Uncovered Truth

В крупицах силы кроется непревзойдённая и поражающая красота, пронизывающая божественный атрибут своим присутствием и соприкосновением; знаниями о его свойствах, возможностях и одарённости. Сильнейший — это тот, чья упорность и непоколебимость заключена в самом его существование; чья удушающая ноша титула беспрекословно принимается и остаётся с ним до конца. Носить с гордостью этот титул. Цепочка событий и идущая по его пятам судьба очистили этот мир от тьмы и зла. Само его рождение, некое негласное обещание между людьми и самой вселенной, стало для них спасением. Неведущие, вероятно, никогда не узнают, что его рождение, словно любящие руки, окутывающие и снимающие напряжение в каждой мышце тела, и станет ключом к их спасению. Такой драгоценный подарок человечеству, за чьими ослепляющими лучами скрывается самая жуткая и пугающая тьма. Его жизнь никогда не принадлежала ему. Ах, рождение Шести Глаз; он родился в этом мире не по своей воле; не успел издать первый крик; не успела его ручонка обвить палец матери; не успел впервые пролепетать и проворковать; не успел распахнуть завораживающие голубые глаза и увидеть улыбку и любящий взгляд матери, как за него уже решили, что ему придётся нести на плечах бремя уравнителя и восстановителя порядка в мире. И хотя он пока ещё ничего не знал о мире, в котором родился несколько минут назад, однако, все, беззвучно выражая своё восхищение, сразу признали его маяком и защитой их надежд. Увы, такова была реальность — стать оружием в глазах других. Этот ребёнок ещё даже не мог подняться сам без помощи сиделок. И хотя он сейчас ведёт себя неумело, с того момента, как он родился, люди ждали от него искупления и очищения их грехов, осуждения за жестокость, принёсшую страдание всему человечеству. Лишь он один нёс это бремя. Он нёс вес креста ещё с начала жизненного пути. И как же отвратительно осознавать, что его судьба была предрешена задолго до рождения, и жизненный путь был выбран за него. «Твою ж, это Шести-Глазый» До того, как он подрос, ему часто приходилось слышать, как люди шептались за спиной — злые языки бессовестно и с отвращением смотрели на него, как на зверушку в клетке. С ним они не хотели говорить, зато не прекращали обсуждать его же за спиной. Он скрывал своё мнение, молчал и проявлял пренебрежение к их присутствию, тем самым поощрял их в дальнейшем игнорирование своей персоны. Часто ему приходилось слушать пустые слухи от людей, которые не говорили с ним в живую, но считающих себя знающими о нём всё. Такой абсурд он отвергал сразу, ссылаясь на их глупость и заблуждение в словах. Он ведь ещё ребёнок, — злобно огрызались они, скрывая за словами страх перед Шестью Глазами, — Так какая разница. Действительно. Какая разница? Какая разница, как он воспринимает их слова? Какая разница что он там чувствует? Хотя, ему всё же казалось, что эта мнимая беззаботность странная и неуместная…ведь он точно знал, что взрослые боялись его — его возможности, силы, не читаемости, что только больше нервировало их. Бесстрастность заставляла избегать зрительный контакт; Шаг к ним, попытка хоть немного приблизиться, лишь заставляла их отдалятся от него всё дальше и дальше. Всё дошло до того, что детям нарекали не общаться с ним, оберегая от возможной опасности их жизни. Так он и узнал, что значит быть одиноким с ранних лет. «Это разве не тот жуткий наследник клана Годжо? Тот с Шестью Глазами?» Он слышал это постоянно, но однажды… Тебя ведь Сатору зовут, да? И он едва не вздрогнул от того, как чуждо это прозвучало для собственных ушей. Когда его в последний раз звали по имени? По имени — А? — он оторвал взгляд от текста в книге, продолжая её держать. Пара ярких голубых глаз дрейфовала, пока не нашла пару темных. — Ну, да. Чего надо? — Ух, ну и грубиян, — ответил незнакомец. Сатору предположил, что он был его одногруппником раз носил одинаковую форму Токийского Колледжа. — В общем, я тебе тут бэнто принёс. Попросил маму сделать и тебе, а то ни разу не видел, что ты обедаешь во время перерыва. Сатору наклонил подбородок вниз и посмотрел на него через оправу очков: — Я не нуждаюсь в еде. И.…как ты там меня назвал? Сугуру тупо уставился на него. Так невозмутимо. Так, словно он мог видеть сквозь него. Как же это выводило из себя. — Ты это о чём? — по-детски спросил он, отдавая бэнто Сатору. — Ты мог бы, по крайне мере, поблагодарить меня. Сатору задумался. А должен ли? Непохоже, что он просил об этом. Так должен ли? — Спасибо, — Сатору удивился, как непринуждённо он чувствует себя в данный момент; к его же сожалению, в голове крутилась мысли о необходимости, о желание с кем- то пообщаться, — Э… -Сугуру Гето. Всегда пожалуйста, — ответил он, откусывая кусочек курицы, — А, и если хочешь знать ответ на свой вопрос, то я назвал тебя Сатору. Это твоё имя, ведь так? Сатору дважды моргнул, не зная, как себя вести в данный момент. Он нахмурился и спросил: — Ты…ты хоть знаешь кто я? Почему обращаешься ко мне по имени? Сугуру удивлённо изогнул бровь: — Ну, да. Я всё о тебе знаю. Очень сложно не знать о тебе, когда ты лучший во всём колледже, — Сугуру сразу же закатывает глаза, держа палочки для еды между пальцами, — Понятно, что ты обладатель техники Шести Глаз клана Годжо, и всё такое. Но тебя ведь не так зовут. Ах. Он прав. Сатору без слов открыл бэнто-бокс, и ощутил, как предательски заурчал от дикого голода живот, смотря на еду, сделанную с любовью. Он поднял взгляд на Сугуру, ощущая странное и неописуемое тепло в груди, до сих пор не понимая, как этот…парень, незнакомый ему человек захотел поделиться с ним…таким явным проявлением любви. Сугуру усмехнулся: — Привыкай, буду звать тебя теперь по имени. Ешь давай. ____________________ Нет сомнений, что жизнь Сатору началась с появления в его жизни Сугуру. На протяжение многих лет — от яслей, начальной школы, и так до подростковых лет — отчуждение было его верным спутником жизни. Он на собственной шкуре испытал ужасающее разделение на классы, на сильнейших и слабейших, ставшее проклятьем, противостоять которому только сам он и мог. Но в тоже время он должен признать, что одиночество было неким напоминанием, что он не утратил человечность, что не всё было потеряно. Но в тоже время было ошибочно не упомянуть, что изоляция, в каком-то смысле, было единственным, что окружало его всю жизнь. Не то чтобы он был…в полной изоляции от общества — он просто не вписывался туда. Чем больше он тренировался, становился сильнее, стремился к совершенству и оттачивал мастерство, тем больше между ним и его окружением углублялась заметная и несколько пугающая дистанция. Именно в такие моменты ему приходилось мириться с ошеломляющей нехваткой близости, что с каждым днём чаще давала о себе знать. Но Сугуру каким-то образом смог заполнить эту нехватку общения и принести умиротворение в его повседневную жизнь; помог найти точку опоры; закрепить место в мире магов, пока другие разыгрывали карты, предписанные ему. И Сатору, естественно, пошел по пути, который был уготован при рождении. Это было сделано не ради улучшения и стабильности мира, не ради безопасности не-магов. Он просто никогда не задумывался об этом; считал, что это обусловлено целью его существования. И если его судьба уже высечена в камне, то почему бы и дальше не быть шахматной фигурой, ждущей своего часа, чтобы отдаться на милость высших сил? Но Сугуру, несомненно, изменил его в лучшую сторону. Он был его движущей силой. Сатору теперь гораздо чаще смеялся и улыбался; неважно на какие миссии их двоих отправляли, главное, что они были вместе. А причина заключалась в том, что Сатору никак не мог заставить себя по-настоящему…беспокоится о судьбе человечества; его преданность миру магов была обоснована тем, что он попросту больше ничем другим не интересовался. Однако, Сугуру стал для него голосом разума, моральным компасом, удерживающим его на правильном пути, не позволяя свернуть в нечто…пугающее и неизведанное. Он протянул руки к некогда знакомым в молодости рукам; стоял на пути, напоминающем плёнку его жизни; к нему пришло понимание, что всё это время он шёл по напрасному и одинокому пути. Брошенный, но ещё в рассудке. Аэропорт Ханэда обычно кипит жизнью; хаотичный и шумный из-за багажей, гремящих по полированному полу; люди, как масса тел, торопливо движутся к своим терминалам. Но сейчас терминал словно всем видом показывал, как одинок он был. Оставаться на месте было несуразно, с чем ему было тяжело смириться, поэтому он продолжил свой бесцельный путь. _______________________ Равнодушие. Скованность в мышцах; ранящие слова вертятся на кончике языка; взгляд дрейфует по взлётной полосе. В голове так и крутиться мысль, что осталось ещё так много недосказанного. Жалеет ли он о прожитой жизни? Ну, в какой-то степени да. Он не жалел о том, как повлиял на чужие жизни, на студентов, которых направлял; не жалел о встречи с людьми, которых он никогда не забудет, о связях, что были созданы между ним и остальными. Не — о таких вещах он точно не сожалел. Во всём он винил это…это переживание и назойливый темперамент в тишине. Из-за неё, в этом месте было так невыносимо, нечем было отвлечь себя. Это так тяготило его и приковывало к себе; заставляло не отвлекаться от мыслей, что ещё цеплялись за край его сознания. И одна из них возникла, пока он шёл по терминалу; а что, если бы он повёл себя, как эгоист, и поставил свои приоритеты выше других? А если бы он не подавался желаниям других, чувствовал бы эту странную боль в груди? Возможно, ему жилось бы спокойнее. Он считал, что мог бы достичь чего-то в жизни, стоящее признания; что-то, что совпадало бы с его личными интересами; что-то, что могло бы стать его хобби; что-то, что вызывало улыбку на лице; что-то, от чего душа не могла бы нарадоваться. И эта мысль с каждым шагом всё больше давила на него, но сразу же прекратилась, когда услышал щелчок пальцев, привлёкший его внимания. Он видел близких его сердцу людей, давно ушедших из жизни, с улыбками на лицах и с раскинутыми руками для объятий. И среди них был Сугуру. Воздух вырвался из легких, нижняя губа поджалась, и боль в груди переросла в нечто более тревожное и удушающие. Глаза полны печали, и он продолжал идти вперёд. Он никогда не мог представить, как они встретятся вновь в таком месте: среди пустых мест, и глаз, восхваляющих их ранее при жизни. В протянутых ладонях таилась сила, повлёкшая к смерти Сугуру. Он пытался идти по праведному пути. Цеплялся за надежду, что, возможно, ему будет положена награда за старания держаться за маяк морали, от которого Сугуру отказался. Что, возможно, будучи добряком среди других, могло принести ему пользу. И только для того, чтобы всё так обернулось. Красная нить судьбы с кровью, льющийся из отвратительных рваных ран, проходила вдоль разрезов на лбу. Раны, которые, с одной стороны, свидетельствовали о продолжении существования и перерождения безобразного зла, но с другой стороны, свидетельствуют о восстановлении, о порядке. О мире и процветание. Вот они, похожие друг на друга; решившие для себя проявлять самоотверженность собственными методами к тем, кто был действительно достоин. Как же иронично, что прямо в этом терминале Сатору понял, что, в конце концов, Сугуру и он не сильно отличались друг от друга. Здесь они друзья, возлюбленные, партнёры до конца; с вечным рабством, повлёкшим к их кончине. С еле видным выражением боли на лице Сугуру заговорил с Сатору, сидящим рядом. Его руки покоились на коленях: — Ты здесь…намного раньше, чем я ожидал. Они несколько секунд сидели в полной тишине. Сатору от недоумения закрыл глаза, пытаясь разобрать, что Сугуру хотел этим сказать. Взглянув на него снова, он почувствовал, как сердце бешено колотилось из-за близости с человеком, с кем он был давно знаком. Находясь в невероятной близости с парнем, он спросил: — Разочарован? — Да, — прикусив губу, Сугуру взял за руку Сатору, переплетая пальцы. Поразмыслив немного, он тяжело вздохнул и ответил: — Просто… — Ты пытался что-то предотвратить? — Да. Сатору замер. — Ты прожил так мало, — промычал Сугуру. Ему было тяжело смотреть в голубые глаза, поразившие его ещё тогда, — Ты был особенным, Сатору. Ярче, чем любая звезда на небе. Прекраснее, чем любой цветок в саду. Слова, полные любви Сугуру, вызывают у Сатору такую бурю эмоций, что ему тяжело справиться с этими чувствами, вырывающих из душевного равновесия. Слова, полные привязанности. Ему потребовалось время, что собраться с мыслями: — Тоже самое могу сказать и о тебе, Сугуру. Неизвестный холодок пробежал по спине, сидя в кресле в терминале; он чувствовал, как Сёко, в своих специальных перчатках, подняла его тело с тележки и положила на холодный стол для вскрытия. По обе стороне, рядом с друг другом, лежали их безжизненные тела, защищённые холодом морга от разложения. В зубах дымилась сигарета, язык ощущал вкус табака, но Сёко продолжала смотреть на руки, свисающие за края столов для вскрытия, которые так и тянулись друг к другу, даже после смерти. Даже сейчас ей было тяжело смириться и принять поражение Сатору от руки Короля Проклятий. Она до конца надеялась, что всё обернётся иначе. Её также тяжко смириться с гнусностью их судеб. Не может быть, чтобы… Сатору проиграл, ведь так? Она стиснула челюсть; табак невольно стал пеплом, оставляя после себя лишь скорбь. Две пары тусклых глаз, смотрящих на потолок, расфокусированы; два сердца перестали биться; Два больших пальца касались друг друга, когда череп Сатору медленно и осторожно разрезали. И все же радостно осознавать, что их привязанность, их преданность выходила далеко за рамки объяснимого — они также жаждали прикоснуться друг к другу после смерти. Сатору нежился в тёплых объятиях Сугуру. Яркое летнее солнце озаряет спальню утренним светом, и через окно Сатору видел прекрасное голубое небо, где с какой-то целью парили птицы, махая мощными крыльями; видел деревья, качающие из стороны в сторону под дуновением ветерка. Пара рук, казалось, пристрастилась к голой коже Сатору; руки, что опускались то на талию, то на бёдра Сугуру, прижимаясь ладонями к торсу; он чувствовал, как вздымается и опускается грудь Гето с каждым томным вздохом. Именно здесь Сатору чувствует себя целым, с задорной улыбкой смотря на Сугуру, который отвечает ему нежным взглядом, тонущим в глубине его глаз. Сатору осторожно касался щёк парня, чтобы запомнить тепло горящих от смущения щёк на ладонях; отметить красоту лица подушечками пальцев; запомнить каждою пору на нём. Сатору снова поднял взгляд наружу, и увидел, как безмятежность загробного мира сменилась суровой реальностью, откуда он пришёл — не было ранее прекрасной картины перед глазами, теперь всё было залито кровью. Сатору заворожённо смотрел, как за тонированными стеклами проносятся мгновения, проведённые с друзьями и учениками. Перед ним пронёсся каждый проведённый урок, задания, улыбки и смех — он снова переживал эти мгновения и видел, как секунды сменялись на минуты. Сатору чувствовал, как его утешали знакомые руки, не давая, как всегда, убежать. Гримаса появляется на его лице при виде его учеников, медленно кружащих вокруг его тело, извращённо кланяясь ему. Их возглавляли Юта и Юдзи, сжимая руки в молитве и произнося плохо слышные ему с места слова. Сугуру нарушил молчание и со вздохом взглянул на Сатору, расположившемся ряжом с его пахом: — Каково это быть объектом поклонения? — Хм, — Сатору задумался, и прикусил язык, наблюдая за тем, как Сёко заменят его мозг Юте. — Я должен быть тем, кто задаёт тебе этот вопрос. Слова дрейфовали в слегка заряженном воздухе, окружающем их; расщепляющем их на атомы. Сугуру хмыкнул. Он с сомнением принял это за ответ на заданный вопрос: — Когда это мне поклонялись? — Не слышал ли ты мою мольбу всё это время? — спросил Сатору, и он потянулся к его рукам, приподнял к губам и оставил нежный поцелуй на ладони. — Или Богу, кому я покланяюсь, не хватает концентрации? Застыв на месте, Сугуру невольно сглотнул, наблюдая за Сатору, который то нежно поглаживал подушечки пальцев его ладони, то оставлял на них краткие поцелуи. После Сатору глубоко вздохнул, опустив взгляд, и продолжил: — Я полагал, что Бог видит все и вся… Заметив, как щёки Сугуру покраснели от ласки, на его лице появилась невинная улыбка. — И милосердным. Не зная, что ответить, из уст Сугуру выходили гортанные и странные для слуха звуки. Сатору медленно прижался к парню, пока не почувствовал, как их сердца бьются в унисон. — Бог, кому я служу, — его голос мягкий и успокаивающий. Губами он прижался в целомудренном поцелуи к ключицам Сугуру, — ужасно не понят. Бог, кому я служу, по-своему выражает любовь и заботу. Он красивый и праведный, такой милый и невероятный. Настолько, что мне и слов не подобрать. Мой идеальный Бог. Я на коленях молюсь и покланяюсь ему. Сугуру задыхается от произнесённых с такой искренностью слов, но сразу хмурится, чувствуя язык Сатору на линии челюсти. — Знал бы ты, как я хотел получить шанс показать ему это, пока он…ещё ходил среди живых. Он остановил своё богослужение, соединяя губы в тонкую линию, стараясь прийти в себя; он не отрывал взгляд от Сугуру. — Может, если бы я тогда принял более правильные решения, постарался лучше…выразить свои чувства, тогда мой Бог лучше понял, как сильно я ему служу. — С-Сатору, — Сугуру замер, видя перед глазами тяжесть его греха, заглубленных собственными руками жизней, — Я думал… Ты ненавидишь меня. Ненавидишь за мои поступки. Сатору оставил нежный поцелуй и хмыкнул, гладя на руки, медленно передвигающихся на его поясницу: — Ты ошибался. Я хочу, чтобы мой Бог знал, что ни я один его любил и почитал. Отправишься ли ты со мной на Небеса, Сугуру? Сатору сел прямо, положив руку на сердце Сугуру. Займёшь ли мне там место? — Там всегда есть место для тебя, — серьёзно прошептал Сугуру, но в голосе была слышна дрожь от неожиданных эмоций, переполняющих его, — Небеса — мои Небеса всегда открыты для тебя, Сатору. И если ты там останешься один, я сделаю всё, чтобы составить компанию тебе. К Сатору сразу вспомнил о Сибуи — как рука тела Сугуру схватила собственную шею в попытке противостоять контрою Кэндзяку. Остатки души, которые всё ещё пели для него. Мгновения спустя, Сатору, задыхаясь от смеха, ответил: — Знаешь, мне кажется, это немного забавным. Сугуру шепнул того за щёку. — Что именно? — Всё, — заявил он, указывая на изображение за окном; их тела, лежащие на холодном столе морга; красная нить, которая должна им ещё послужить. — Наша общая судьба. В конце концов так и не смог остаться человеком. Не важно, как сильно я старался. Сатору закрыл глаза. — Прости. Сугуру прошёлся по его волосам пальцами: — За что? За всё. За то, что не смог помочь тебе с ношей на плечах. За то, что позволил уйти. За то…что убил тебя… в попытках идти по благородному пути. Как будто это имеет хоть какой- то грёбанный смысл в конце концов. — Это я виноват, что…я не…я был пренебрежительным с твоим телом. Так он не смог бы взять над ним контроль. Я буквально позволил ему осквернить тебя, — Сатору старался держать эмоции под контролем, но ему было так мерзко от собственной самоуверенности и прошлых проступков. Он всё же не выдержал, и в глазах застыли слёзы, которые вот-вот грозились выйти наружу, — И за то, что мои руки по локоть в крови, от которой не отмоешься. Сугуру уставился на него, протянул руку, чтобы вытереть слёзы с щёк. — А? — Сугуру провёл руками по щекам, скулам; целует поверхность внутренней стороны ладоней, избавляясь от грязи, видной только самими Сатору, — Ты о какой крови говоришь? — Сугуру…не начинай. — Сатору, знаешь, как нездорово даже думать о таком, — Сугуру переплёл их пальцы, желая поцелуем убрать напряжение с лица Сатору, — Ты горевал. Сатору покачал головой. Его голос был едва слышен. — И я никогда не переставал. Боже. Сердце Сугуру разбилось в дребезги. — Ты достойно боролся, — он восхвалял, словно пел гимн в его честь, словно возвышал его над другими, — против ожиданий Магического Мира, против ноши Сильнейшего в грандиозной битве против Короля Проклятий. Ты постарался на славу. — Как и ты. Сугуру посмотрел в окно, его улыбка слегка натянута, и он наблюдал, как Юта, кукловод тела Сатору, медленно начинал спускаться со стола. И Сатору также посмотрел туда, чувствуя, как во рту него остался ужасный привкус от разворачивающейся перед ним сцены. — И теперь, тебя увековечили, как Бога. Его мышцы напряжены. Кулаки сжаты. — Хм, — выражение лица Сатору стало каким-то неразборчивым, а голос прерывистым, — Значит, вот что ты думаешь обо мне? После минутного молчания Сугуру снова осторожно заговорил с ним. — Не думаю, а вижу, — Сугуру, как и Сатору, вскинул бровью от дискомфорта и некого отвращения при виде Юты, вытягивающегося в теле Годжо, — Тело Сильнейшего… Сатору впился пальцами в кожу Сугуру: — Используют, как куклу? Сугуру сразу поправил его: — Почитаемо и восхваляемо даже среди хаоса. Сатору молча посмотрел на него: сердце гулко билось под грудной клеткой при каждом вздохе. Почитаемый? Восхваляемый? Сатору не понимал, к чему клонит Сугуру. Сугуру пристально смотрел на Сатору, утешительно гладя его по ладони: — Я знаю, тебе изначально не слишком нравился весь план, хотя ты и предложил его своим ученикам. Я знаю, ты согласился только потому, что не ожидал поражения. И, по правде говоря, я.…чертовски ненавидел всё это. У меня остался ужасный привкус во рту уже от мысли, что после смерти…тебя не оставят в покое; ты должен оставаться сильнейшим, даже когда тебя нет в живых; какая грёбаная несправедливость, и всё из-за этих бесполезный высших. — Мне казалось, что я провёл целую вечность в терминале аэропорта, просто думая об этом. О боли, о нелепости бытия. Думал и думал, думал и думал… пока, наконец, не смог переступить через гнев, через отвращение и смириться. Увидел луч надежды в этой тьме. Сатору никак не реагировал, Сугуру стёр слезинку на его ресницах. — Сугуру, о каком-каком луче надежды ты говоришь? Неужели это… Потеря человечности. — Даже у самых красивых роз есть шипы, Сатору. — с грустным выражением лица ответил Сугуру. Он сдержанно улыбнулся, от чего Сатору почувствовал, как сходит напряжении, почти болезненно ноющее в мышцах. Глубоко вздохнув, он сразу же закрыл глаза, позволяя себе расслабится. Похоже, слова Сугуру не покидали его, помогали успокоиться. — Я вижу это… как статую, воздвигнутую в память о том, каким был Сатору Годжо и кем он останется, — говорит Сугуру, стараясь звучать ободряюще, потому что знает, что именно это сейчас так необходимо Сатору, — Это попытка повторить твое величие. Пусть жалкая… но всё же попытка. «Никто не сможет заменить его» — вот, о чем они думают, пытаясь повторить твою внешность. Руки мастера может и умелы, но недостаточно; прямо сейчас они сглаживают края, добавляют детали, чтобы вырезать черты твоего лица. И когда на губах Сатору появился намёк на улыбки, Сугуру продолжил: -Каждый подъем руки Юты, каждый удар его ноги, каждое движение, которое он вбивает в твое тело, превращается в моделирование и лепку твоей статуи для всеобщего обозрения. Сугуру прорисовывал узор на тыльной стороне руки Сатору, подражая голосу одного из его учеников: — Здесь покоится Сильнейший. Без его уроков и наставлений мы не смогли бы противостоять Королю Проклятий. Сатору громко усмехается. — А что насчет твоей статуи? В комнате воцарилась тишина, пока Сугуру обдумывал вопрос и пытался понять к чему клонит Сатору. — Я не был героем, Сатору. — отвёл от него взгляд Сугуру. На что Сатору захмурился и покачал головой: — Ты был героем для меня. Может, мне вылепить статую из глины по твоему подобию? — Хочешь узнать, какая у тебя статуя? — Сатору тихонько лепетал, удерживая взгляд на Сугуру, — Быть любимым, даже когда ты думал, что никем не любим. От услышанного у Сугуру отвисла челюсть, и сердце замерло в груди, когда Сатору выпрямился и провёл подушечкой пальца по животу. «Мир дзюцу боялся тебя, потому что мы с тобой были сильнейшими вместе, — продолжает он, — те, кто знал тебя, цеплялись лишь за самые приятные воспоминания. Но не… — В глазах мира магов мы были сильнейшими, отчего нас все боялись. Те, кто знал тебя, цеплялись лишь за приятные воспоминания, но не за… — Не за мои…мои проступки? Мне правда жаль… — вмешался Сугуру. Сатору сразу же отстранился от него: — Бог не может склонить голову и встать на колени перед другим Богом, моля того о прощении. Кто я такой, чтобы прощать твои грехи, когда у самого тяжесть грехов не отличается от твоих? В этой оглушительной тишине, Сатору, при виде дрожащих губ Сугуру, наклонился и поцеловал его грудь, прямо там, где мелодично продолжало с преданностью ему петь сердце: — С одной стороны, твоя статуя — это проявление твоего могущества. Но с другой — часы, проведённые с тобой, а вместе с этим шутки и смех, позволяющие мне узнать о тебе всё больше и больше. Это близость и воспоминания о людях, что продолжают тебя любить. Резко вздохнув, веки Сугуру дрогнули от боли: — Но они ведь все… Мертвы? «Нет» — Они сидят с тобой в аэропорту и направляются в тот же пункт назначения, куда и мы. — зубасто улыбнулся Сатору. Воздух вырывался из лёгких Сугуру, когда он потянулся за протянутой рукой и встал на ноги. Он повернул голову и, посмотрев через плечо, мгновенно покраснел при виде Нанако и Мимико, следующих в несколько метрах позади них. Они хихикнула от выражения его лица и помахали руками, ярко улыбаясь им в след. Сугуру повернулся к Сатору и с нежность смотрел на него, как на самого красивого человека, которого ему когда-либо доводилось видеть. Сугуру не мог не думать о том, что даже смерть не смогла затмить его совершенство. — Ты ошибался, когда считал, что одинок, — с нежность в голосе сказал Сатору, крепко держа руку Сугуру и ведя его по коридору к терминалу, — и, по-моему, это самая прекрасная часть твоей статуи. Тебя любили и лелеяли, как полированный мрамор. — Хотел бы я с тобой начать всё с чистого листа, — грустно вздыхает Сугуру, смотря на свет из терминала, — Не так, как мы жили раньше. Понимаешь, я хотел бы иметь шанс встретиться с тобой и началась всё сначала. На этот раз сделать всё иначе. — Как и я, Сугуру. Я всегда выберу тебя — хмыкнул Сатору и рукой показал на друзей, стоящих в очередь за ними, — Поэтому мы сядем вместе. Сугур улыбнулся: — Полетим на Север? — Да, — ответил Сатору. Они проходили через дверной проём; свет медленно встречал их своим теплом, — Думаешь, ты полюбишь меня в другой жизни? Сугуру посмотрел на него так, словно ответ и так был очевиден. Ведь так и было. — Моя душа связана с твоей, — заметил Сугуру, — Даже если мы каким-то образом разлучимся, я сделаю всё, чтобы найти тебя вновь. Я не могу это объяснить, но твоя красота и обаяние манят меня, Сатору, поэтому я всегда выберу тебя, несмотря ни на что.