Открыть глаза на правду за три дня

— Ты вылетишь из универа, если не сдашь долги! Ши Цинсюаня снова отчитывали. Отчитывали, словно какого-то школьника. Он даже не понимал, что именно сделал, что его брат снова на него взъелся. Ключевое слово — снова. — Я сдам! — возопил он. — Когда? — вперся в него взглядом Ши Уду. Он ходил прямо перед ним, словно от наворачивания кругов по комнате внутри его головы генерировались претензии. — Ты почти постоянно где-то шатаешься, — продолжал он, — каждый вечер пропадаешь в барах и клубах! Когда ты будешь готовиться к этим зачётам?! — Я... Я начну... Ши Цинсюань посмотрел в календарь. Завтра он идёт в бар. Послезавтра он договорился идти помогать подруге выбирать подарок. А после-послезавтра — на открытие галереи одного из друзей, которому он, кстати, дал много денег на это самое открытие, и самое ожидаемое — афтепати. А сегодня... Сегодня он уже устал. Да и планы — они на то и планы, что надо строить их заранее. — Я начну! — решительно заявил Цинсюань. — Когда? — наседал брат, — Назови мне дату! — Что ты прикопался ко мне?! — подорвался Цинсюань с места. Под пристальным взглядом брата ему становилось некомфортно. Они жили в роскошном, просторном доме, но в такие моменты что-то нещадно давило ему на плечи. Цинсюань брался за многое множество разных дел. Что-то получалось, что-то — нет, но единственное, в чем он еще ни разу не испытал удачи — это провести своего брата. — Ты тратишь своё время и мои деньги на этих неблагодарных свиней! — пустился в раздраженное злословие Ши Уду. — Не смей их так называть! — Да? — подошел к нему брат и произнес едко, — А как мне их называть? Каждую вашу попойку оплачиваешь ты! Я знаю, на что ты тратишь деньги, не забывай. — Они просто мне дороги! — воскликнул Цинсюань. Стало тихо. Между ними довольно часто проскакивала неловкая тишина. Особенно в последнее время. Раньше такого не было, но теперь между ними появились вещи, произносить которые стало будто… неуместно. — Да. Именно, — тихо, но по-прежнему недовольно сказал Щи Уду, — Они для тебя слишком дороги. Дорого тебе обходятся. — Они мои друзья! И все началось сначала. — Не друзья они тебе! Открой глаза! — На что? — На то, что тобой пользуются! — Это называется дружба! Откуда тебе знать? У тебя ведь нет друзей! Ши Цинсюань умолк. Он смотрел на брата, а брат смотрел на него. Цинсюань редко видел в глазах брата боль. Он и не хотел видеть. Он любил его. Как бы Уду ни вставлял ему в колеса палки, ни запирал дома, ни забирал его с вечеринок без спроса и согласия, Цинсюань не мог его ненавидеть. Он понимал, что эта чрезмерная забота хоть и чрезмерная, но все-таки забота. Ши Цинсюань опустил голову. Ему стало стыдно. Он развернулся. — Куда ты? — донеслось ему вдогонку. И Цинсюань просто сбежал.

***

— Цинсюань! Как я рад тебя видеть! Вечер стопроцентно будет хорошим, если провести его в баре в компании друзей. Особенно, если к компании друзей прибавится вкусная еда и качественный алкоголь. Вдвойне особенно, если за это удовольствие платишь не ты. — Мне нужно сдать зачёты, — жаловался слегка захмелевший Цинсюань. — Ага. — Брат выел мне все мозги! — возмущался он, — Я не хочу учиться в этом универе! Мне это неинтересно! — М-гм. Но каждое пиршество когда-нибудь подойдет к концу. И тогда тебе принесут счет. — Слушай, можешь оплатить? — со знанием дела прочитал счет его друг, — А то он общий. Я тебе потом переведу. — Конечно! Цинсюань взял телефон и отсканировал qr-код на чеке. «Отклонено». — Что? — изумился он. — Отклонено, — озвучила очевидное официантка, — Скорее всего, недостаточно средств. — Нет-нет-нет, — засмеялся Цинсюань, — это невозможно. Должно быть, какие-то технические неполадки! Он зашел в банковское приложение. И похолодел. «Ваш счёт заблокирован». — Что?.. — одними губами произнес он. — Ну так что? — подала голос официантка, — Оплачивать будете? Цинсюань растерянно посмотрел на своего спутника, а спутник с улыбкой смотрел на него и не понимал, в чем, собственно, проблема. — Эм... Прости… — виновато пробормотал Цинсюань, — Проблемы со счетом. — А? — у спутника вытянулось лицо, и он почесал затылок — Э... А что ты сразу-то не сказал? — Я... Цинсюань посмотрел на телефон. Черт. Что делать-то? Его спутнику этот жест крайне не понравился. — Мог бы и сказать, что платить не будешь, — понизил он голос. — Но я ведь не знал... — Это очень некрасиво с твоей стороны, — продолжал он. — Слушай, давай... — с блестящими надеждой глазами подался вперед Цинсюань, — Можешь оплатить ты? Один разок! Я потом тебе все скину! — Ну... — неуверенно протянул его спутник. — Что? Что такое? — заволновался Цинсюань. — Я просто за других не оплачиваю. Мало ли. Вдруг меня кинут, а я и сам без денег останусь, и другим банкет оплачу. Цинсюань ошарашенно выпрямился. — Но ведь ты только что сам… — Ну ты ведь сам всегда согласен. — К-конечно согласен, ведь мы друзья... — Ха-ха, да. — неловко засмеялся спутник, — Да… Слушай. Я знаю, что мы сделаем. Напиши расписку! — Ч-что?.. — побледнел Цинсюань. На секунду ему даже подумалось, что его разыгрывают. Или ему все это снится. Ведь разве в реальности такое может быть? — Ну, что ты взял у меня в долг. — Постой, — замотал головой Цинсюань, — я… — Отказываешься? — прищурился спутник. Цинсюань замолчал. Наверное, это все — затянувшаяся шутка. — Я ведь платил за нас, — тихо произнес он, — Столько раз. — Так ведь ты сам предлагал. Слова — это не материя, но бьют они побольнее молотка. — Но ведь так поступают друзья? — воскликнул Цинсюань. — Дружбу и спасибо на хлеб не намажешь, — пожали ему в ответ плечами. Оказывается, в меню Цинсюаня сегодня входил глоток желчи. Комплемент от шеф-повара. — Ну так что? — улыбнулся его спутник самой добродушной улыбкой, — Расписочку напишешь?

***

На следующий день он оказался в торговом центре. Полдня у него расписании было ходить под ручку с подругой от магазина к магазину и предоставлять услуги модного эксперта. — Вот эта лучше, — показал он на одну из двух кофточек в ее руках. Когда она отвернулась, он позволил себе расслабить лицо, и с него на мгновение соскользнула веселая улыбка. Во рту еще остался желчный привкус, но нельзя мусолить этот неприятный инцидент вечно. Нужно заесть чем-то сладким. — Мне тоже эта нравится! И размер подходящий! Пойдём купим! — С вас 100 юаней, — сказали им на кассе. — Цинсюань! — раздался по всему магазину звонкий голос. — А? — Цинсюань подошел к ней. — У меня сейчас совсем нет денег! — надула губы его подруга, — Родители отказываются высылать. А у меня как раз скоро день рождения. Можешь оплатить? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Цинсюань сглотнул. Он смотрел в ее лучезарные глаза, взиравшие на него снизу вверх с неприкрытой надеждой, и чувствовал, как тепло покидает его тело. Он только сейчас понял, что самое ненавистное в жизни для него — это отказывать людям. — Эм... — тихо и неловко протянул он, — У меня сейчас... Тоже нет. Лицо напротив тут же застыло в маску. — Что? — спросила она, будто ослышалась. — Брат заблокировал мне счета, — подавленно произнёс он. Она выпрямилась. Выражение лица изменилось. Что-то в нем исчезло. Что-то, на что приятно было смотреть. — Надолго? — изменился даже тон ее голоса. — Не знаю. Мы поссорились. Он стоял, обхватив локоть. Она стояла, положив руку на кассу. Цинсюань подумал, что ему стоило родиться слепым к выражениям лиц других, потому что она выглядела… Разочарованной. — М-м-м, — протянула она высоко, — Ну, ясненько. И с милой улыбкой, от которой веяло кислятиной, она положила вещь в металлическую корзину для ненужных вещей. Дальше они шли в неловком молчании. Оказалось, что тем для разговоров совсем нет. А были ли они когда-нибудь? Цинсюань шел почти в прострации. Как это могло случиться? — Может, прогуляемся ещё? — натянул улыбку он. — Знаешь... — озиралась по сторонам она, — Мне родители сказали надолго не задерживаться. — А... — Так что... Наверное, стоит пойти сейчас. — Ну да. — М-гм. Неловкое молчание. Ши Цинсюань остался один. Все это будто нереально. Этого как будто не может быть. Да нет. Все не так. Он, наверное, все слишком остро воспринимает. Но...

***

Ши Цинсюань многое переосмыслил за те пару дней, что тянулись жвачкой до самой грандиозной тусовки месяца. Роскошный клуб, реки алкоголя, новая музыка и знаменитый диджей. Сливки сливок общества. Это его стихия, он чувствует себя в своей тарелке. Он видит знакомых, которые от него отворачиваются, едва завидев. Не беда. Да, этим людям от него были нужны только деньги. Хорошо, что он это все-таки понял. Значит, теперь он отсеит настоящих друзей от фальшивок! Разве это не замечательно? Он уселся за стол и влился в беседу. Парни в брендовых одеждах, девушки в пайетках и бриллиантах. Сегодня сверкают все, и он в том числе. Люди смеются с его шуток, на него смотрят, им наслаждаются. — А у меня вот с братом проблемы, — случайно бросил он. — А? — заинтересованно бросила компания, — Серьезно? — Да… — вздохнул Цинсюань, — Он... Перекрыл мне воздух, так сказать. Представляете? — Да? И как именно? — Заблокировал мне счета! — возмущенно выдохнул он, — Скоро буду жить на улице — спасибо брату. В компании в одно мгновенье стало тише. Люди переглянулись между собой. — Неужели он... — тихо протянул кто-то, — Совсем... «Перекрыл»? В осевшей на плечи тишине Цинсюаню стало не по себе. Это не совсем то, что он ожидал получить. — Эм… — произнес он и с деланой беззаботностью засмеялся, — Да, но все нормально! Не волнуйтесь, я справлюсь! И не такое бывало! — Ну, ты же помиришься с братом? — будто само собой разумеющееся спросила девушка справа. — Эм… — оказался сбит с толку Цинсюань, — Я не планировал… Молчание затянулось до мерок неприличия. Играла музыка, смеялись люди, лился алкоголь. А потом разговор возобновился, но что-то в нем недоставало. Кажется… Цинсюаня. Сначала он слушал их. Такого чувства неловкости ему не приходилось испытывать уже очень долго, потому что в этих словах и репликах ему не находилось места. Поначалу он слушал и улыбался. Потом он пытался вставить слово. И впервые за всю жизнь ему не ответили. Его не заметили. С него не посмеялись. Он подумал, что его шутка, наверное, оказалась несмешная. Пошутил ещё раз. Очень метко! Только никто не оценил. Кто-то продолжил говорить, а кто-то посмотрел на него, как на лишнюю деталь в часах. Ши Цинсюань умолк. С лица окончательно исчезла улыбка. Сердце ухнуло вниз. Он не понимал, что не так. Что он сделал? Ведь ничего не произошло. И вдруг открылись глаза. Что ж. Это... Было… ... Это было больно. Он понял, что отныне он здесь лишний. Голова опустилась сама. Неужели... Неужели никто? Их ведь было так много. Его друзей. Целая книжка с контактами и друзьями на Вейбо. Несколько сотен. Хоть кто-то же должен был остаться? Он настолько ошибся? Неужели и правда все вокруг ему врали? Он все это время был одинок? Цинсюань замер. Это не так. Есть один человек. Он отличается. Он наоборот делает вид, что ему не друг. Цинсюань любит дразнить его, и этот человек не упустил еще ни одной возможности напомнить ему, что они не друзья. Может, в этом странном, ненормальном мире все наоборот? Если те кто назывались друзьями —- никто, значит те, кто называют себя никто, должны быть друзьями. Он, ни с кем не попрощавшись, вышел из клуба. Все, что было до этого момента, осталось здесь, и он никогда не вернется, чтобы это забрать. На душе легко. Он знал, что больше никогда не увидит этих людей, не испытает того же снова, и не чувствовал по этому поводу ни капли боли. Он без карт помнил, где находился его дом и пошел прямиком к нему. Прямо сейчас ему до смерти захотелось увидеть хотя бы одного человека без маски. Хотя бы одно настоящее лицо. На улице было холодно и темно. Может даже, что скоро пойдёт снег. И он шел пешком, потому что не мог поехать на такси, и даже не мог наскрести мелочь на автобус. Ни гроша. Руки покраснели. Щеки тоже. Нос начал замерзать. Но он шел по темным одиноким улицам, и ему было тепло. Не в руках и не в щеках, а где-то внутри. На сердце. У него в голове был образ человека, который сейчас, скорее всего, сидит в своей холостяцкой берлоге, в полной тишине и темноте, ест или листает ленту, и несмотря на темноту вокруг него светло. Вокруг него приятно. Да, он неприветливый, холодный, недовольный и постоянно на него бурчит. Но, кажется, законы жизни никогда не отражали действительность, как она есть. Кажется, что и законы физики ошиблись, и законы логики тоже. Потому что иначе все происходящее попросту не имеет смысла. Как так вышло, что люди, от которых он получал больше всего улыбок и комплиментов, оказались ему дальше края света, а самый неприветливый и нелюдимый человек теперь стал фонариком, к которому он летит, словно глупый мотылек? Какой же все-таки Цинсюань был глупый. Почему только сейчас понял, что ему всегда хотелось быть с этим человеком рядом? Что он единственный, с кем не хотелось расставаться. Что он тот, кого хотелось бесконечно слушать и видеть. В целом, он согласен потерять всех «друзей». Теперь это неважно. Они для него ничего не стоят. Ведь если этот человек останется, то ему больше ничего и не нужно. Чем ближе он подходил к подъездной двери, тем быстрее билось сердце. Так странно. Какое глупое сердце. Отчего так биться? Чего бояться? Будто может произойти что-то плохое. Он дрожащими то ли от холода, то ли от волнения пальцами набрал на домофоне номер. Ему открыли, ничего не спросив и не сказав ни слова. Его встретили у входной двери, опершись плечом о косяк и скрестив руки. — Чего тебе? — В гости зашёл. Цинсюань растянул на губах широкую улыбку. Человек напротив посмотрел сначала на его богемный, совершенно не по сезону прикид, а потом на часы. Два ночи. — Что тебе нужно? — еще серьезнее спросил он. Человек напротив был слегка встревожен, но лицо сохраняло холод и отстранённость. Встревоженность была видна только в скрещённых руках. — Я соскучился по Мин-сюну, — протянул Цинсюань. Мин-сюн помолчал, и все же молча его впустил. — Ненадолго, — небрежно бросил он и закрыл за ним дверь. Ши Цинсюань снова улыбнулся, но его улыбку никто не увидел. — Я тебя разбудил? — невинным тоном подразнил он. — Нет, — буркнул Мин-сюн. — Тогда что ты делал? — надоедал ему Цинсюань, — Сейчас ведь два ночи. Он разувался. Наспех. И одновременно с этим говорил. Рядом с Мин-сюном хотелось говорить не переставая. — Зачем пришёл? Цинсюаню все труднее давалось сохранять на лице улыбку. Но он улыбался, даже если не чувствовал радости. Даже если сердце кололо от боли. Даже если от слов слезились глаза. Находиться здесь все равно было приятно. И видеть его — тоже. — Я тут поссорился с братом, — Цинсюань отвернулся, чтобы можно было выдавить из себя шутливый тон, — Сильно. Думаю: зайду в гости, прежде чем податься в бродяги. А ты мне уже неделю не писал и не звонил! Ши Цинсюань в шутку насупился. Ответа все не было, и шутливость понемногу испарялась. Мин-сюн не писал и не звонил. Никогда. Первым почти всегда был Цинсюань. А если Мин-сюн и отвечал, то был холоден и сдержан. — Почему я должен тебе писать? — равнодушно спросил Мин-сюн. — Как же? — Цинсюань улыбнулся, — Ведь я твой друг! — Ты мне не друг. Его ударили прямо в сердце. Ударили, проломили грудную клетку, засунули туда руку и сжали сердце в кулак. Забрали всю кровь, порвали жилы, оставили вместо сердца рваную рану и зияющую черным дыру. В пальцах закололо. Руки налились тяжестью. Его словно градом прибило к земле. Цинсюань застыл. В иной день он бы и отшутился. Мало ли что Мин-сюн в своей угрюмости может ляпнуть? Вот только сейчас Цинсюань не смог. Дышать приходится себя заставлять, каждый вдох был отвоеван у самого себя через силу. — Даже... — едва слышно сказал он, — Даже немного? Цинсюань удивился собственному голосу. Тому, каким плоским он стал. Никогда он не слышал себя таким. Человек напротив насторожился. Он молчал и хмуро смотрел на Цинсюаня. А Цинсюань чувствовал, что пустеет. Когда он сюда шёл, у него была надежда. Именно она давала ему сил передвигать ноги и улыбаться морозу. Но раз ему вырвали сердце, значит, в нем забрали и надежду? Ведь получается так? Ответ ему стал не нужен. — Тогда... Его пробил озноб. — Тогда я пойду. — Куда? Цинсюань легкомысленно повёл плечом. — Не знаю. «Не знаю, но это и неважно, ведь мне некуда идти. Куда бы я ни пошел, я никуда не приду, потому что никто меня не ждет, и мне нигде не найти себе места». Молчание затянулось. Ши Цинсюань мягко улыбнулся, но взгляд не поднял. — Спасибо... что впустил. Он не уходил из прихожей, поэтому ему не пришлось далеко идти к выходу. Он низко опустил голову, когда обувался. — Стой. Цинсюань поднял глаза. Натянул обратно мягкую улыбку. Как он ни пытался, но она все же получилась грустная. — Да? — Зачем ты пришёл? И даже эта улыбка погасла. Он мог бы ответить ему что угодно. Мог бы соврать. Мог отшутиться. Только он не видел больше в этом никакого смысла. Но и нагрузить тяжелой правдой тоже не мог. Не к лицу ему, вечно веселому. — Цинсюань? Цинсюань вышел из задумчивости. Он посмотрел на Мин-сюна. Мин-сюн же глядел на него с какой-то странной настороженностью, будто даже напряженно. И он стал еще напряженней, когда поймал у Цинсюаня взгляд. — Что случилось? Цинсюань уставился в стенку перед собой. Потом опустил глаза на руки. Потом открыл рот. И его голос был тихим-тихим. — Я понял... Что обманывался. Очень долго. Все это время. Мне казалось, что... Что рядом есть люди, которым... Горло свело. — Которым я важен. Которые со мной искренни. Но я понял, что ошибался. Наверное... — он запнулся. Горло все-таки подвело, — Наверное мне просто не суждено. Цинсюань взял себя в руки, наскоро обулся, встал и взялся за ручку. — Не бери в голову, — будто небрежно, будничным тоном бросил он через плечо. Он открыл дверь и вышел на лестничную площадку. Дверь закрылась. Может, он закрыл сам, а может, ее закрыл кто-то другой. Цинсюань не обратил внимания. Стало гулко и ещё холоднее. Даже холоднее, чем на улице. Он здесь один. Столько этажей и столько квартир, в каждой из которых живёт как минимум по человеку, а он все равно один. Цинсюань спустился пешком. Ему не было никакого смысла брать лифт. Он никуда не спешил и никуда не шел. Он просто уходил. Вышел на морозный воздух. Примерно так теперь будет всегда. Темно, тихо и холодно. Возможно, он всегда жил темноте, просто перелетал от одной лампочки к другой, но за электричество никто не заплатил, и его отключили. Лампочки больше не горят, и солнце больше не греет. За три дня он потерял всех. За три дня остался ни с чем. Больное сердце заживёт, зарубцуется, но ничего не станет лучше. Людям… нельзя доверять. Он ступил на снег. Снег хрустит. Он равнодушно опустил на него глаза. Ему было непонятно. Цинсюань ничего не чувствует, а снег все равно хрустит. Почему он продолжает хрустеть? Дверь позади шумно распахнулась. — Стой! Цинсюань обернулся. Мин-сюн стоял в дверях в распахнутой куртке, домашней одежде и тонких тапочках. Запыханный от бега. Взволнованный. Никогда ещё Цинсюань не видел его таким. Он посмотрел на дверь. Дверь придерживалась рукой. Ледяная, промороженная насквозь дверь. Голая рука. — Мин-сюн... Цинсюань обеспокоенно нахмурился. Да, он никому не важен. Да, он никому не нужен. Но это вовсе не значит, что и ему никто не нужен! Он все ещё может любить. Он все ещё может беспокоиться. А этот ненормальный выбежал на мороз в тонких тапочках! — Ты же заболеешь. Мин-сюн смотрел на него во все глаза. Он говорил с трудом, словно отвоевывал каждое слово. — Тебе… не обязательно… уходить. Цинсюань остановился в ступоре. — А что тогда мне делать? Цинсюань смотрел ему в глаза. Он ждал ответа. Хотел услышать. Всего несколько слов. Хорошо, одно. Пусть будет одно слово. Всего одно, это сложно? Это что, сложно?! Мин-сюн смотрел ему в глаза, потом смущенно отводил взгляд, чтобы на секунду посмотреть снова, но рот держал на замке. И тут Цинсюань не выдержал. Он почувствовал, как перед глазами все начало дрожать и мерцать. На Мин-сюна, дверь и подъезд со снегом опустилась мокрая мутная пелена. Он моргнул, и по щекам покатились слезы, которые тут же замерзли на беспощадном равнодушном морозе. Он случайно всхлипнул. Сквозь пелену он заметил, как изменилось у Мин-сюна выражение лица. Он не видел этого выражения раньше, и он не знал, что оно значит, но он не мог сейчас думать. Сейчас он вообще ничего не мог, кроме как отвернуться, чтобы спрятаться. Будто бы так Мин-сюн не увидит, как Цинсюань разваливается прямо у него на глазах. Ему больно. Хотел бы он быть угрюмым, как Мин-сюн, и достаточно сильным, чтобы ему было плевать. Но он не сильный. И ему больно. Никто. И правда никто. Почему он еще здесь? Почему позорится? Ему было недостаточно позориться столько времени, покупая у людей благосклонность на деньги брата? Почему он все еще тут? Сбежать бы подальше. Где никто его не знает. Где вообще никого нет. Где никто не может увидеть, каким глупым он был. Улететь в другую страну. Удалить соцсети. Сделать все, чтобы ничего не напоминало о том глупце, который всерьез думал, что в нем есть, что любить. Куда он улетит? Есть ли в этом толк, если от самого себя не улетишь? Какой же он глупый. Он услышал мягкий хруст снега позади, и через мгновение его обняли со спины. Цинсюань опустил мокрые глаза на сцепленные у него на груди в замок руки. Слезы его душили так, что говорить было сложно. — Зачем?.. Ему в волосы зарылись носом. Его никогда вот так не обнимали. Это всегда были дружеские похлопывания по спине или дрожащие объятия престарелых родственников на семейных праздниках. Никогда еще его не обнимали полностью, обвивая руками плечи или сцепляя руки в объятьях вокруг ребер. Мягко или до хруста — не важно. Ничего из этого не было. Те объятья, что он получал, не давали ему тепло. Только сейчас он почувствовал его. В крепких объятьях было уютно. Приятно. Тепло. Безопасно. Цинсюань закрыл глаза. Он решил позволить себе обмануться ещё раз. В последний раз. — Цинсюань. Ему шептали в волосы. Ему никогда не шептали в волосы. Он никогда еще не слышал над ухом такой тихий напряженный голос. — Что? — Я буду тем, кем ты скажешь мне быть. Глаза распахнулись. Он почувствовал, как щеки залило жаром. Цинсюань надавил на замок из рук, распутал объятья и развернулся. Он слегка запрокинул голову и уставился прямо на него, в темные глаза. Во внимательные, обеспокоенные темные глаза. И забылся. Он действовал быстрее, чем думал, слишком поздно понял, что потянулся рукой к чужой щеке, и очнулся только когда в чужих глазах блеснуло изумление. Но раньше, чем он успел смутиться, пальцы все-таки коснулись кожи, и у Цинсюаня сердце сжалось от испуга. Щека ледяная. — Мин-сюн! — взволновался Цинсюань, — Ты же… Ты же околеешь! Надо в тепло! Он тут же схватил его за ледяную руку, потащил за собой к подъезду и увидел... Закрытую дверь. — Ключи… — тупо дергал дверь вмиг отупевший Цинсюань, — Надо… надо ключи. Он развернулся к Мин-сюну. Тот похлопал по карманам и равнодушно развел руками. — На тумбочке остались. Ши Цинсюань побледнел. Он отпустил дверь, зная, что у него нет ключей? От слез Цинсюаня начало нешуточно трясти. — Это моя вина, — выдавил он, глотая невытекшие слезы. — Нет, это я выбежал не подумав. — Ты же... Цинсюань отвел глаза, и его взгляд случайно опустился на чужие ноги. По коже медленно распространялся уверенный синюшный оттенок отморожения. Еще немного, и Цинсюань впадет в настоящую истерику. — Если ты себе отморозишь пальцы, это я буду виноват, — пробормотал Цинсюань. — Успокойся. Мин-сюн уже хотел было перейти к серьезным техникам утешения, когда Цинсюань оперся на перила и приподнял ногу. Он не сразу понял, что тот задумал. Лишь когда Цинсюань начал задубевшими пальцами расстегивать молнию на ботинке, он чертыхнулся и подлетел к нему, в два шага оказался рядом и перехватил ему руки. — Не нужно. Все в порядке, — не оставлял попыток уговорить Мин-сюн, хоть и понимал, что это бесполезно. — Тебе же холодно... — самоотверженно настаивал Цинсюань. — Это мои проблемы. Цинсюань остановился и поднял к нему лицо. Мин-сюн вмиг пожалел о своих словах. У Цинсюаня задрожала губа, и он со всей силой впился в нее зубами. Смотреть как этот всегда веселый парень до конца пытается сдержать слезы было поистине невыносимо. Цинсюань сглотнул ком в горле и решительно заявил. — Нет. Не только твои. Жар и горечь в голосе так ударили Мин-сюна по голове, что он выпрямился. Все, что он мог — это пораженно уставиться на такого Цинсюаня. А Цинсюань продолжал. — Это из-за меня. И я тво-... Опустилась звенящая тишина. Цинсюань запнулся, будто у него язык не поворачивался довести фразу до конца. Он на мгновение опустил голову, чтобы обратно ее поднять с новым запалом и решимостью в глазах. — И ты мне друг. Я не хочу, чтобы из-за меня… Мин-сюн больше не слышал, что Цинсюань ему говорил. Он неотрывно смотрел на него, и брови сошлись к переносице будто от боли. Он смотрел и смотрел, как парень напротив неоправданно клеймил себя виновником в том, чего не совершал, и сердце сжималось все больше и больше. В какой-то момент он не выдержал и схватил Цинсюаня за руку. От неожиданности тот умолк. Прежде, чем у Цинсюаня в голове успели возникнуть неловкие вопросы, Мин-сюн мягко сжал ладонь и тихо произнес: — Все в порядке. Пойдём. Попробуем что-нибудь сделать. Они звонили по квартирам и натыкались на голоса соседей, которых Мин-сюн никогда и не видел. Кто-то на них наворчал, кто-то сбросил трубку, а кто-то и вовсе обложил оскорблениями. Наконец, им открыла дверь соседка, которая признала голос Мин-сюна. Цинсюань вздохнул так, будто с души упал многотонный валун, а Мин-сюн просто молча смотрел на него и не отводил взгляда. Ему было абсолютно все равно на окоченевшие пальцы и почти посиневшие ноги. Пока они поднимались на этаж в лифте, Цинсюань взволнованно жал кнопки, чтобы побыстрее закрыть двери или ускорить лифт. Мин-сюн хотел ему что-то сказать, но передумал. Когда Цинсюань исчерпал себя у панели лифта, он развернулся к Мин-сюну. Глаза остановились на красных руках. Прежде, чем Мин-сюн успел что-то сказать, его собственные ладони оказались в чужих теплых ладонях, а еще чуть позже он почувствовал на коже горячее дыхание. Мин-сюн снова хотел что-то сказать и уже даже открыл рот, но потом снова посмотрел на Цинсюаня и снова передумал. Лишь следил за тем, как старательно Цинсюань обнимает ладонями его пальцы, и как губы почти касаются покрасневшей от мороза кожи. Когда лифт звонко распахнул перед ними свои двери, Цинсюань был первым, кто выбежал на этаж и первым, кто вошел в открытую квартиру. Когда выбегал, Мин-сюн даже не удосужился толкнуть дверь, чтобы прикрыть ее, и все это время квартира оставалась распахнута настежь. Цинсюань также был первым, кто трясущимися руками стаскивал с себя ботинки и бежал на кухню, чтобы включить чайник. — Я наберу таз тёплой воды, чтобы согреть тебе ноги! Мин-сюн остановился в дверях, скрестив руки и опершись плечом о косяк, и смотрел на эту муравьиную суматоху. Взволнованный парень бегал из комнаты в комнату с разными вещами в руках и нагонял на его угрюмую холостяцкую берлогу первородный ужас. И вопреки тому, что стены этой квартиры, никогда не видевшие присутствия другого человека, сейчас пребывали в настоящем смятении, на лице Мин-сюна медленно появлялось то, что люди обычно называют улыбкой.