весь день. Его все ругали: тут коснулся лица и мейк потёр, тут зацепился за крючок и порвал костюм, там слишком медленно двигался. Эта мелкая постоянная критика распаляла темноту. Хёнджин буквально чувствовал, как её чёрное пламя жалит его запястья, прорываясь сквозь очерченный контур. Ещё и Феликс. Надо было взять всё это под контроль. Времени же у них достаточно? – Хён, – он сел на подлокотник дивана, где разлёгся Минхо. Тот расслабленно играл в какую-то игру на телефоне.  – М-м? – Минхо не хотел отвлекаться и даже взгляда не перевёл. – Не хочешь выпустить пар? – Хёнджин потянулся к телефону старшего, и когда тот поднял на него взгляд, толкнулся языком за щёку. – Хёнджин, у нас сегодня выступление, на нём и спустишь, не мешай, – Минхо активно лавировал телефоном, защищая его от лап их любимого вижуала и пытался не проиграть. – М-м, после ты опять полезешь к Хану, он опять испугается твоей сексуальной энергии и убежит. Плакать будет, – Хёнджин играл в кошки-мышки с телефоном Минхо, активно мешая доигрывать, тыкая в рандомные места на экране. – Я сказал “нет”! Уйди! – Минхо раздражённо поднялся и облокотился спиной на спинку дивана. – А, значит сегодня ты в очередной раз надеешься, что Хани заметит твои намёки? Б–е–с–п–о–л–е–з–н–о, хотел бы – давно бы уже тебе дал – Хёнджин скатывается с подлокотника к Минхо. Кладёт руку ему на бедро. – Не лезь, – Минхо раздраженно сбрасывает руку со своей ноги, но Хёнджин тут же кладёт её обратно. Выше. – Или у тебя просто не встаёт? Старость наступила? – Хёнджин сжал бедро и стойко выдержал хлёсткий удар по руке. Его тьма всё равно обжигалась больнее. – Отстань, или я на тебя пожалуюсь, – Минхо зарычал. – И признаешь свою слабость? Что ты – такой сильный и ответственный хён – не смог справиться с маленьким мной? Хани определённо будет тобой гордиться за это. Признает сильным, надёжным. Опорой, – Хёнджин скопировал тон Хана. Тот самый, который Джисон включает, когда рассказывает о персонажах аниме, что его восхищают. Минхо резко сжал его руку и посмотрел в глаза. Жёсткий, грубый взгляд. Сейчас главное не переборщить. – О да, ему очень понравится. А если я скажу, что именно ты со мной делал, то он определённо сразу раздвинет перед тобой ноги, – Хёнджин снова толкнулся языком в щёку, – наш сладкий мальчик же любит грубых альфа-самцов.  Минхо не выдержал. Хочешь секса – получишь. Он резко встал, крепко схватил Хёнджина за запястье и повёл за собой. Найти кладовку не составило труда. Минхо грубо толкнул Хёнджина в неё, тот не удержался на ногах и упал. – Какой же ты жалкий, – он даже не стал запирать дверь. Хёнджин почувствовал как пальцы Минхо смыкаются на его волосах, оттягивают назад, и он заставляет встать на колени. Хёнджин собирается быстро: руки за спину, рот приоткрыт, взгляд расслабленный и просящий. Минхо грубо натягивает его волосы на кулак. – Хоть одна польза от этой бабской стрижки, – Минхо выговаривает холодно, жёстко, злобно и смотрит на Хёнджина как на загнанную антилопу. Резко притягивает к себе, заставляя уткнуться носом в пах. Хёнджин понял приказ и быстро справился: ухватиться за молнию, потянуть вниз. Минхо помог ему, достав член, и резко, сильно надавил ему на затылок, заставляя взять орган целиком. Хёнджин чувствовал, что его пламя уступило место огню старшего и активно помогал ему собой завладеть. Связки размяты, на результате это не скажется. Минхо его не жалеет: входит до упора. Несколько движений, и затвердевший член касается стенок горла. Старший морщится, когда Хёнджин давится, но даже не думает ослабить хватку. Легко проходит в горло. Знает, что пару раз Хёнджин точно выдержит. – Хочешь выпустить пар? – Минхо отстраняет от себя Хёнджина и грубо отталкивает его. Хёнджин выглядит грязно: мутные глаза, растрепавшиеся волосы, слюна на подбородке. Минхо не хочет на это смотреть.  – Вставай, – Минхо понижает голос так сильно, насколько может. Ты копируешь Хана, а я Феликса. Честно.  Хёнджин, пошатываясь, встал. Он упёрся лопатками в стену и спрятал руки за спину. Ноги дрожали, а узкие джинсы абсолютно не скрывали его возбуждение. Стена ощущалась какой-то большой наждачной бумагой, готовой порвать рубашку, а затем и спину. Хёнджин не был против, но где-то далеко маячила мысль, что новую рубашку они не найдут. Он повернулся к Минхо спиной, прогнувшись в пояснице. Руки его не слушались, а сознание зацепилось за образ злого Минхо и транслировало его Хёнджину: голос, взгляд, запах возбуждения. Он был везде: сзади, справа, слева, снизу, сверху. В голове. Стало жарко. Хёнджин часто задышал, упираясь руками в стену.  Минхо, как всегда, подошёл тихо, и Хёнджин почувствовал его предплечье на своём горле. Через секунду стало нечем дышать, а через две он почувствовал, как Минхо входит внутрь. По организму прошёлся алый ток: Хёнджин не понимал больно ему или нет. Он даже не понимал где он, кислорода было слишком мало. Его осталось только на порывистый стон.  Минхо отпустил и вжал его в стену щекой, выворачивая руку. Так было удобнее его держать. Хёнджин пытался вдохнуть, но не успевал, Минхо вдалбливался в него так, что все попытки набрать воздуха прерывались неконтролируемыми стонами. Чёрного Хёнджин не видел и не чувствовал, повсюду ярко-алый цвет хёна. Своей тьмы можно было не бояться. Хёнджин умел ловить осколки наслаждения. Возбуждение было ярким, болезненным и сильным.  Внезапно Минхо его отпускает. Хёнджин падает и испуганно сжимается: что-то пошло не так. Обычно Минхо включает заботу после оргазма.  Голосом менеджера до Хёнджина, сквозь алый туман возбуждения, неудовлетворения и похоти долетает: – Согласие было дано? Какое согласие? Что? Хёнджин чувствует, как чужая рука касается спины. Волна мурашек пробегается по организму, острыми иголочками отдаваясь тьме. Хёнджин закусил губу, чтобы не застонать. Нужна была разрядка, но руки не слушались. Нужно было, чтобы кто-то помог. – Не хочешь подрочить мне? – Хёнджин не мог сфокусировать взгляд, а вопрос прозвучал хрипло и умоляюще. В глазах всё расплывалось. Он ощутил, что его голову поднимают, но не услышал вопроса. Почувствовал как палец касается губ и решил, что это согласие, за которое надо заплатить. Он обхватил его губами и наклонил голову – так удобнее. Перевёл взгляд на хёна, потому что знает, как они любят власть.  Менеджер, нашедший хёнхо в кладовке, резко поднимает младшего на ноги. Тихо матерится под нос и уводит в гримёрку. Что-то говорит про то, что надо выступать сейчас, но Хёнджин не слышит. Послушно позволяет доделать себе макияж, бездумно обкатывая взглядом нервничающий стафф. Толкают на сцену его самым последним: стэй уже заждались, поэтому овации особенно громкие. Его личная тьма, полосящая алыми штрихами Минхо, отступает под натиском света софитов, поэтому силы откуда-то появляются. А когда он увидел Феликса, стало неожиданно спокойно. Тот ещё и ободряюще улыбнулся, и Хёнджин поплыл. Старательно оттанцевал, кажется, даже не сделал ни одной ошибки и всю дорогу до гримёрки отчаянно пытался поймать взгляд солнышка, а когда наконец поймал, улыбнулся в ответ и потерял связь с реальностью.  Феликс испугался. Хёнджин, теряющий сознание после выступления, ничего не предпринимающие взрослые, это нормально вообще? Они не так часто падают в обмороки, чтобы все так спокойно реагировали. Тревога за их вижуала накатила настолько резко, что Феликс сорвался к Хёнджину ещё до того, как голова юноши коснулась пола. Подхватить не успел, зато поднял на руки, всех растолкал и уложил туда, где его точно не затопчут. Кто-то принёс ему мокрое полотенце, которое Феликс уложил на лоб пострадавшему. Хёнджин тяжело дышал. Феликс не придумал ничего лучше, кроме как смыть с его лица пот и осмотреть на предмет явных повреждений. Щека была в мелких царапинах, а шея неестественно красной. Феликс хмурился и кусал губы.  – Он в тебя влюблён, – Минхо подошёл тихо и неожиданно. Феликс вздрогнул.  – Чего?  – Феликс, он сам себя убьёт такими темпами моими руками. Прими меры. Я больше не могу, – Минхо положил руку на затылок младшего кота, – правда не могу. Феликс ничего не понял, но кивнул. Решил не спрашивать, потому что отчётливо слышал отчаяние в голосе старшего. Что делать он не представлял, но решил, что просто не спустит глаз с Хёнджина в ближайшее время, а потом всё как-нибудь само образуется. Он сжал его ладонь: такая холодная. Почувствовал, как формируется новая волна страха, и закусил губу. Не отпускал его руку до тех пор, пока Крис не прогнал его спать. Хотя Феликс чувствовал, что лучше бы ему остаться с Джинни. Но лидер, должно быть, знает получше.  На следующий день Хёнджину было откровенно плохо. Болело всё: голова, живот, желудок, мышцы. Каждая клеточка тела. Хотелось ещё раз отключиться или хотя бы принять обезболивающее, но хватало его только на стоны. Сил не было даже на то, чтобы перевернуться. Хёнджин чувствовал, что простыня под ним мокрая, а вокруг как-то неестественно горячо. Очень хотелось прохлады. Или хотя бы перевернуться на живот, вдруг будет полегче? Боже, так плохо не было даже после трёх бутылок текилы на Новый год. Кто-то положил ему полотенце на лоб. Открывать глаза было больно, и Хёнджин попытался выдавить из себя благодарность, но получился довольно жалкий стон. Смешок Криса. Ага. Обезболивающего ему не видать.  – Объяснишься? – голос звучал холодно, но от прикосновений холодного полотенца стало полегче. Если бы были силы говорить, он бы всё рассказал, но Хёнджин с трудом выплывал в реальность.  – Я вколю тебе витаминки. Станет полегче. Кивни, если согласен, – Хёнджин отчаянно закивал. Боль от прикосновения кожи с иглой он не почувствовал, поэтому облегчение наступило как-то совсем уж неожиданно. Он открыл глаза. Кристофер был без футболки и смотрел на него, не улыбаясь. Хёнджин выпалил первое, что пришло в голову: – Это попало на камеры? – Нет. Но Минхо и Феликс расстроены. – Мне жаль. Такого больше не повторится, – Хёнджин закрыл глаза. Он очень хотел, чтобы не повторялось. Боль конечно отступила, но не вся и не до конца. Вместо неё пришло чувство грязи: жутко хотелось в душ.  – Я надеюсь. Позови, если повторится. И не вмешивай в это Феликса, – Чан погладил Хёнджина по щеке и ушёл. Хёнджин бы очень хотел не смешивать их солнышко и его тьму. Он не хотел, чтобы Феликс пострадал. Но знал, что не сможет без него жить.  Поэтому, когда менеджер докапывается до сути, Хёнджин хватается за его разрешение приблизиться к Ликсу и начинает отчаянно того дразнить. Подкалывать Феликса было весело, а когда он сжимал его руку слишком сильно, чёрный огонь, обещавший сжечь Хёнджина до тла, куда-то отступал. Он выдыхал, когда чёрное пламя отступало под натиском его солнышка. Но принимать нежность, которую Феликс умел дарить, не умел. Он видел, что он ласков со всеми, поэтому отчаянно пытался быть особенным хотя бы в этом плане. Кроме того, он привык жить в боли, и она всегда воплощала идеальные результаты на сцене. Поэтому Хёнджин даже не пытался попросить Феликса быть нежным и специально его злил. Хотел, чтобы Феликс вымещал злость на него, но тот отыгрывался на невинных игрушках. Или, что хуже, на себе. Хёнджин, когда узнал, пришёл в ужас и ходил за Феликсом хвостиком. – Сожми мою руку, – протянутое запястье и самый доверительный взгляд, который Хёнджин мог из себя выдавить. Феликс послушно взял. Хёнджин сжал ладошку Феликса своей, чтобы тот усилил хватку. Феликс как-то странно посмотрел на него и отпустил. А на собрании, когда их опять за что-то ругали, изо всех сил сжимал локоть Хёнджина. Тот не противился. Лучше так, чем себя. Конечно на бледной коже выступают синяки. Их замечает менеджер и тянется к нему с тональником. – Феликс? – Хёнджин кивнул. И неожиданно для себя признался: – Мне нравится, когда он причиняет боль, – он опустил глаза. Знает, что его осуждают, потому что слышит, как изменилось дыхание. И даже, возможно, злятся. Это было бы закономерно. На него всегда злились и считали недостойным. Буллинг, рука, вот это вот всё. Хёнджин думал, что был обузой для компании и пытался сжаться в одну точку. Но кому-то рассказать было жизненно необходимо. Он понимал, что иначе просто доведёт себя до ещё одной травмы, если не до... впрочем, Хёнджин знал, что не позволит чёрному пламени сжечь себя до тла. – Тебе просто нравится, когда он берёт над тобой контроль. Который ты почему-то видишь только в боли, – менеджер прозвучал так, будто Хёнджин – напридумавший себе лишнего ребёнок. Он слегка улыбнулся и повёл плечами, сбрасывая воспоминания и пытаясь потушить загорающееся чёрное пламя. – И что с этим делать? – Хёнджин не надеялся на ответ. Закрыть глаза. Это было проще, чем Хёнджин думал. Закрыть глаза и довериться. Раствориться. Доверить Феликсу абсолютно всё: от сока до трека под который они будут разминаться. Больше всё равно нельзя, хотя Хёнджин доверял Феликсу всего себя. Куда больше, чем просто жизнь. Ему нравилось. Феликсу, будто бы, тоже. Хёнджин понял это, потому что Феликс стал на него смотреть. Только на него. Задерживал взгляд на его ключицах, когда Хёнджин переодевался. Позволял держать себя за руку больше, чем нужно. Флиртовал и подмигивал. Хёнджин чувствовал крылья за спиной и с каждым разом позволял себе немного больше. Феликс не был против, но никогда не переступал черту.