Мой...хозяин?

Кай ударил первым. Он не ждал сигнала, не просчитывал момент — просто сорвался с места, как огонь, выпущенный на свободу, и его голые руки, всё ещё красные от следов наручников, сомкнулись на горле ближайшего стражника. Пальцы впились в кадык, сжали, рванули, и стражник захрипел, выронил копьё, попытался ударить в ответ — кулаком, локтём, чем попало, — но Кай не чувствовал ничего, кроме цели, только врага, только тех, кто держал его на коленях, пока его брат бежал по замку, истекая кровью. Хрустнуло тихо, противно — как ломается сухая ветка, — хрящ трахеи не выдержал, и стражник обмяк, рухнул на каменный пол, как мешок, и больше не шевельнулся. Коул поднялся одновременно с ним — медленнее, тяжелее, но с той неумолимой, сокрушительной силой, которая всегда была его стихией. Стражник за его спиной только начал поворачиваться, только начал вскидывать меч, но Коул даже не посмотрел на него — просто качнулся вперёд, вкладывая всю массу, всю инерцию, всю ярость в одно короткое движение, и лоб встретился с переносицей стражника с влажным, хрустким звуком, как будто разбивали спелый арбуз. Кровь брызнула веером, окропила лицо Коула, его рубашку, каменный пол, а стражник отлетел назад, врезался в стену, сполз по ней, оставляя кровавый след. Джей подскочил, как молния — лёгкий, вёрткий, неуловимый, — его нога взлетела вверх, врезалась в челюсть стражника, который тянулся к Ние, голова дёрнулась, изо рта брызнула кровь с обломками зубов, и Джей добавил ещё — коленом в живот, локтём в висок, снова ногой, уже в пах, и тот рухнул, скорчился на полу, захрипел, пытаясь вдохнуть. Ния, всё ещё со скованными за спиной руками, упала на колени рядом с убитым охранником, нащупала ключи, дрожащими пальцами вставила в замок, и когда щёлкнул замок и наручники упали, она вскочила, потирая запястья, и тут же подхватила с пола чей-то выроненный меч — вовремя, потому что на неё уже бежал стражник, и она встретила его клинком, отбила удар — металл звякнул о металл, искры рассыпались по полу, — ушла в сторону, подсекла ногу, и Коул, оказавшийся рядом, добил его одним ударом сапога в висок. Зейн действовал иначе — без эмоций, без ярости, как машина. Он не стал ждать, пока его освободят, просто вывернул руки под невозможным для человека углом, с хрустом ломая собственные суставы, и выскользнул из наручников, а суставы встали на место с тихим щелчком — механика, а не плоть. Он поднялся, схватил ближайшего стражника за голову, ударил о колено — хруст шейных позвонков, — ещё один, ещё, и его движения были точными, экономными, смертоносными, он не тратил ни капли лишней энергии, просто убирал препятствия одно за другим. Гармадон-старший поднялся последним — не потому что медлил, а потому что ждал. Его глаза обежали зал — хаос, кровь, крики, лязг оружия, — и он выбрал момент. Стражник, что стоял за его спиной, отвлёкся на Джея, который как раз пролетал мимо в эффектном прыжке, и руки Гармадона, всё ещё скованные местикамнем, сомкнулись на шее стражника сзади. Он не мог ударить, не мог задушить как следует, но он мог держать, и он держал, пока Коул не оказался рядом и не вырубил стражника одним ударом. Ключи нашли быстро, наручники упали, и Гармадон расправил плечи, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь — тёмный, древний, опасный. Он больше не был сломленным отцом — он был Лордом Гармадоном, и он пришёл за своим сыном. Пайтор попытался уползти — его змеиное тело извивалось, скользило по каменному полу к боковой двери, подальше от этого кошмара, он не хотел драться, не хотел умирать, он просто хотел выжить, как всегда, — но Кай заметил. Шатен, с разбитой губой и безумными глазами, рванулся наперерез, схватил змея за хвост, рванул на себя, Пайтор взвизгнул, попытался вырваться, но Коул уже был рядом, прижал его к полу коленом, заломил руки за спину, а Джей подскочил с верёвкой — откуда он её взял, никто не понял, — и через несколько секунд Пайтор, правая рука Оверлорда, величайший генерал Серпентинов, лежал на полу, связанный, как куль с картошкой, и шипел проклятия, которые никто не слушал.

Бой закончился.

Тронный зал был усеян телами. Кровь на каменном полу, на стенах, на их руках. Ниндзя стояли посреди этого хаоса — израненные, запыхавшиеся, но живые, свободные. Они переглянулись. Кай усмехнулся разбитой губой, но весело. Ния вытерла кровь с лица. Коул хрустнул шеей. Джей всё ещё дрожал, но улыбался. Зейн сканировал помещение, проверяя, не осталось ли угроз. Гармадон смотрел на дверь, за которой исчез его сын. И тогда дверь открылась. Не распахнулась, не с грохотом — просто открылась, плавно, почти лениво, и вошёл Оверлорд. Он остановился на пороге, обвёл взглядом зал — тела стражников, кровь на полу, связанного Пайтора, ниндзя, замерших посреди этого хаоса, — и его лицо было непроницаемым, только глаза, чёрные, бездонные, с тлеющими в глубине фиолетовыми искрами, медленно, очень медленно сужались. Оверлорд смотрел на зал, и что-то в нём медленно, неотвратимо поднималось — не ярость, ярость была слишком простой, слишком человеческой эмоцией, а что-то другое, более глубокое, более тёмное, более опасное. А потом он сматерился. Громко, сочным, многоэтажным, совершенно не вязавшимся с его обычной холодной речью матом, и эхо заметалось по залу, отражаясь от каменных стен, от высокого потолка, от витражей, за которыми серело утро. — Вы… — выдохнул он, и в его голосе звенела такая ярость, что Кай Смит, огненный парень, невольно отступил на шаг. — Вы, жалкие… ничтожные… Он не договорил — просто вскинул руку, перебинтованную, раненую, ту самую, которую Ллойд пытался перерезать, и мир утонул в фиолетовом. Сила хлынула из него, как прорванная плотина — не тонкие щупальца, не осторожные усики, которыми он ощупывал коридоры, а мощь, чистая, концентрированная, всепоглощающая мощь, и фиолетовая волна ударила в ниндзя, сбивая с ног, прижимая к полу, к стенам, друг к другу. Кай вскрикнул, пытаясь подняться, не смог — невидимая тяжесть навалилась на грудь, на плечи, на каждую клетку тела, вдавливая в камень, Коул рычал, боролся, мышцы вздулись от напряжения — бесполезно, Джей захрипел, хватаясь за горло, как будто его душили, Ния прикусила губу до крови, пытаясь не закричать, Зейн замер, его системы перегружались, сенсоры мигали красным, Гармадон-старший пытался встать — его собственная тёмная энергия, заблокированная местикамнем, бессильно искрила на кончиках пальцев. Он не мог ничего. Никто не мог. Оверлорд стоял посреди зала, и сила текла из него, как река. Фиолетовые щупальца — уже не тонкие, а толстые, мощные, как питоны, — обвивали ниндзя, сжимали, не давая дышать, его глаза горели — уже не искрами, а сплошным фиолетовым пламенем, заливавшим всё лицо жутким, потусторонним светом, перебинтованное плечо кровоточило — рана открылась от напряжения, алая полоса расползалась по белой ткани, — но он не замечал. Ему было всё равно. Он был силой. Он был тьмой. Он был всем. — Почему у него её так много? — прохрипел Кай, пытаясь поднять голову. — Откуда?! Зейн, даже прижатый к полу, даже с перегруженными системами, ответил, и его голос был механическим, лишённым эмоций, но в нём слышалось что-то похожее на ужас. — Купол. Он выкачивал силу Ллойда месяцами. Накапливал. Хранил. Это не его собственная сила. Это… резерв. Батарея. Золотая энергия, преобразованная в энергию разрушения. Оверлорд усмехнулся — сверху вниз, глядя на распластанных у его ног ниндзя. — Умный робот, — произнёс он, и голос был ровным, почти спокойным, но в нём клокотала та самая, едва сдерживаемая ярость. — Да. Это его сила. Его свет. Его надежда. Всё, чем он был, всё, во что он верил, — теперь моё. И вы… — он обвёл их взглядом, — …вы думали, что сможете бороться? Со мной? Здесь? В моём замке? С моей силой? Он рассмеялся — коротко, зло, и фиолетовые щупальца сжались сильнее. Кай закричал — не от боли, от бессилия, Коул зарычал, пытаясь вырваться, Ния зажмурилась, по её щекам текли слёзы, Джей всхлипывал, дрожа всем телом, Зейн отключился — перегрузка систем, Гармадон смотрел на Оверлорда, и в его глазах горела ненависть — чистая, древняя, бессильная. А Оверлорд стоял над ними, и сила текла из него, как из бездонного источника — слишком много, нечеловечески много, потому что это была не его сила, это была сила Ллойда, месяцы пыток, месяцы купола, месяцы крови и слёз, всё это копилось в нём, переплавлялось, становилось оружием, и теперь он использовал это оружие против тех, кого Ллойд любил. Жестокая, идеальная, невыносимая ирония. Оверлорд сделал шаг вперёд — к связанному Пайтору, тот сжался, ожидая удара, наказания, смерти, но Оверлорд просто перешагнул через него, даже не взглянув, подошёл к трону, опустился на него — устало, тяжело. Фиолетовое сияние погасло, втянулось обратно, оставив только тусклый свет догорающих факелов, давление исчезло — ниндзя смогли вздохнуть, но подняться не могли, невидимые путы всё ещё держали их, прижимали к полу, не давая шевелиться. Оверлорд сидел на троне, откинувшись на спинку, закрыл глаза, его лицо было бледным, под глазами залегли тени, перебинтованное плечо кровоточило, капли падали на каменный пол, он не обращал внимания. Он открыл глаза. Посмотрел на ниндзя, распластанных у его ног. — Вы останетесь здесь. Тихо сказал он, и голос был усталым, но в нём не было сомнений. — Пока я не верну его. А я верну. Потому что он — мой. И никто, слышите, никто не отнимет у меня то, что принадлежит мне. Он замолчал, перевёл взгляд на Пайтора, который всё ещё лежал связанный у подножия трона, и усмехнулся — криво, устало. — Пайтор, — произнёс он, и в голосе прозвучала такая ленивая, такая скучающая нотка, что змей вздрогнул. — Развяжись. И проследи, чтобы наши дорогие гости не убежали. Стража уже подоспеет — я слышу их шаги. Если кто-то из них шевельнётся раньше, чем я вернусь… — он помолчал, подбирая слова, — …отрежь ему язык. Мне не нужны ниндзя, которые слишком много болтают. Пайтор кивнул, его чешуя побледнела, но он не посмел возразить. Оверлорд поднялся с трона — медленно, тяжело, перебинтованное плечо отозвалось болью, но он даже не поморщился, — и пошёл к двери. На пороге он остановился, обернулся, посмотрел на ниндзя — на Кая, на Нию, на Коула, на Джея, на Зейна, на Гармадона, — и его губы дрогнули в тонкой, острой улыбке. — Не скучайте, — бросил он через плечо. — Я скоро вернусь. И приведу его. А потом… — он усмехнулся шире, — …потом мы все вместе поужинаем. Как семья. Он вышел. Тяжёлая дубовая створка закрылась за ним с глухим, окончательным стуком, похожим на звук захлопывающейся крышки гроба, и в тронном зале повисла тишина — густая, звенящая, невероятная. Пайтор уже возился с верёвкой, его змеиный язык нервно мелькал, пробуя воздух на вкус, а из коридора доносились голоса — много голосов, тяжёлые шаги, лязг оружия. Стража. Новая стража, которую Оверлорд вызвал, уходя. Ниндзя лежали на холодном каменном полу, не в силах пошевелиться, и смотрели в потолок, и в их глазах стояло одно и то же — ужас, боль, бессилие, и что-то ещё, чему они не могли дать названия. Они проиграли. Снова. Они освободились на пять минут — и снова оказались в клетке. И самое страшное было не то, что их снова свяжут, не то, что их снова поставят на колени, а то, что Оверлорд ушёл за Ллойдом. *** А Ллойд в это время влетел в комнату — маленькую, пустую, заброшенную, захлопнул дверь, прижался к ней спиной, и грудь его ходила ходуном, воздух вырывался из лёгких хриплыми, свистящими всхлипами, перед глазами плыло, в висках стучало, ноги подкашивались, и он сполз по двери вниз, на корточки, и замер, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, грозя проломить рёбра, во рту стоял металлический привкус крови — он снова прокусил губу, и этот вкус был таким знакомым, таким родным, что он даже не удивился ему. Комната была маленькой, пустой, заброшенной — старая мебель, покрытая пылью, пара сломанных стульев у стены, прогнивший стол в углу, пахло сыростью и чем-то сладковатым — то ли гниль, то ли мышиный помёт, — и окно. Высокое, стрельчатое, забранное решёткой, но — окно. За ним было небо. Серое, утреннее, но живое. Не каменные своды замка, не бесконечные коридоры, не факелы на стенах. Свобода. Ллойд, шатаясь, поднялся на ноги, подошёл к окну, дёрнул створку — она поддалась с противным скрипом, распахнулась, впуская в комнату холодный, влажный воздух, и он пах дождём, которого ещё не было, и чем-то ещё — чем-то, что Ллойд забыл за месяцы плена, — жизнью, миром, свободой. Он выглянул наружу. И замер. Высоко. Очень высоко. Четвёртый этаж? Пятый? Он не знал. Внизу, далеко-далеко, чернели острые камни внутреннего двора, ветер трепал его волосы, забирался под серую рубаху, холодил разгорячённую кожу, ледяными пальцами щупал рёбра, синяки, свежие ссадины, и голова закружилась — то ли от высоты, то ли от истощения, — он отшатнулся, схватился за раму, закрыл глаза, сделал глубокий вдох, выдох. Сзади, в коридоре, уже слышались шаги. Топот сапог. Они приближались. Через минуту, может, меньше, они будут здесь. Ворвутся в дверь. Увидят его. Схватят. Отведут к Оверлорду. И тогда — всё. Купол. Клетка. Вещь. Навсегда. Ллойд открыл глаза, осмотрелся — уже не в панике, а быстро, цепко, как учили, — карниз. Узкий, каменный, выступающий из стены чуть ниже окна, старый, потрескавшийся, но, кажется, крепкий. А дальше, метрах в трёх, — пожарная лестница. Металлическая, ржавая, уходящая вниз, во двор. Он не знал, выдержит ли она его вес. Не знал, сможет ли доползти по этому карнизу, не сорвавшись. Не знал, что будет, когда спустится — может, там тоже стража, может, его схватят сразу. Но это был шанс. Единственный. Последний. — Была не была, — прошептал он. И полез. Перекинул ногу через подоконник, холодный камень обжёг босую ступню — остро, до ломоты в костях, — он нащупал карниз, поставил ногу — узко, очень узко, пальцы едва помещались, крошки камня сыпались вниз, в пустоту, — вторая нога, и теперь он стоял снаружи, прижавшись спиной к стене, вцепившись пальцами в оконную раму. Ветер трепал одежду, толкал в грудь, пытался оторвать от стены, внизу, далеко, чернели камни, он не смотрел, нельзя смотреть вниз, он отпустил раму, прижался к стене всем телом и двинулся. Медленно. Очень медленно. Сантиметр за сантиметром. Босые пальцы цеплялись за выступы, за трещины, за что угодно, подушечки ступней чувствовали каждый камешек, каждую неровность — холодную, влажную, чужую, — руки скользили по шершавому камню, ища опору, ногти ломались, оставляя на серой поверхности тонкие красные мазки, ветер выл в ушах, рвал волосы, толкал в спину, карниз крошился под ногами, мелкие камешки срывались и летели вниз, в пустоту, и Ллойд слышал, как они стучат о камни где-то далеко-далеко — тук-тук-тук — и старался не думать о том, что следующий камешек может утянуть за собой и его. Пальцы правой руки соскользнули, он дёрнулся, всем телом прижался к стене, сердце рухнуло в живот, нашарил новую опору — глубокую трещину, в ней можно было заклинить пальцы, — вцепился, передохнул секунду, двинулся дальше. Сзади, в комнате, послышался грохот. Дверь распахнулась, ударилась о стену, топот сапог, крики, стражники ворвались в комнату, заметили распахнутое окно, бросились к нему. — Вот он! На карнизе! Уходит! Ллойд не оборачивался. Он полз. Ещё чуть-чуть. Пожарная лестница была уже близко — ржавая, старая, но такая желанная, — он протянул руку, пальцы коснулись холодного металла, сомкнулись, он перенёс вес, ухватился второй рукой, подтянулся, ноги нащупали перекладину, он встал на неё, прижался к лестнице, переводя дыхание, руки дрожали так, что он боялся — вот-вот разожмутся, и он полетит вниз. Стражники столпились у окна, смотрели на него — на босого, окровавленного парня в серой одежде, который каким-то чудом дополз по карнизу, — кто-то высунулся наружу, оценивая расстояние, покачал головой. Лезть за ним по такому скользкому, узкому карнизу было самоубийством, никто не двинулся, они просто смотрели, как он висит на ржавой лестнице, вцепившись в неё, как в последнюю надежду, и кричали что-то — угрозы, приказы вернуться, обещания, что ему не уйти. Ллойд не слушал. Он посмотрел вниз. Двор. Пустой. Серые камни. Ворота. Выход. Свобода. Он глубоко вдохнул. И начал спускаться. *** А Оверлорд в это время шёл по коридору — медленно, размеренно, с той самой хищной грацией, — перебинтованное плечо ныло, повязка уже пропиталась кровью, свежая, алая, проступала сквозь белую ткань, но он не обращал внимания, в правой руке он крутил телефон — чёрный, тяжёлый, дорогой, — экран светился в полумраке коридора, отбрасывая на его лицо синеватые отблески. И тут он почувствовал это. Не ушами — ушами он слышал только шаги ниндройда за спиной и далёкий гул замка, — а чем-то другим, тем, что было вшито в его сущность, когда он стал физическим, когда он стал этим телом, — он почувствовал, как где-то в замке, на верхних этажах, вспыхнула фиолетовая нить, тонкая, почти незаметная, — это его стража наткнулась на след Ллойда, это они кричали, это они смотрели в окно, — и Оверлорд остановился. Он поднял телефон, открыл одно из приложений — не Го-Го, не соцсети, а что-то другое, что-то, что он создал сам, когда захватил этот замок, — система наблюдения, связанная с местикамневыми ошейниками, с куполом, с самой тканью замка, — и на экране появилась картинка: распахнутое окно, карниз, пожарная лестница, и на ней — крошечная серая фигурка, цепляющаяся за перекладины.

Ллойд.

Оверлорд смотрел на экран долго, очень долго, и на его губах играла тонкая, едва заметная улыбка — не злая, не торжествующая, а какая-то другая, странная, почти… нежная. Он мог — он знал это, он чувствовал это каждой клеткой своего существа — он мог просто поднять руку, и фиолетовая сила хлынула бы через весь замок, через все стены, через все этажи, и сбила бы Ллойда с лестницы, прижала бы к земле, скрутила бы его, как куклу, и принесла бы его к его ногам — живого, дышащего, дрожащего. Это заняло бы секунды. Это было бы так просто. Так… скучно. Он усмехнулся — тихо, себе под нос, — и закрыл приложение. — Мой Лорд? — Пайтор (он оставил стражников с ниндзя) моргнул, его змеиный язык нервно мелькнул, пробуя воздух на вкус. — Что-то случилось? — Нет, — ответил Оверлорд, и в его голосе прозвучала такая ленивая, такая скучающая нотка, что Пайтор чуть не осел на хвост(хоть это и невозможно). — Просто… наш мальчик решил поиграть в альпиниста. — Что?! — Пайтор рванулся вперёд, его чешуя побледнела. — Где?! Стража там?! — Не надо, — перебил Оверлорд, и в голосе прозвучала такая сталь, что Пайтор осёкся на полуслове. — Не надо стражи. Не надо силы. Не надо… ничего. Он убрал телефон в карман, расправил плечи — насколько позволяла раненая рука, — и усмехнулся. Пайтор моргнул. Потом моргнул ещё раз. Потом его рот открылся, и из него вырвался такой жалкий, такой испуганный писк, что Оверлорд даже не удержался и рассмеялся — тихо, почти по-человечески. — Мой Лорд, но… Ллойд… и стража уже почти… — Пайтор, — Оверлорд повернул голову, — ты правда думаешь, что мне нужны эти… — он поморщился, подбирая подходящее слово, — …болваны? Чтобы они дальше бегали по замку, орали, ломали всё подряд, пугали его? Надо было действительно военную подготовку устраивать... Пайтор моргнул. — Нет, — прошептал он. — Вот и я думаю, что нет, — Оверлорд усмехнулся шире. Он сделал шаг вперёд — к лестнице, той самой, по которой только что спустился Ллойд, — и Пайтор инстинктивно попятился. Он спустился по первой ступеньке. Потом по второй. Его шаги были ровными, размеренными, но в них появилось что-то новое — предвкушение, азарт, голод. — Иди за мной, Пайтор, — бросил он через плечо. — Но тихо. Не мешай. И скажи страже, чтобы шли за нами. На расстоянии. Чтобы не шумели. Чтобы не пугали его. Пайтор кивнул, его хвост нервно хлестнул по каменному полу, и он пополз следом — тихо, почти бесшумно, как и приказал его Лорд. А Оверлорд шёл вниз. И улыбался. *** Карниз кончился. Пожарная лестница кончилась. Под ногами — твёрдая земля внутреннего двора. Ллойд спрыгнул с последней перекладины, приземлился на согнутые ноги, и его повело — голова закружилась, перед глазами всё поплыло, серое небо, серые стены, серые камни под ногами, — он сделал шаг, ещё, побежал. Двор был пустым. Стражники, что обычно дежурили у ворот, куда-то исчезли для Ллойда. Мальчик не думал об этом, он просто бежал, к воротам, к выходу, к свободе, босые ноги стучали по брусчатке, дыхание вырывалось хриплыми, свистящими всхлипами, он не смотрел по сторонам, не смотрел под ноги. Зря. Нога зацепилась за что-то — выступ, камень, трещину, он не понял, — тело, истощённое до предела, потеряло равновесие, он полетел вперёд, перекатился через плечо, как учили когда-то, в другой жизни, — но сил на правильную группировку не хватило, — удар, ещё удар, он катился по земле, сдирая кожу, ломая ногти, захлёбываясь воздухом, — а потом земля кончилась. Он ухнул вниз. В темноту. В пустоту. Падение было коротким, но страшным — то самое мгновение свободного полёта, когда желудок подпрыгивает к горлу, а разум ещё не успевает осознать происходящее, — и удар. Глухой, влажный, отвратительный. Он приземлился на что-то мягкое. Податливое. Что-то, что прогнулось под его весом с мерзким, чавкающим звуком, как будто он упал на мокрый матрац, набитый протухшим мясом. Ллойд замер. Лежал, раскинув руки, глядя вверх — туда, откуда упал, — над ним, высоко-высоко, серел прямоугольник света, яма, он упал в какую-то яму, глубокую, сырую, тёмную, и в нос ударил запах. Тяжёлый, сладковатый, тошнотворный. Запах гнили. Запах разложения. Запах смерти — густой, маслянистый, обволакивающий, лезущий в горло, в ноздри, в рот, он был таким плотным, что казалось — его можно жевать, — и Ллойд закашлялся, захлебнулся, и его снова вырвало — прямо здесь, прямо на эти тела. Он медленно, очень медленно опустил взгляд. Под ним, под его спиной, под его руками, под его босыми ногами, было что-то… гадкое. Липкое. Холодное. Он пошевелил пальцами — они утонули в чём-то мягком, податливом, влажном, — кожа. Мёртвая, холодная, липкая кожа. Местами — уже не кожа, а что-то склизкое, расползающееся под пальцами, как переспелый фрукт, — и он лежал на теле. На трупе. Нет. На трупах. Их было много — он чувствовал очертания под собой, провалы между ними, конечности, сплетённые в неестественные позы, — чья-то рука — тонкая, женская, с обкусанными ногтями — лежала у него под плечом, чьё-то лицо — уже без носа, с провалившимися щеками — смотрело на него снизу, из-под его бедра, и из глазницы, когда Ллойд случайно задел её локтем, вытек густой, тёмный, почти чёрный гной, и запах стал ещё гуще, ещё тошнотворнее, и его снова вырвало — прямо на это лицо, прямо в эту провалившуюся глазницу. Желудок сжался в тугой, болезненный узел, к горлу подкатила тошнота — горячая, кислая, неудержимая, — Ллойд дёрнулся, пытаясь встать, и его ладонь провалилась во что-то мягкое, мокрое, отвратительное, он отдёрнул руку — она была в чём-то тёмном, липком, с резким, тошнотворным запахом, и его вырвало снова, и снова, и снова, хотя в желудке почти ничего не было — только вода, только остатки бульона и хлеба, что дали ему на кухне, — он давился, захлёбывался, плакал, но не мог остановиться. А потом, когда спазмы прекратились, он просто лежал. В яме. На трупах. В темноте. И смотрел вверх, на далёкий прямоугольник серого света. Смотрел и думал, что это, наверное, символично. Он упал в яму с мертвецами. Он сам — почти мертвец. Истощённый, избитый, окровавленный, сломленный. Лежит среди таких же, как он, — тех, кого Оверлорд убил, сломал, выбросил, тех, кто не выжил, тех, кто не сбежал. По щекам текли слёзы — горячие, солёные, живые, — он плакал беззвучно, глядя в серое небо, и думал, что это, наверное, конец. Не тот, героический, о котором он мечтал когда-то. Не в битве, не с мечом в руке, не спасая мир. Просто — в яме. Среди мертвецов.

Как мусор.

Как вещь,

которую выбросили за ненадобностью.

Но где-то глубоко внутри, под слоями боли, страха, отчаяния и тошноты, теплилось что-то ещё. Крошечное. Упрямое. Живое. Он не хотел умирать. Он хотел увидеть свое настоящее солнце. Хотел увидеть друзей. Хотел сказать им… что-то. Он не знал что. Просто — увидеть. Просто — быть. Ллойд медленно, очень медленно перевернулся на живот, нащупал руками что-то твёрдое среди липкой, разлагающейся плоти — камень, стену ямы, — вцепился в неё, подтянулся, колени утонули в чём-то мягком, его снова затошнило, но он сдержался, стиснул зубы, пополз вверх, медленно, сантиметр за сантиметром, прочь от мертвецов, прочь из ямы, прочь из этой могилы, которая едва не стала его собственной. Руки скользили по камню, ногти ломались, пальцы кровоточили, он не чувствовал, он полз, наверх, к свету, к жизни, и когда его голова показалась над краем ямы, когда он вдохнул холодный, влажный, но живой воздух, когда увидел серое небо и серые стены замка, — он заплакал снова. Но теперь это были другие слёзы. Он выжил. Снова. Вопреки всему. Он выкарабкался из ямы, лёг на холодную землю, раскинув руки, и просто дышал. Смотрел в небо. Слушал, как колотится сердце. Живое. Всё ещё живое. *** Тени упали на него раньше, чем он услышал шаги. Их было трое. Стражники. В чёрной форме, с короткими мечами на поясах, с усталыми, но довольными лицами — как у людей, которые долго гнались за добычей и наконец настигли её, — они стояли над ним, заслоняя серое небо, и смотрели сверху вниз, на босого, окровавленного, перемазанного грязью и чем-то бурым парня в серой одежде слуги, на беглеца, на того самого, кого искал весь замок. Один из них — немолодой, с седыми усами и глубокими морщинами у глаз — покачал головой, и в его голосе, когда он заговорил, звучало не торжество, скорее, усталое, почти сочувственное удивление. — Ну ты даёшь, парень… — протянул он. — Весь замок на уши поставил. Лорд сам за тобой гонялся. А ты… в яму с мертвецами упал. И выбрался. Живой. Ллойд не ответил. Он смотрел на них — на этих троих, заслонивших небо, — и внутри медленно, неотвратимо поднималась волна. Не страх. Не отчаяние. Последний, отчаянный всплеск воли, которая отказывалась сдаваться. Стражник протянул руку. Чтобы схватить за шиворот и поднять. Чтобы вести к Лорду. Ллойд взорвался. Он задрыгал ногами — резко, хаотично, без всякой системы, — босая пятка врезалась в колено стражника, тот охнул, отшатнулся, Ллойд перекатился, попытался встать, но руки скользили по мокрой траве, по грязи, по чему-то липкому, что осталось на нём из ямы, — он упал снова, и тут же второй стражник попытался схватить его за ногу, Ллойд лягнулся — сильно, отчаянно, целясь в лицо, попал в плечо, стражник выругался, но не отпустил, третий навалился сверху, пытаясь прижать к земле, заломить руки. Ллойд брыкался. Извивался, как угорь, как дикий зверь, попавший в капкан, он кусался — вцепился зубами в чью-то руку, почувствовал вкус крови, солёный и медный, стражник вскрикнул, отдёрнул руку, но другой тут же схватил Ллойда за волосы, рванул голову назад, и блондин закричал — не от боли, от ярости, — лягнулся снова, попал кому-то в живот, кто-то опять выругался, кто-то ударил его в ответ — коротко, без замаха, в бок, — боль взорвалась в рёбрах, перехватило дыхание, но он не остановился. Не мог. Не хотел. — Держи его! Держи, чёрт возьми! — Да он как бешеный! — Руку! Руку давай! Они не могли его взять. Втроём. Вооружённые. Взрослые мужики. Не могли справиться с одним истощённым, израненным, едва живым мальчишкой, который брыкался, кусался и плакал. По его щекам, перемазанным грязью и кровью, текли слёзы — горячие, злые, отчаянные, — он не хотел плакать, не хотел показывать слабость, но слёзы текли сами, и он ничего не мог с ними сделать. — Пустите! — кричал он, и голос срывался, переходил в хрип, в вой. — Пустите меня! Я не пойду! Не пойду к нему! Не хочу! Не хочу! Он вырвал руку, ударил локтем назад, попал кому-то в челюсть, кто-то охнул, кто-то снова схватил его за волосы, прижал лицом к земле, он вдохнул грязь, закашлялся, но продолжал брыкаться, ноги молотили воздух, попадали по чьим-то рукам, по чьим-то бокам, один сапог слетел у кого-то из стражников — Ллойд даже не понял, как это вышло. — Да свяжите его уже! Верёвку давай! — Ногу! Ногу держи! Они навалились втроём. Один сел на ноги, прижимая их к земле, второй заломил руки за спину — грубо, до хруста в плечах, — третий накинул на запястья верёвку, затянул тугим узлом, и Ллойд закричал — громко, отчаянно, вкладывая в этот крик всё, что у него осталось, всю боль, всю ярость, всю ненависть, всё отчаяние, — крик заметался по двору, отразился от каменных стен, утонул в сером небе. И замолчал. Он лежал на земле, связанный, беспомощный, и плакал. Только плечи вздрагивали, только слёзы текли по грязным щекам, оставляя светлые дорожки. Стражники стояли над ним, тяжело дыша, у одного на руке кровоточил укус, у другого наливался синяк на скуле, третий хромал — Ллойд умудрился попасть ему по колену, — они смотрели на него — на этого мальчишку, который устроил им такой ад, — и в их глазах было что-то странное. Седой стражник присел на корточки рядом с Ллойдом, посмотрел на его залитое слезами, перемазанное грязью лицо, вздохнул. — Эх, парень… — сказал он тихо. — И зачем тебе это всё? Сдался бы. Лорд всё равно своё возьмёт. А так — хоть живой останешься. Ллойд не ответил. Он лежал, уткнувшись лицом в холодную землю, и плакал. Ему было всё равно. Всё равно, что его связали. Всё равно, что сейчас поведут к Оверлорду. Он просто плакал. Потому что больше ничего не умел. Потому что это было единственное, что у него осталось. *** А где-то в десяти шагах от них, в тени арки, стоял Оверлорд. Он стоял там уже несколько минут — с тех самых пор, как Ллойд выкарабкался из ямы, — и смотрел. Смотрел, как его золотая канарейка, его вещь, его… что бы это ни было, — лежит на земле, перемазанная грязью и кровью и чем-то бурым, что он даже не хотел определять, — смотрит, как она брыкается, кусается, плачет, смотрит, как трое взрослых мужиков не могут справиться с одним истощённым мальчишкой, и на его губах играла тонкая, едва заметная улыбка — не злая, не торжествующая, а какая-то другая, странная, почти… восхищённая. Пайтор стоял рядом, его змеиный хвост нервно хлестал по каменному полу, его чешуя побледнела до серого оттенка, он то и дело открывал рот, чтобы что-то сказать — предложить схватить, приказать страже, вызвать подкрепление, — но каждый раз Оверлорд поднимал руку, тихим, почти ласковым жестом, и Пайтор осекался на полуслове, втягивал голову в плечи, и молчал. — Знаешь, Пайтор, — произнёс Оверлорд наконец, и голос его был тихим, почти задумчивым, как у человека, который делится с другом сокровенной мыслью, — …я думал, он сломается быстрее. Пайтор моргнул. — Мой Лорд? — Я думал, — повторил Оверлорд, и не отводил взгляда от Ллойда, — …что после купола, после месяцев работы, после всего, что я с ним сделал, — он произнёс это так спокойно, так буднично, как будто говорил о погоде, — …что он будет пустым. Что он будет покорным. Что он будет приползать ко мне на коленях, как только я помашу пальцем. Что в нём не останется ничего, кроме страха и… — он поморщился, подбирая слово, — …зависимости. Он помолчал. — А он… — Оверлорд усмехнулся, и в этой усмешке было что-то странное, почти нежное, — …он всё ещё дерётся. Даже сейчас. Даже после всего. Даже когда он лежит в яме с мертвецами, перемазанный их кровью и гноем, — он даже не поморщился, произнося это, — …он всё ещё дерётся. Трое против одного. И они не могут его взять. Бестолочи. Я тоже бестолочь, раз набираю ужасную армию... С этим что-то надо делать... Пайтор сглотнул. — Мой Лорд, но… но он же… он же просто в истерике. Он не понимает, что делает. Он просто… — Вот именно, — перебил Оверлорд, и в его голосе прозвучала такая сталь, что Пайтор осёкся. — Он не понимает, что делает. Он не думает. Он не просчитывает. Он просто… дерётся. Как зверь. Как загнанный зверь, который знает, что если он остановится — его убьют. И это, Пайтор… — он повернул голову, посмотрел на змея, и в его чёрных глазах плясали фиолетовые искры, — …это прекрасно. Пайтор моргнул. Потом моргнул ещё раз. — Прекрасно, мой Лорд? — Да, Пайтор. Прекрасно. *** Они вели его через двор, и эта процессия напоминала похоронный марш, где покойник был ещё жив, но уже перестал сопротивляться судьбе. Ллойд шёл, опустив голову, ссутулив плечи и волоча босые ноги по холодной брусчатке, создавая идеальную, безупречную картину поражения. Связанный, перемазанны грязью и кровью, он выглядел именно так, как должен выглядеть сломленный беглец, которого наконец-то поймали и возвращают в клетку. Стражники, конвоирующие его, почти расслабились, почти поверили в эту иллюзию окончательной победы, и это было их главной ошибкой. Ллойд споткнулся нарочно, хотя никто из сопровождающих этого не заметил. Его нога подвернулась, тело качнулось вперёд, и тот стражник, что держал его за левый локоть, инстинктивно сжал пальцы сильнее, пытаясь удержать равновесие пленника. Этого мгновения хватило. Ллойд использовал чужую реакцию как рычаг: он рванулся вверх, выпрямляясь подобно сжатой пружине, которая месяцами накапливала напряжение, и ударил лбом прямо в лицо. Раздался влажный, тошнотворный хруст ломаемого хряща, и кровь брызнула веером, окропляя его собственное лицо, серую рубаху и серые камни двора. Стражник взвыл, хватаясь за превратившийся в кровавое месиво нос, из которого торчал белый осколок кости, и отшатнулся, выпуская пленника. Второй стражник, державший справа, только начал поворачиваться и открывать рот для крика, но Ллойд уже оказался внутри его защиты. Плечо врезалось в челюсть с резким, коротким движением, в которое была вложена вся масса тела, вся инерция падения и вся ярость загнанного зверя — тот самый удар, которому когда-то учил Коул. Челюсть хрустнула, смещаясь под неестественным углом, стражник захрипел, выпустил руку Ллойда и, споткнувшись о собственную ногу, рухнул на брусчатку. Третий, седой стражник, тот самый, что недавно говорил с ним, оказался быстрее остальных: он не стал тянуться к оружию или звать на помощь, а просто бросился вперёд, пытаясь сбить Ллойда с ног и придавить массой к земле. Ллойд встретил его плевком прямо в глаза; седой заморгал, инстинктивно отшатываясь от грязи, и этой доли секунды оказалось достаточно для удара коленом в пах. Стражник согнулся пополам, беззвучно хватая ртом воздух, а Ллойд добавил ещё один удар коленом в лицо уже падающему телу. Хруст, кровь, и седой рухнул на камни, как подкошенный. Трое вооружённых, обученных мужчин против одного связанного, босого и истощённого мальчишки. И мальчишка победил. Ллойд стоял посреди двора, тяжело дыша, его грудь ходила ходуном, а воздух вырывался из лёгких хриплыми, свистящими всхлипами. Связанные за спиной руки ныли, плечи горели от напряжения, а на лбу, там, где он разбил нос первому стражнику, уже наливалась болезненная шишка. Во рту стоял металлический вкус чужой крови; он сплюнул её на камни и посмотрел на трёх поверженных врагов, корчащихся на брусчатке, с кривой, безумной, почти весёлой усмешкой. А потом побежал. Но двор перестал быть пустым. Стражники появлялись словно из ниоткуда — из казарм, караульных помещений, боковых дверей, — и чёрные мундиры сливались в единый поток, сжимающий кольцо вокруг беглеца. Ллойд метался, как загнанный зверь, бросаясь то в одну сторону, то в другую, но везде натыкался на стену из людей и стали. Связанные руки делали его беспомощным: он не мог драться, не мог отбиваться, мог только уворачиваться, петлять и отчаянно надеяться на чудо, которое не случилось. Кто-то схватил его за шиворот, и он вырвался, оставив в чужих пальцах клок серой ткани; кто-то попытался поймать за ногу, и он лягнулся, услышав сдавленный мат; кто-то навалился сбоку, и он извернулся, ударив плечом и отшвырнув нападающего. Но их было слишком много, они наступали, окружали, давили массой, пока чьи-то сильные, грубые руки не подхватили его поперёк туловища и не вздёрнули вверх. Мир перевернулся: небо оказалось внизу, брусчатка — вверху. Его перекинули через бронированное плечо, как мешок с картошкой, и тяжёлый наплечник врезался в живот, выбивая остатки воздуха из лёгких. Перед глазами поплыли тёмные пятна, но Ллойд забился, задрыгал ногами, пытаясь попасть по лицу или груди несущего его стражника, однако босые пятки лишь бессильно молотили по металлу. Стражник даже не замедлился, только сжал хватку сильнее, прижимая его к себе, как непослушного ребёнка, и тогда Ллойд начал материться — не отрывисто и зло, как раньше, а цинично, похабно, смакуя каждое слово и вытягивая из него всю грязь, желчь и ненависть, скопившуюся за месяцы плена. — Отпусти меня, гнида беззубая, — шипел он, извиваясь на плече стражника. — Руки свои поганые убери, пока я тебе их не оторвал и не засунул туда, откуда ты их вытащил. Твою мать через колено, твоего отца в печень, твою сестру во все щели, какие у неё есть и каких нет! Стражник споткнулся не от удара, а от изумления: такого потока грязи он явно не ожидал от истощённого, едва живого мальчишки. Ллойд воспользовался заминкой, лягнулся сильнее, целясь в голову, попал в плечо, и стражник, выругавшись, перехватил его удобнее и пошёл быстрее, но Ллойд не замолкал, изливая проклятия на всю родословную своего конвоира до седьмого колена. Слова лились сплошным потоком — мерзкие, совершенно не вязавшиеся с образом Зелёного Ниндзя, но ему было плевать: он был загнанным зверем, и зверь кусался зубами, ногами и словами, потому что даже самая грязная брань не могла заглушить страх, отчаяние и боль возвращения в ад. А затем, когда поток ругательств иссяк, он заныл — тонко, противно, как капризный ребёнок, растягивая слова с плаксивыми, жалобными нотками. Он жаловался на укачивание, на тошноту, на красивый мундир стражника, который скоро будет испачкан, и этот поток сознания был таким же оружием, как и мат: он сбивал ритм, раздражал, отвлекал. Он вспоминал рагу с тимьяном, дырявую память, каменные коридоры и яму с мертвецами, говоря обо всём этом с безумной, лихорадочной откровенностью, пока стражник наконец не рявкнул, требуя тишины. Ллойд замолчал, понимая, что добился своего: стражник разозлился, отвлёкся, сбился с дыхания. Это была крошечная, бессмысленная победа, но она принадлежала ему. И тут он узнал голос. Не сразу, а постепенно, пока ныл и слушал, анализируя интонации и дыхание. — А я будто ваш голос узнаю, — протянул он, и слова упали в густую, звенящую тишину. — А не вы в полиции работали? Джейк? Точно, вы же помощником комиссара были. Мы с вами документы заполняли... Стражник, нёсший его, замер посреди двора, как вкопанный. Его плечи напряглись, хватка стала железной, но неуверенной, а отряд позади остановился по инерции, не понимая происходящего. Ллойд висел вниз головой и продолжал тихо, почти ласково, вспоминая дочку Джейка в розовом чепчике, имя Агнесс, благодарность за помощь с отчётом о банде на заводе и слова о надежде, которые тот произносил когда-то. Он говорил о том, как Джейк гордился работой с героями и как хотел, чтобы дочь знала об этом, а теперь нёс своего бывшего кумира к тирану, как мешок с мусором. — Не надо, Джейк. Пожалуйста, — прошептал Ллойд, и в этом шёпоте не было вызова, только голая правда. — Вы же помните, кто вы. Кем были. Что говорили. Про надежду. Про дочку. Джейк молчал, и его руки дрожали так сильно, что Ллойд чувствовал эту дрожь всем телом. Пальцы то впивались в рёбра, то ослабляли хватку, дыхание стало рваным, тяжёлым. Кто-то из отряда крикнул, требуя двигаться, потому что Лорд ждать не будет, но Джейк стоял, глядя поверх голов товарищей, поверх стен замка, поверх всего кошмара, в котором они жили. Он помнил. Ллойд видел это по дрожащим рукам, по молчанию, по тому, как тяжело он шёл, словно на казнь. Помнил, но всё равно нёс, потому что боялся, потому что у него была дочка, потому что Оверлорд был страшнее любой совести. Ллойд понимал это. Не прощал, но понимал, и от этого было ещё больнее, чем от любого удара. — Ну ладно, — Ллойд поднял голову, насколько позволяло положение вниз головой, и улыбнулся криво, устало, с безумным весельем. — Ого, а это ты, пекарь бывший! У тебя ещё булочная была на углу Пятой и Восточной. Круассаны с шоколадом. Лучшие в городе. Ты говорил, тесто надо вымешивать только руками, а масло покупать у бабушки с окраины... Коренастый стражник с мощными руками, на которых даже под формой угадывались ожоги, вздрогнул и едва не споткнулся. Ллойд не дал ему опомниться, переведя взгляд на высокого, нервного парня рядом: — О, а рядом повар идёт, с суши-бара! «Золотой дракон», на набережной. Роллы с угрём. Ты сказал, угорь — любимый, коптишь сам, соус унаги варишь три дня. Три дня, представляете? Человек варил соус три дня, а теперь ходит в чёрной форме и ловит беглых ниндзя. Повар споткнулся о ровную брусчатку, сосед подхватил его под локоть, но тот лишь опустил голову ниже и ускорил шаг, прячась от воспоминаний. Ллойд уже искал следующую жертву взглядом, находя Ильдара, бывшего почтальона, и вспоминая его помощницу в очках, которую тот называл младшей сестрой. Каждый из них замирал, сбивался с шага, опускал голову, и Ллойд чувствовал, как внутри поднимается настоящая, не притворная тошнота — та самая, что мучила его в яме. Желудок скрутило в тугой узел, рвотные позывы сотрясли тело, и Джейк среагировал мгновенно: его руки разжались, и он опустил Ллойда на землю быстро, но аккуратно. Мальчик рухнул на колени, упёрся в холодную брусчатку, и его вырвало. Желудок выворачивало снова и снова, хотя там почти ничего не было — только вода, остатки бульона, рагу и желчь. Он давился, кашлял, плевался, и слёзы текли по щекам, смешиваясь с грязью и кровью, пока отряд стоял вокруг и молча смотрел, как их пленник стоит на коленях и дрожит. Когда спазмы отпустили, он сплюнул тягучую слюну и пробормотал хрипло, сорванным голосом: — Ну вот. Теперь ещё несколько дней голодным буду. Чёрт. Ужасно. Ещё и перед такой толпой... Он поднял голову, обвёл взглядом замерших людей и покраснел густо, нездорово, лихорадочным румянцем. — И вы все смотрите. И молчите. Ну хоть скривитесь, что ли. Скажите, что я жалкий. Хоть что-нибудь. Тишина была ответом. Никто не скривился, никто не ответил, и Ллойд, опустив голову, посмотрел на мокрое пятно на брусчатке и сказал тихо, почти задумчиво: — Если честно, я бы съел эту свою желчь. Чтобы просто не быть голодным. Но это будет чересчур. Может, меня белой жидкостью накормят. Знаете, белок. Питательно даже очень. Пауза повисла в воздухе, пока смысл слов не дошёл до сознания стоящих вокруг. Тишина взорвалась: кто-то ахнул, кто-то отшатнулся, повар прижал ладонь ко рту, пекарь побледнел, а Ильдар закрыл глаза, желая провалиться сквозь землю. Джейк смотрел на Ллойда с чистым, незамутнённым ужасом — не перед ним, а перед тем, во что его превратили, перед тем, что один человек сделал с героем. Ллойд смотрел на них и улыбался криво, устало, почти весело: он снова выбил их из равновесия, снова заставил почувствовать стыд и человечность. — Ладно, — вздохнул он, и улыбка погасла, оставив только всепоглощающую усталость. — Кто меня понесёт? Меня ноги не держат... В этом шёпоте не было ни вызова, ни игры, только голая правда: его ноги действительно не держали. Джейк медленно шагнул вперёд, наклонился и подхватил Ллойда под мышки, но не перекинул через плечо, как раньше, а взял на руки, как ребёнка. Ллойд не сопротивлялся, просто обмяк, уткнулся лицом в жёсткий наплечник и закрыл глаза. Отряд двинулся дальше медленно, молча, под глухой стук шагов, похожий на похоронный марш, и на руках у бывшего помощника комиссара висел грязный, измученный, сломленный, но не сломленный до конца мальчишка, который сумел заставить их всех вспомнить, кем они были. *** Джейк шёл медленно, стараясь не трясти ношу, и вдруг остановился. Отряд замер за его спиной. Он стоял, глядя на лицо Ллойда — грязное, в разводах слёз и крови, с искусанными губами, — и молчал долго, очень долго. — Он... уснул, — прошептал он наконец хриплым голосом. Шёпот пополз по отряду, как огонь по сухой траве: «Уснул? Прямо на руках? После всего? Он выглядит как мертвец». Они осознавали, что являются частью этого ада, частью системы, которая довела героя до такого состояния, и Ильдар, прислонившись к стене, тихо, беззвучно плакал, не в силах вынести тяжесть этого осознания. А Ллойд спал без снов, без боли, без страха — впервые за многие часы, и это было единственным милосердием, которое ему осталось. *** — О, вы его поймали! Голос Пайтора разрезал тишину, как нож. Змей вышел из тёмной арки, хлопая в ладоши медленно и размеренно, его чешуя блестела в сером свете, а хвост оставлял влажный след на брусчатке. За ним печатали шаг четыре ниндройда с пустыми красными сенсорами. Отряд замер, Джейк напрягся, но не обернулся, а Пайтор, сияя от ядовитого торжества, подошёл ближе, заглянул в спящее лицо Ллойда и усмехнулся широко, обнажая острые зубы. — Какие молодцы. Лорд будет доволен. Очень доволен. Уснул, как младенец. Боже, ему не поздоровится. Оверлорд так зол. Это будет интересно. Он развернулся к ниндройдам, потеряв интерес к людям, и бросил приказ забрать пленника и передать ошейник. Один из ниндройдов шагнул вперёд, протягивая серебристые руки, но Джейк не пошевелился, прижимая к себе спящего мальчишка. Его руки дрожали, пальцы не хотели разжиматься, словно приросли к чужому телу, но он заставил себя отпустить. Ниндройд принял Ллойда легко, как пустой мешок, и тот даже не вздрогнул. Пайтор, взяв ошейник и осмотрев его придирчиво, рассмеялся каркающе, предвкушая возвращение вещи на законное место, и увлёк ниндройдов в арку. Отряд остался стоять во дворе молча, и Джейк смотрел вслед уходящим с безвольно висящими руками и дрожащими плечами. Но они не знали, что за высокой стеной, в тени арки второго этажа, стоял Оверлорд. Он наблюдал за всей сценой, опираясь перебинтованной рукой на каменные перила. Он видел, как Ллойд узнавал стражников по именам. Видел, как те останавливались, как дрожали их руки, как ломалась их строевая выправка под весом человеческой памяти. Видел рвоту, слышал слова о желчи и семени, видел этот жест языком (толчок языка об внутреннюю сторону щеки), от которого бывшие мирные люди шарахались, как от огня. И самое главное — он видел, как Джейк, вместо того чтобы грубо тащить добычу, понёс её на руках. Как бережно опустил. Как замер, глядя на спящее лицо. Оверлорд не вмешался. Не спустился вниз. Не наказал за промедление. Он просто стоял в тени, и на его губах играла та самая тонкая, холодная улыбка, которая была страшнее любого крика. Для Пайтора это был триумф поимки. Для стражников — трагедия совести. А для Оверлорда это были данные. Эксперимент в реальных условиях. Он проверял не то, сможет ли Ллойд сбежать, а то, насколько глубоко его влияние проникло в ткань замка. Могут ли воспоминания о герое перевесить страх перед Лордом? Ответ был получен: нет. Не могут. Джейк помнил всё. Джейк страдал. И Джейк всё равно донёс его до ворот. Страх оказался сильнее ностальгии. Система работала безупречно. Он проводил взглядом процессию, исчезающую в недрах замка, постучал пальцами по камню перил — тук, тук, тук — и развернулся, уходя в свои покои. Ему не нужно было спрашивать Пайтора о времени или деталях. Он знал всё. И он уже решил, что будет дальше. *** Ллойда принесли в тронный зал, как мешок с костями. Ниндройд двигался бесшумно и безэмоционально, сжимая истощённое тело без тени человеческого участия, и голова Ллойда безвольно моталась в такт шагам. Пайтор вплыл в зал первым, сияя от торжества, и начал свой монотонный, сухой отчёт, смакуя каждую деталь побега, падения в яму, сопротивления и вони желчи, превращая страдания пленника в спектакль для бессильных ниндзя, распластанных на полу. Кай рычал, захлёбываясь невидимой удавкой, Ния бледнела, Коул мрачнел, а Гармадон смотрел на сына пустым взглядом, и никто не мог пошевелиться. Оверлорд сидел на троне молча и неподвижно. Его лицо было маской изо льда, перебинтованное плечо кровоточило, но он не замечал этого. Его чёрные глаза были прикованы к Ллойду, и он слушал Пайтора, но слышал другое: эхо того, что сам видел во дворе. Он видел не «запах поражения», как вещал змей, а запах контроля, который функционировал идеально. — Ллойда передать слугам, — произнёс Оверлорд медленно, тягуче, не глядя ни на кого. — Пусть сделают из него человека. Пусть спит. Без ошейника. Ниндзя переглянулись, не понимая отсутствия угрозы, но Оверлорд уже перевёл взгляд на отряд Джейка, стоящий на коленях в углу зала. — Отряду Джейка оказать медицинскую помощь. Всем, кто пострадал. Повышение на одно звание. Премия. Три дополнительных выходных. Можете провести их с семьями. Если они у вас есть. Джейк поднял голову, его красные глаза встретились со спокойным, безэмоциональным взглядом Оверлорда, и он опустил голову снова, трясясь от смеси облегчения и невыносимого стыда. Награда была не милостью. Она была подтверждением того, что их человечность ничего не изменила. Они выполнили функцию. Они получили плату. Оверлорд отдал последние распоряжения — команду под замок, охрану усилить — и поднялся с трона, тяжело опираясь на подлокотник. Он прошёл мимо сияющего Пайтора к выходу, но на пороге остановился, когда змей, осмелевший от успеха, спросил о наказании и начал перечислять свои идеи: купол, изоляция, унижение, наказание через близких, лишение присутствия. Пайтор говорил страстно, искренне, наслаждаясь своей ролью советчика, и ниндзя на полу чувствовали, как по спинам бегут ледяные мурашки. Оверлорд слушал, прислонившись плечом к дверному косяку и скрестив руки на груди. Он смотрел на Пайтора долгим, изучающим взглядом, и когда змей закончил, произнёс тихо, почти задумчиво: — Купол. Изоляция. Публичное унижение. Наказание через близких. Ограничение в еде. Лишение моего присутствия. Хорошие предложения, Пайтор. Очень хорошие. Он выпрямился, и фиолетовые искры в его глазах вспыхнули ярко, живо. — Я подумаю над ними. Все имеют потенциал. Особенно последнее. Лишение моего присутствия. Это интересно. Очень интересно. Он переступил порог, и дверь закрылась с глухим, окончательным стуком. Пайтор остался посреди зала, торжествуя и уверенный, что его голос услышан, не подозревая, что Оверлорд выбрал «лишение присутствия» совсем не по тем причинам, которые озвучил змей. Пайтор думал об одиночестве как о пытке. Оверлорд знал, что для Ллойда, чья психика теперь зависит от него, как от наркотика, отсутствие хозяина станет ломкой страшнее любого купола. И он также знал, что после сегодняшнего спектакля во дворе, после того как Ллойд увидел, что даже самые добрые люди в этом замке не способны его спасти, а способны лишь бережно нести обратно в клетку, — изоляция станет не наказанием, а неизбежным запросом самой жертвы. Оверлорд шёл по коридору, и его шаги были ровными.

Он не злился. Он не был разочарован.

Он был удовлетворён.

Игра продолжалась, и правила становились всё совершеннее.