Там, где за горизонтом начинается синий

NF — Trauma

J-hope — Blue Side

Billie Eilish — Chihiro

«Стараться забыть кого-то — значит, всё время о нём помнить».

Жан де Лабрюйер.

      Однажды весь мир Пак Чимина окрасился в глубокий синий цвет. Тот самый, что напоминает море, на берегу которого он встретил парня: чьи волосы — такие же ярко-синие — колыхал тёплый ветер.              Незнакомец сидел вразвалку, поджав под себя одну ногу и левой рукой опирался о землю. Казалось, он глубоко ушёл в свои мысли, пока неотрывно разглядывал небо, поджав розовато-персикового оттенка мягкие губы. В голове Чимина невольно прокралась мысль, что парень этот в прошлой жизни уж точно мог быть капризным котом, почему-то не терпящим проявления ласки. И всё-таки он был невероятно красив.              Пусть Чимин проделал длинный долгий путь ради того, чтобы увидеть море впервые, но ничего больше не имело значения: ведь сердце уже успело уловить красоту в другом. Настолько, что природное великолепие вокруг Чимина словно замерло на мгновение…              Будь Чимин верующим, он бы неустанно молился, но не тому Богу, которому привыкли молиться другие. Сейчас этот незнакомец — его Бог; ему он был готов поклоняться до последнего вздоха.              Парень потряс головой, пытаясь прогнать дурманящее наваждение стать к нему ближе. Хотелось окунуться в прохладу воды, ещё не успевшей к полудню нагреться под солнцем, чтобы окончательно прийти в себя. Только что-то внутри, именуемое сердцем, отчаянно било неровный ритм, побуждая своего хозяина сделать несколько неуверенных шагов навстречу страху быть отвергнутым красотой.              Пока разум вёл неравный бой с осмелевшим сердцем, Чимин сам не заметил, как оказался в разрушительной для него самого близости с незнакомцем, но тот не двинулся даже тогда, когда на него упала тень, нарушившая покой. Он приподнял голову, приоткрыл один глаз, сощурившись от солнца и смотря снизу вверх с немым вопросом. А Чимин, тонувший раннее в синеве его волос, вмиг переключился на синеву радужки смотрящего.              — Любите солнце? — набравшись смелости, на выдохе спросил Чимин.              Это, конечно же, глупый вопрос для знакомства, но сам Чимин солнце обожал.              — Люблю небо, — с легкой хрипотцой ответил синеволосый. Открыл второй глаз, что в сочетании с нахальной усмешкой сверкнул чернотой.              У Бога его гетерохромия.              Жаль только, что эта встреча обернётся для Чимина ненавистью к небу, которое он отчаянно хотел полюбить всем сердцем; другой же — откажется от солнца, едва успев привыкнуть к назойливым, на первый взгляд, лучам.              И ещё чертовски жаль, что Чимин, утративший весь свой свет, потеряет и веру в Бога с синими волосами.       

***

      Чимин битый час отсиживается у входа в кабинет, среди бесконечной очереди таких же, как он, несчастных людей, желающих избавиться от душевной боли. У каждого своя причина для неё, хотя по некоторым даже не скажешь, что с ними что-то не так: сидят с отрепетированной годами улыбкой, скрывая за ней отчаяние.              Вот только Чимин больше не в состоянии играть. Его любимый глубокий синий, как морская бездна привязанности; синий — как ледяная глубина страсти; синий — как чувственная бесконечность — со временем превратился в Новый синий. Новый синий, словно свет умирающей звезды; новый синий — как тускнеющие воспоминания; новый синий — как тоска по несбывшемуся. Чимин цеплялся за исчезающие следы себя самого, превращаясь не более чем в один из блеклых оттенков синего: оттенок боли и невыносимой тоски. Синий, что он когда-то любил, стал новым чёрным. Чёрным, как тьма в одном из глаз его синеволосого Бога.              Он видит, как из кабинета выходит счастливая молодая пара, освободившаяся от неизвестных Чимину мучений. Парень и девушка с сияющей улыбкой покидают этаж, даже не взглянув друг на друга.              Некогда любившие друг друга, они теперь не вспомнят о том, что было между ними хорошего; ровно так же, как и не вспомнят о плохом, которое и заставило их пожертвовать своей памятью во избежание боли.              Здесь всё белое — стены, двери, мебель. Даже жидкость забвения, которую медленно вводят в вену, тоже белая. Цвет освобождения? Чистилище — так называется это место. Чимин с трудом принял решение обратиться сюда две недели назад, обсудив с Юнги.              Тот был против: крушил всё, что попадало под руку в их несчастной съёмной квартире, кричал и матерился, обвиняя Чимина в эгоизме, якобы укол сделать проще, чем бороться за будущее, как взрослые люди.              Чимин с напускным безразличием молчал, облокотившись на подоконник, когда Юнги, потеряв контроль, метался по всей кухне в поисках очередной вещи, которую можно уничтожить. Вместо Чимина.              Синий цвет его волос успел вымыться до тошнотворно болотного. Чимину горько оттого, что он до сих пор этого не замечал. Кажется, цвет их любви тоже давно лишён яркости.              — Стирай воспоминания о нас без меня, Чимин, — безжизненным тоном заключил Юнги, когда сил разрушать совсем не осталось. — А я хочу сохранить в душе своё счастье и радость, отчаяние и боль. Всё это делает меня таким, какой я есть. Несовершенный человек со своими шрамами и рубцами, проживающий жизнь, достойную его, — крупные слёзы скатились по исхудавшим щекам.              — Но я боюсь, — нечаянно вырвалось у Чимина. Голос дрожал.              — Чего?              — Если мы не избавимся друг от друга вместе, один из нас однажды вернёт второго.              — Не этого тебе стоит бояться, — горько усмехнулся Юнги. — Понимаю, ты вправе прожить «химозную» версию жизни, Чимин, если так сильно этого хочешь, — сделав несколько шагов вперед, он ободряюще сжал плечо. — Но помни, если твоих вен коснётся хоть одна капля лекарства, будущая версия «тебя» тобой уже не будет.              — Юнги, я очень устал, — беззащитно всхлипнул Чимин, одергивая плечо и сбрасывая руку.              — Ты умрёшь, понимаешь?              «Последний шанс, чтобы одуматься», — пронеслось в голове.              — Давай умрём вместе и возродимся счастливыми.              «Шанс проёбан».              Блуждающий взгляд, окунувшегося в воспоминание Чимина, падает на белые часы — ровно два часа дня. Волнение подступает комом в горле и скручивающимся до тошноты желудком. Перед тем как отправиться сюда, он написал Юнги сообщение, но оно, как и ожидалось, осталось без ответа.              Из динамиков сверху доносится женский голос, приглашающий Чимина в двенадцатый кабинет на шестом этаже. Иронично. Двенадцатое июня. Цифры набатом бьют в голове. Ведь именно тогда им суждено было познакомиться.              Чимин нервно мнёт пальцы, топчась у входа в кабинет. Когда он хватается за ручку двери, его окликают. Глаза, кажущиеся безжизненными, бросают последние искры надежды.              — Думал, ты оставишь меня справляться с этим в одиночку, — со слезами неуверенно шепчет Чимин.              — Я не оставлю тебя даже когда забуду о тебе, — крупная ладонь ложится на мокрые щеки, большой палец оглаживает кожу. — Мою синеву, текущую по твоим венам, никакой цвет не поглотит.       

***

      Медицинские работники чистилища всегда относятся к пациентам со всем почтением, ведь центру нужно как-то оправдывать финансирование, поступающее от высшего общества, целью которого является создание идеального мира без угнетённых.              Когда уровень депрессии достиг критической отметки, экономическое положение страны сильно ухудшилось. Потому высшее общество приняло решение разработать в скором порядке «волшебную пилюлю», производящую откат к базовым настройкам.              Перед тем как встать в очередь, пациент в обязательном порядке посещал психотерапевта, чтобы получить разрешение на проведение данной процедуры. Ресурсы высшего общества огромны, но не бесконечны и растрачивать лекарство впустую не выгодно ни депрессивному населению, ни его создателям, которым приходится делать это на безвозмездной основе.              Безвозмездной ли?              Чимина не интересует.              Когда врач наполняет шприц тремя кубиками белой жидкости, и без того потрёпанное последними месяцами чиминово нутро пробивает крупной дрожью от одного вида шприца с забвением внутри. Юнги же сидит напротив, закинув ногу на ногу, и не решается взглянуть на Чимина, которого заметно потряхивает. Сердце велит к нему подойти и прикоснуться к его руке, ощутить своей холодной кожей родное тепло. Но разум не готов идти на уступки, ведь Юнги всё ещё не хочет стирать воспоминания, как и две недели назад.              Юнги не предоставляется право выбора, и он чертовски зол и обижен, что его любимый человек выбирает самый лёгкий способ решения проблемы: избавить себя друг от друга, словно любовь между ними никогда не рождалась. Та самая, что стала когда-то для Юнги спасением.              В их первую встречу Юнги пришёл к синему морю с намерением в нём утонуть, но вместо этого утонул в Чимине — хрупкой, светлой душе, у которого пшеничная прядь небрежно заправлена за маленьким аккуратным ушком, украшенным синей хризантемой.              Появление Чимина в тот день продлило жизнь, которую Юнги не хотел иметь. И это одна из главных причин, по которой он не может оставить его справляться с лекарством в одиночку.              Забвение для Юнги мало чем отличается от любого запланированного им когда-либо ранее самоубийства. Потому он в силах найти оправдание Чимину, который сдался. Казалось бы, любовь к Чимину нерушима, и Юнги никогда его не сможет отпустить, но счастье любимого для него важнее. И если оно состоит в том, чтобы стереть себя из его жизни, то Юнги должен это принять, ведь сам никогда до этого не задумывался, каково это — Чимину спасать того, кто принял решение убить себя, не задумываясь о том, как сильно это может ранить чувства близкого человека.              Если даже вернётся прежний Мин Юнги, который захочет завершить начатое, у которого в сердце никого нет, сегодняшний Юнги готов заплатить эту цену без сожалений. Ведь жизнь без воспоминаний о Чимине, даже если большая их часть была пропитана болью, для него не жизнь вовсе.              — Первые несколько минут вас будет немного подташнивать, но это нормально, — заявляет врач, указывая рукой на таймер. — Табло показывает сколько времени потребуется для возвращения к первоначальным настройкам. Для каждого оно индивидуально и зависит оттого, сколько отчётливых воспоминаний хранит головной мозг. Как правило, процедура не занимает более десяти минут. Ваши воспоминания не будут иметь чёткой последовательности. Большую нагрузку окажут травмирующие моменты жизни, но мы будем следить за вашим состоянием с помощью мониторов и кардиографа.              Чимина должно тошнить после введения препарата, но, кажется, его организм хочет выблевать все свои внутренности заблаговременно.              — Происходило ли в вашей жизни что-то масштабное, что может спровоцировать сердечный приступ во время процедуры? — спрашивает врач, когда игла касается чиминовой вены.              — Три попытки моего неудачного самоубийства считаются? — спрашивает Юнги, нервно стуча костяшками пальцев по подлокотнику, пока разноцветными глазами ненавистно выжигает врача.              — Если господину Паку это важно, то да.              — Все эти три попытки выжжены глубокими шрамами в моём сердце, — голос предательски надламывается, когда воспоминания встают комком в горле. — Так что ему нипочём сердечный приступ.              — А у вас, господин Мин, такая вероятность есть?              — Я сомневаюсь, что у меня вообще есть сердце. Во всяком случае, я неоднократно слышал подобное от господина Пака, — усмехается Юнги. — Так что давайте поверим ему на слово.              — Сердце у него всё же есть, — хмыкает Чимин. — Оно имеет свойство болеть, когда тебя предают.              — Мы уже обсуждали это, Чим, — отмахивается Юнги, не желая продолжать эту тему. — Тот случай не был предательством.              — Достаточно ли оснований полагать, господин врач, что заниматься сексом со своим лучшим другом в то время, как любимый человек вскрывает вены в ванной, подразумевает собой предательство?              — Чимин…              — Я трахался с Чонгуком, твою мать, пока ты истекал кровью, Юнги! Вернись я на десять минут позже, то не смог бы тебя спасти!              — Но ты успел, так зачем напоминать об этом? Будто это первый и единственный случай моего самоубийства.              — Я напоминаю именно об этом, потому что ты продолжал жить со мной, как ни в чём не бывало целый месяц, будто я и не изменял тебе. Ты сделал вид, что ничего не произошло! Просто отпустил!              — Твоя измена — результат не только твоего выбора, но и моего холода по отношению к тебе в последние пару месяцев. Каждый раз, когда я принимал решение оставить тебя и уйти из жизни, я не думал о твоих чувствах, верно? Я заслужил этот нож в спину, потому ответственность за содеянное мы должны разделить оба в равной степени. И если бы не твоя честность, я мог и не узнать об этом вовсе, — чрезмерным спокойствием добивает Юнги.              Он прав. Чимин признался в измене сам, когда Юнги выписали из больницы. Он перебрал с алкоголем, как и Чонгук, который на следующее утро звонил и писал Чимину с просьбой простить его, что он оплошал, но Чимин закончил всё одним сообщением, где обещал ему никогда с ним больше не видеться.              Моральное состояние Пака на тот момент было подорвано неудачными попытками возродить тёплые чувства в отношениях. Для пьяного Чимина это стало весомой причиной для получения физической разрядки, в которой остро нуждалось молодое тело, лишённое любви и ласки на протяжении долгого времени. Но для протрезвевшего Чимина — не более чем жалкое оправдание реальной измены.              — Проблема не в алкоголе, не в ссорах, не в изменах, — раздражённо шипит Чимин, вырывая руку у врача. — Проблема, блять, в том, что ты каждый раз готов был душу продать дьяволу ради возможности уйти из жизни, пренебрегая тем единственным, кто, напротив, хотел делить её с тобой.              Солнечные лучи рьяно прорезаются сквозь панорамные окна чистилища, падают на лицо Чимина, на щеках которого застыли мерцающие бриллианты. Солнце пытается согреть и уберечь от боли, что причинял Юнги. Его солнце не любит, от того он и бледный, словно смерть.              — Ну скажи хоть что-нибудь! — едва не срывается на крик дитя солнца с синей хризантемой.              — Пустите в его вены забвение, — отливает синее море от родного песчаного берега.              Чимин, кажется, слышит, как трещит по швам собственное сердце.              Юнги свою душу не синему морю отдал и не дьяволу. Он отдал её ледяному, поражённому бесчисленными айсбергами океану.              Врач оглядывает то одного, то второго с равнодушным лицом и на выдохе вводит иглу в вену Чимина, заметно ссутулившегося в кресле.              Чимин не жалеет, когда белая жидкость наполняет его глубоко под кожей. В любом случае пока ещё не жалеет, даже если и видит расплывчато отсчёт до полного сброса воспоминаний.              Вытерпеть девять минут не так страшно.              Тело странно немеет под воздействием лекарства. Руки и ноги наливаются точно свинцом. В голове ветер бушует, иногда сливаясь воедино со звуком морских волн. Последнее, что парень может уловить на задворках сознания — Юнги протягивает руку вперёд и безропотно принимает свою дозу забвения. Больше глаза перед собой ничего не видят.              Чимина уносит волнами в прошлое.              Раз…              Два…              Три…              Несравнимое чувство — стать чем-то бестелесным, блуждающим лёгкой дымкой по воспоминаниям со скоростью света, мелькающими одно за другим яркими вспышками.              Бестелесное наблюдает откуда-то со стороны за тем, как всё чаще и чаще Чимин остаётся в кровати один, роняет слёзы, что растворяются в синеве постельного белья. Чувствует себя одиноким, хотя за дверью спальни находится тот, кто безмолвием своим ломает крылья нуждающемуся во внимании и заботе.              Чимин понимает, что просит слишком много у человека, чьи мысли заняты мраком. Знает, на что согласился с того момента, как впервые нашёл своего любимого на полу в гостиной без сознания, в холодной руке которого пустой лекарственный флакон.              — Юнги, зачем ты это сделал? — тонул в слезах Чимин, крепко прижимая свою любовь к себе на больничной койке.              — Затем, что тогда, на берегу моря, я этого сделать не успел, — тихо шептал Юнги в светлую макушку, вдыхая запах хризантемы.              Бестелесное отбрасывает к воспоминанию, где Юнги и Чимин возвращаются к морю во второй раз, считая это хорошим шансом возродить свои чувства к друг другу.              Чимин слепо поверил, что у них всё получилось, стоило ему уловить в партнёре едва заметные проблески к жизни, отражающиеся в его нежных прикосновениях и крепких объятиях, в сладких стонах на ухо и обжигающих нежную кожу поцелуях.              — Что тебе даёт силы терпеть меня сломанного, мой маленький мальчик? — с теплотой в разноцветных глазах шептал Юнги, стискивая маленькие пальчики в своей руке и нежно толкаясь в податливое тело под собой.              — Моё безграничное желание удержать тебя как можно дольше на земле, — с нескрываемой болью в улыбке отвечал Чимин, сладостно терзая столь излюбленные вишнёвые губы.              Кажется, у бестелесного болит в районе сердца так сильно, что следующие воспоминания импульсивно сменяют друг друга. В каждом из них звучит заливистый родной смех; раздаются смачные звуки поцелуев; слышится томный шёпот пухлых губ и громкое биение любящего сердца. Бестелесное хочет задержаться тут чуть дольше, ведь всё плохое, что осталось в памяти физической оболочки затмило все маленькие, но такие счастливые моменты.              Что-то отбрасывает бестелесное всё дальше и дальше.              Блуждающее по крови в венах забвение вызывает неприятный электрический разряд.              Кажется, сердце бестелесного не выдерживает путешествий.              — Почему ты плачешь, Чимин-и?              Бестелесное блуждает в городской библиотеке, где работал Чимин со своим лучшим другом. В реальном воспоминании читательский зал был полон людей, но в химозной версии существуют только двое — сидящие друг напротив друга любящие сердца.              — Ты меня пугаешь, — беспокоится Юнги, глядя на то, как нервно трясутся родные руки. — Я снова тебя расстроил?              — Почему ты всякий раз считаешь, что я плачу из-за тебя?              — Потому что только я и являюсь причиной твоих слёз.              Бестелесное хочет сейчас уверить синеволосого в том, что он является ещё и причиной его счастья. Но воспоминания закручиваются разрушительным вихрем. Поцелуи сменяются кровью в ванной комнате; медленный танец двух влюблённых на кухне — звуком разбитого стекла, когда один из них швыряет вазу во второго; трепетное чиминово «люблю больше жизни», сказанное впервые под октябрьским ливнем — безжизненным «в следующий раз я не стану тебя спасать».              Бестелесное чувствует запах моря и приятное солнечное тепло на коже. Видит неподалёку юношу с хризантемой за ухом, который боится подойти к неотрывно глядящему на морские волны синеволосому.              — Любите солнце?              — Люблю небо.              Когда эти двое растворяются в белой дымке, всё вокруг теряет свою силу. Берег пустеет. Вместо шума морских волн слышится неприятный писк медицинских приборов.              Чимина лихорадит, когда он возвращается в реальность.              Обратного пути нет, и таймер показывает последние тридцать секунд. Звук кардиографа эхом отражается от больничных стен палаты, смешиваясь с горьким плачем Чимина. Это даже не плач, это чёртов вой, скулёж. Ему так сильно больно, что ломает кости и внутренности, будто выворачивает наизнанку.              Приходит жестокое осознание происходящего. Его тело привязано кожаными ремнями к креслу. Взгляд ещё расфокусирован, но способен уловить родные очертания по левую сторону от себя.              Юнги, кажется, тоже только что вынырнул из воспоминаний. Но несмотря на то, что они обрывочны и кусками вырваны из сердца, тело всё равно желает стать чуточку ближе.              — Верните всё обратно, — слабым, срывающимся на хрип голосом умоляет Чимин, с трудом протягивая правую руку в сторону любимого, но в палате нет врачей. — Юнги, ты меня помнишь? Ты меня всё ещё помнишь? Прошу, скажи, что помнишь! — в панике обращается он, на что получает короткий кивок плохо соображающего Юнги. — Умоляю, я не хочу! — горячие слезы ручьём стекают вниз, растворяясь в воротнике голубой рубашки. — Верните всё обратно. Я забываю… — с каждой секундой разум становится пустым, а сил кричать не остаётся, ровно как и отсутствует желание отстаивать: что? — Юнги, я забываю…              Навзрыд, так громко, что боль въедается в кожу и теряется глубоко в венах, смешиваясь с лекарством.              Юнги тоже забывает о чём-то важном. Зрачки расширяются, цепляются за маленькое дрожащее тело, молящееся Богу. Он помнит ещё, что для Чимина Бог с синими волосами. Но почему? Почему Юнги держится за синий? Душа его просит не забывать о месте, где за горизонтом начинается синий. Там пахнет морем, спокойствием, а ещё — синей хризантемой за маленьким ушком, широкой улыбкой, звонким смехом и короткими пальцами, которые всегда тёплые.              Двадцать секунд. Юнги сопротивляется, держится до последнего, сражаясь с лекарством, что ядом движется к мозгу. Или к сердцу? Оно бьётся так быстро, что вот-вот выпрыгнет из груди.              — Юнги, я умоляю тебя! — жалобно хнычет Чимин, тянет свою пухлую ручку к нему. Почему? — Молю, не забывай меня. Пожалуйста, найди меня ещё раз…              — Найду, — прокашлявшись, обещает Юнги напоследок, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не потерять сознание.              — Твою синеву во мне не поглотит ни один цвет, Мин Юнги, — напоминает Чимин прежде всего самому себе.              Две секунды.              Кажется, они оба дошли до смертельного синего.              Одна секунда.              Боль уходит, а на смену синему приходит похоронный чёрный. И Бога больше нет.       

Три года спустя.

             Мягкий лунный свет, разрезающий темноту кабинета сквозь тюль, освещает бледное лицо молодого мужчины, стоящего возле приоткрытой створки окна. Чёрные смоляные волосы, отросшие до плеч, развевает прохладный осенний ветер. Лицо, не отражающее ни единой эмоции, вздёрнуто навстречу луне, нежными прикосновениями одаривающая бледную кожу. Пусть солнце так и не смогло подарить ему любовь, ему всецело предана луна.              Шорох обуви по мокрому асфальту, доносящийся снизу, привлекает внимание мужчины. Его разноцветные глаза сосредотачиваются на светлых прядях, выглядывающих из-под капюшона, затем на маленьком кулачке, который зависает в воздухе, не решаясь постучать в дверь.              Незнакомец топчется на месте, оглядывается вокруг. Его тонкие плечи беспрестанно поднимаются и опускаются. Юнги даже на таком расстоянии способен распознать искреннее волнение будущего пациента.              Когда тот всё-таки отходит назад, собираясь покинуть улицу, Юнги даже расстраивается, что ошибся в своих предположениях. Но проходит несколько секунд, и парень возвращается обратно и на этот раз без колебаний стучится в дверь.              Губы Юнги лениво растягиваются в полуулыбке. Решимость парня, которого любит солнце, остаётся неизменной даже после забвения.              Мин Юнги уже полтора года специализируется на эпилептических припадках жертв пациентов ранее существовавшего чистилища. Лекарство, которое им вводили, оказалось дефектным по причине недостаточного изучения. Спустя некоторое время после применения препарат провоцировал приступы, стоило жертве глубоко в подсознании зацепиться за какой-нибудь объект, имеющий ценность до забвения. Юнги помогал найти ответы на главные вопросы: что за подсказки подгоняет отравленное подсознание, и чего же так не хватает сердцу?              Первый приступ Юнги случился в цветочном магазине, когда он собирал букет на могилу матери, покончившей жизнь самоубийством на глазах у маленького сына. Один из стёртых эпизодов прошлого ярко вспыхнул в его памяти, когда работница предложила ему маленький цветок синей хризантемы. Юнги тогда не увидел лица. Оно было размыто, но он отчётливо слышал мелодичный мужской голос, интересующийся, любит ли Юнги солнце.              Пока Юнги казалось, что воспоминание вызывает у него рой мурашек по коже, в реальности же его кости выкручивало, а тело билось в конвульсиях.              За первым приступом последовали второй, третий и четвёртый. Каждый из них сопровождался нестерпимой болью, а отравленное сознание предлагало только один выход — уйти из жизни. Зажившие за годы полосы на запястьях убеждали Юнги в том, что сделать это будет очень просто, но что-то глубоко внутри не позволяло поддаться слабости. Это что-то старалось удержать его среди живых, будто ему действительно было к кому возвращаться.              Вскоре он понял одну важную вещь: когда сознание подкидывает обрывки воспоминаний, не нужно сопротивляться. Нужно как можно глубже погрузиться в них. Прочувствовать всю боль, которая словно ножом вырезает внутренности, чтобы получить подсказку о когда-то забытом.              После каждого приступа Юнги делал записи в своём дневнике, отмечал для себя, казалось бы, незначительные детали. Но чем больше этих заметок становилось, тем яснее складывался пазл.              Спустя три месяца кропотливого труда над своим сознанием эпилептические припадки сошли на нет. На смену им во снах к нему начал приходить светловолосый молодой парень с синей хризантемой за ушком. Он улыбался Юнги самой нежной улыбкой и каждый раз повторял: «я всё ещё жду, когда ты меня найдешь», и с протянутой рукой через мгновение проваливался в синеву.              Юнги нашёл его среди сотен своих пациентов по счастливой случайности. Щемящее сердце чувство, что он испытал, когда услышал вроде как незнакомый, но почему-то такой родной и тёплый голос на той стороне телефона, с научной точки зрения объяснить было невозможно.              Спустившись на первый этаж, Юнги открывает дверь и видит перед собой точную копию парня из своих сновидений. Его наивный, растерянный взгляд цвета растопленного шоколада застывает в одночасье. Странное чувство, что Юнги уже когда-то испытывал нечто подобное, проносится лёгким ветерком в изувеченном забвением подсознании. Но после он со скептицизмом отбрасывает эту мысль, вспоминая, что каждый его второй пациент, увидев впервые взгляд своего психолога, смотрит на него таким же образом. Стоило бы привыкнуть к этому за полтора года работы, но с этим пациентом всё иначе.              — Прошу прощения, — на коротком болезненном полу-выдохе тихо произносит парень, пока мнётся застенчиво на пороге.              — Мои глаза всех пугают, пока я не открою рот. Он еще страшнее, — измывается Юнги в своей привычной манере. — Проходите, — отходит в сторону, впуская парня.              — Вы меня неправильно поняли, господин Мин, — парень стягивает с себя бежевый тренч и ощущает заметную неловкость, когда Юнги протягивает руку, чтобы повесить вещь на крючок. — Мне просто на секунду показалось, что ваши глаза имеют для меня лично какую-то особую ценность. Я не хотел задеть ваши чувства.              — Меня задел побочный эффект забвения, из-за которого я потерял возможность видеть синим глазом, — ухмыляется Юнги, заходя внутрь кабинета. — А такие мелочи, как косые взгляды, меня уже давно не задевают.              — А меня, вроде как, поразил инфаркт на больничной койке, — беззаботно отвечает пациент. — Поэтому мои приступы, участившиеся в последний год, создают немалый дискомфорт слабому сердцу.              — Думаю, ваше сердце гораздо сильнее, чем вы думаете, — с искренним сожалением в голосе утверждает Юнги. — Вас ведь зовут Пак Чимин? — спрашивает он, садясь в кожаное кресло напротив, закинув ногу на ногу, чтобы удобнее расположить на них свой дневник.              — Да, это я связывался с вами три недели назад, — отвечает Чимин, заправляя за ухо светлую прядь волос.              Почему-то у Юнги сжимается сердце от незначительного жеста. Там, за крошечным ушком, чего-то не хватает.              — Почему вы не пришли в назначенное время? — прощупывая почву, осторожно интересуется он.              — Я подумал, что накрутил себя и не нуждаюсь в вашей помощи, — отвечает Чимин, не задумываясь, но в волнении прикусывает пухлые губы, когда Юнги что-то пишет в своём дневнике.              — Что заставило вас изменить мнение? — брошенный на автомате вопрос, пока рука вырисовывает каракули на листе бумаги.              — Последний приступ, сразивший меня на оживлённой улице, — невинно хлопает густыми ресницами, борясь с чувством заметной тревоги, овладевающей сознанием.              — Чем он был вызван?              — Я столкнулся с незнакомым мужчиной совершенно случайно, когда выходил из кофейни.              — Почему вы обратили на это особое внимание? — черканье шариковой ручки в мгновение прекращается.              Чимин сбит столку.              — У него были синие волосы, — вспоминает он, откидываясь на спинку мягкого коричневого кресла. Юнги знает, что тот изо всех сил пытается создать видимость, что держит ситуацию под контролем, но тщетно.              — А что не так с синими волосами? — хмыкает Юнги и небрежно кладёт дневник на стол рядом со стопкой папок с документами.              Звук получается таким громким, что Чимин не может не обратить внимания: на столе лежат несколько свежих цветков хризантемы, сорванных совсем недавно, судя по их свежему виду. Ему кажется, что психолог почему-то не считает нужным поставить их в воду. Это очень расстраивает Чимина.              — А что не так с синими хризантемами? — хмуро отвечает Чимин вопросом на вопрос, не отрывая взгляд от цветов.              Ответом служит лишь молчание.              Чимин осторожно поднимается с места, подходит к столу и берёт один из цветков на короткой ножке, перебирает стебель между короткими пальцами и интуитивно закрепляет хризантему в волосах.              — Я обожаю хризантемы с детства, — по-детски улыбаясь, признаётся Чимин.              — Мне тоже они нравятся, только не могу пока вспомнить по какой причине, — с заметным негодованием подмечает Юнги, не в силах отвести взгляд от красоты, представшей перед ним.              — Относитесь проще, — шепчет Чимин. — Вам либо что-то нравится, либо нет.              — В наших случаях лучше анализировать даже столь незначительные вещи.              Запах морских волн наполняет кабинет. Они оба слышат этот запах. И если Юнги кроет странной, но знакомой теплотой, то Чимина окутывает с ног до головы холод, пробирающий до костей, а на глазах наворачиваются жгучие слёзы. В этот раз Мин не может быть равнодушным к своему пациенту, но и выдать себя, свои предположения об их прошлом, ему недоступно.              — Пак Чимин, если ты хочешь начать жить заново, не блокируй воспоминания, — с искренним сочувствием советует Юнги, стоя позади него. Он сам не заметил, что перешёл на «ты», как когда-то раньше, до забвения. — Ты должен прочувствовать всю эту боль, но она вознаградит тебя, вернёт всё то, чего не хватает твоему сердцу.       — Я чувствую себя таким пустым без этих воспоминаний, — с дрожью в голосе озвучивает мысли вслух. — Но что, если я верну их, а тот человек меня не вспомнит? Как с этой болью мне жить?              — Точно так же, как живу я, — Юнги сглатывает ком в горле. — Посмотри на меня, — аккуратно дотрагивается до плеча, разворачивая Чимина к себе. — У меня большие пробелы в памяти, меня преследуют навязчивые мысли о самоубийстве, с которыми я продолжаю бороться. Но несмотря на это, я верю, что человек, который однажды исчез из моих воспоминаний, вернётся ко мне. Никакое забвение не способно унять поистине влюблённое сердце, и мы с тобой тому доказательство. Просто не сопротивляйся, когда сердце будет давать тебе подсказку, хорошо? Со своей стороны я обещаю, что буду рядом, когда воспоминания будут причинять боль твоему телу.              — Я буду стараться, — неуверенно произносит Чимин, беззащитно прижимая к своей груди руки, а дрожащие ресницы из последних сил удерживают рвущиеся наружу слёзы. Один хрусталик всё же разбивается о махровый ковер под ногами.              Глубоко в душе Юнги кажется, что он знает, каков вкус этой непрошеной слезы.              — Выпьем горячего чаю с медом? — предлагает он.              — Я всегда пью его, когда расстроен, — мягкая улыбка озаряет заплаканное лицо Чимина, и его глаза превращаются в полумесяцы.              «Я почему-то знаю об этом», — хочет сказать Юнги.              — Но для начала, пожалуйста, поставьте хризантемы в воду, — вежливо просит Чимин, рукавом стирая мокрые дорожки от слёз со своих щёк.              Они вдвоём стоят на балконе и пьют горячий чай из фарфоровых чашек с цветами, наблюдая в приятном безмолвии за тем, как солнце медленно встаёт из-за горизонта, сменяя блеклую луну. Чимин заворожённо смотрит на лучи, выглядывающие за облаками.              — Неужели ты так сильно любишь солнце? — сощурившись, не сдерживается Юнги, но Чимин некоторое время молчит, удерживая чашку на весу.              — Просто убеждаюсь, как сильно возненавидел небо, — с грустью отвечает он.              Юнги почему-то уверен, что слышал однажды из уст Пак Чимина другую версию.              У нынешнего Юнги волосы уже не синие, и глаза видят лишь наполовину, но он несмотря ни на что помнит парня с хризантемой в волосах, целиком растворяющегося в своей синеве.