arse

— Тебе не стоит доверять мне, Минки. Бледная спина, покрытая капельками пота, изгибается в пояснице. Грудь прижимается к жёсткому матрасу, с которого ещё с десяток минут назад сползла простынь, и лицо зарывается глубже в подушку — лишь бы спрятать стон от возможных любопытных ушей. Лунный свет подсвечивает кожу, словно она покрыта алмазной пудрой — красиво, блестяще и до одури притягательно. Юнхо наклоняется, не имея ни сил, не желания сдерживать себя, и мажет языком между лопаток, слизывая пот. Солоно и обволакивает рот целиком, и Юнхо причмокивает губами несколько раз, стараясь побыстрее избавиться от терпкой плёнки на них. — Ах, ты… — сорвавшийся голос, утопающий в синтепоне подушки, слышится плохо. — Не сделал ничего ужасного за всё время. — Усыпляю твою бдительность, — Юнхо целует в сгиб плеча и кусает поверх. — А ты ведёшься, как школьник. — Да и плевать, пока ты способен так хорошо трахаться. — Твой начальник, должно быть, в восторге от такой шлюхи в его штате. Он сгребает волосы в горсть и тянет на себя — Минги с громким стоном приподнимается на локтях, послушно оттопыривая задницу навстречу медленным, глубоким толчкам. Юнхо готов взорваться оттого, какой Минги податливый, мягкий, ласковый и тягучий в его руках. Его хочется раскладывать, раскрывать, узнавать, растягивать и изучать под микроскопом, чтобы добраться до самых атомов. Разузнать всю суть и вытащить самое сокровенное, положить на язык и раскусить, как таблетку с экстази. Чтобы било по темечку и высасывало душу, чтобы выжигало сетчатку яркими бликами и оставляло угольные пятна на коже. Юнхо хочется до безобразия Минги вымучить и вылакать до последней молекулы, даже если время поджимает, а на утро они, скорее всего, уже не увидятся. На утро, и потом, и затем, и после, и через время. Юнхо должен исчезнуть из этого сладкого марева и оставить то, что ему так полюбилось за короткий срок, и он, на самом деле, не может себя винить за эту маленькую, абсолютно крошечную слабость. Чувства к Минги — как и он сам — не входили в планы Юнхо, но он не из тех, кто жалеет. Он получил самое вкусное и потрясающее лакомство, которое только можно найти на планете, и если ради этого надо было покинуть родную Корею и выслеживать господина Сона несколько месяцев, а затем отлавливать аж в Сингапуре, то Юнхо не против. Хотя у этих связей есть неблагоприятные последствия — прямо сейчас Минги отталкивается от матраса и насаживается глубже на член Юнхо, а уже завтра сердце будет болезненно ныть, потому что всё хорошее когда-то кончается, и вообще им нельзя. — Моему начальнику важно, как я выполняю свою работу. А какими способами я это делаю — не имеет никакого значения. Юнхо прижимается усмешкой к разгорячённой коже спины, почти беззвучно соглашаясь. Это правда. Практически всегда цель оправдывала средства, и даже если на кону стояло собственное благополучие, в конце концов на него забивали большой и жирный хер. Так было всегда, и почему-то этот факт колет тупыми иглами где-то под рёбрами — а что, собственно, изменилось? Отчего конкретно сейчас расстаться с заданием и его последствиями так сложно? Отчего Юнхо, привыкший идти на жертвы ради конечной цели и бывший лучшим агентом в своём подразделении, сейчас чувствует себя некомфортно? Ничего ведь нового — найти, познакомиться, втереться в доверие, получить информацию, исчезнуть. Всё, как в лучших традициях шпионских игр и кино, и только что-то… Вернее, кто-то. Заставляет эти традиции рушиться, как карточный домик. — Иди сюда. Ведомый внутренними терзаниями, Юнхо ставит Минги на колени и обнимает поперёк талии, не давая вернуться в горизонтальное положение. Минги стонет задушенно и Юнхо вместе с ним — тела мокрые от пота и липнут мерзко, но это всё ещё чертовски горячо и необходимо. Юнхо силой поворачивает чужую голову, удерживая за подбородок, и целует влажные, покрытые слюной губы. Минги дышит тяжело, сбивается и скулит коротко на каждый толчок, потому что Юнхо не прекращает. — Блять, целоваться с тобой просто… — он вылизывает губы изнутри — порядком опухшие, искусанные и сладкие — словно Минги это оазис в пустыне. — Просто ебейше. Минги жалобно всхлипывает в поцелуй, пока Юнхо никак не может насытиться им хотя бы чуть-чуть. Ему хочется касания этих губ выбить татуировкой на сердце и на кончиках пальцев, чтобы никогда не позволить себе забыть то, что всколыхнуло в нём давно не проявляющие себя чувства. Юнхо вообще был уверен, что больше не способен ощущать что-то подобное — жаркое и слепящее, но вот он, прижимает к себе едва знакомого человека и пытается раствориться в нём без остатка, потому что чувствует. Юнхо вспоминает, как впервые увидел фотографию Минги в его личном деле — такого красивого и безупречного, в очках дорогущего бренда и с чёртовой родинкой под глазом. Острый, заутюженный воротник его кипельно-белой рубашки даже сейчас кажется чем-то нереальным, хотя каждый раз, когда они виделись, Минги выглядел именно так. Каждый. Чёртов. Раз. Юнхо вспоминает первое прикосновение его губ к своей шее — в тёмной подворотне между какими-то забегаловками, где отвратительно воняло остатками пищи и испражнениями. Минги был чертовски хорош не только в том, как потрясающе выглядеть, но и вообще во всём, что он начинал когда-либо делать. Тогда Юнхо тоже хотел раскрошить его на крохотные кусочки, чтобы заставить встать на колени и умолять, пощадить, отпустить. И тогда Юнхо ещё не знал, что это именно он станет тем, кто погрязнет и начнёт умолять первым. Минги стал тем самым испытанием, к которому Юнхо готовили всю сознательную жизнь, но которое по итогу он провалил самым первым. Юнхо вспоминает, когда впервые понял, что обратного пути нет — на балконе девяностого этажа, под которым простирался никогда не спящий Сингапур. Его неоновые вывески и шумные дороги навсегда остались соседствовать с грязными гортанными стонами и грубыми шлепками кожи о кожу. Тогда Юнхо впервые сказал Минги, что ему не стоит доверять ни себя, ни какие-то слова такому человеку, как Юнхо. Тогда Минги рассмеялся ему в лицо и опустился на его член до конца, начав их долгий, странный и совместный путь. Он не зря был лучшим — как и сам Юнхо. И он быстро понял, что Юнхо — не просто заинтересованный в нём парень из ближайшего гей-бара. Минги быстро смекнул, что они — конкуренты, и что у Юнхо есть одна конкретная цель. Вывести Минги из игры и раздобыть у него необходимую информацию по объединению крупнейших синдикатов Кореи. Даже учитывая послужной список Минги, он показался Юнхо простаком. Красивым, смазливым, глуповатым двухметровым посмешищем, непонятно как дотянувшим до той репутации, что ходила вокруг его имени. Он путался в ногах, спотыкался и ловил локтями все косяки, он абсолютно несмешно шутил и выставлял себя дураком, и лишь когда они оказались один на один в том баре, где Юнхо удалось впервые поговорить с ним, Юнхо начал осознавать, что за человек, возможно, окажется в его руках совсем скоро. Минги оказался сложным. Многогранным. И пиздецки опасным. Его глаза-щёлочки неотрывно следили за Юнхо сквозь стёкла его очков, язык отпускал сальные шуточки и острые комментарии в адрес его, Юнхо, поведения и внешнего вида. Его плечи становились всё шире по мере того, как опустошались рюмки, а вырез на рубашке опускался всё ниже с каждой расстёгнутой пуговицей. Юнхо всё больше залипал на то, как длинные, крепкие пальцы Минги обхватывали высокие стопки-цилиндры. Как подушечки размазывали конденсат с прозрачных стенок по отполированной деревянной стойке. Чем больше Юнхо смотрел, тем больше ему хотелось прикоснуться и залезть этому человеку в голову, что, впрочем, получалось с переменным успехом. Юнхо не раз оказывался буквально внутри Минги, но внутри его головы — никогда. И несмотря на всё это их встречи стали довольно регулярными. Иногда Юнхо казалось, что его водят за нос. В Минги спокойно умещались две совершенно разные личности — грозный спец-агент, способный уложить полквартала с одной обоймой, и нежный, мягкий, ранимый романтик, растекающийся лужей в горячих руках Юнхо от одних только тёплых прикосновений и ласковых слов в свой адрес. Самое ужасное, что Юнхо понимает, что с большой долей вероятности всё происходящее — такой же голый фарс, как и вся ситуация в целом. И тем не менее… Тем не менее сейчас Минги льнёт к нему так тесно и крепко, что у Юнхо вот-вот искры из глаз посыпятся. — М-м-м, блять, Минки, — он смыкает зубы на чужой шее прямо на загривке. Минги двигает тазом волнами и по кругу, лишь бы, кажется, ещё глубже, и Юнхо впивается ногтями в крылья подвздошных костей, срывая шипение с пухлых, зацелованных губ. — Детка, ты восхитительный. Срань Господня, просто… Юнхо давится воздухом, когда Минги закидывает руку через плечо и стискивает волосы на его макушке. — Заткнёшься ты уже или нет? Тебя Купидон за задницу укусил, что ли? Юнхо смеётся сдавленно, понимая, что именно так он, наверное, и звучит со стороны. Говорит всякие глупости, лезет целоваться и шепчет приятности на ухо, как влюблённый подросток, и на самом деле это неправда лишь частично. Специфика его работы запрещает такие романы, но Юнхо умный. Глупости он не говорит. — Ах, как я могу заткнуться, когда у меня в руках такая драгоценность? — Меня сейчас стошнит прямо на твой член, — Минги, вопреки словам, продолжает двигаться. — Заткнись, Юно, заткнись и не усложняй нам существование. — Это наша последняя ночь. Дай насладиться сполна. Минги стонет низко-низко, снова утягивая Юнхо в поцелуй, и тот сдаётся слишком быстро. Это также правда. Сегодня — крайний день выполнения задания, и уже завтра Юнхо должен предоставить все искомые документы. Игра, которую они с Минги затеяли, подходит к концу, и пусть Минги прекрасно знает, к чему всё это ведёт, Юнхо находится в его квартире, в его постели, трахает его превосходную задницу и знает, где лежит нужная ему флеш-карта. Минги отчего-то совершенно не сопротивляется тому факту, что Юнхо может вкинуть что-то необратимое в их отношения. Минги ходит по грани, доказывая, что доверяет целиком, а Юнхо теперь чувствует себя виноватым. Они оба — ещё большие глупцы, чем могло показаться изначально. — Не верю, что мы больше никогда не увидимся, — шепчет Юнхо, вжимаясь носом в щёку Минги и ощущая пот самым его кончиком. — Не верь, — также шёпотом отвечают ему. — Не плевать? Давай сбежим, оставим как есть. Будем жрать крабов где-нибудь на побережье, жить среди аборигенов и трахаться на берегу океана до тех пор, пока задница не сотрётся от песка. — Не могу, — Юнхо качает головой. — Нас найдут и выпотрошат прямо на том самом берегу. Тебе хочется? Минги хмыкает и обхватывает собственный член, тяжело шлёпающий о низ живота, ладонью. На его губах повисает всхлип, когда Юнхо проделывает то же самое и соединяет их пальцы вместе. — Такой трус, Чон Юнхо. Променял секс со мной на свою шкуру. — Извините, блять, — шипит Юнхо, морщась. — Не ради одного себя стараюсь, вообще-то. — Да пошёл ты. Минги хохочет, когда Юнхо заваливает его вперёд и начинает размашисто вгонять в него член до самых яиц. Ненадолго, но атмосфера веселья охватывает их, и это действует, словно опиум. Юнхо двигается быстро и резко, надрачивает Минги грубыми движениями, чтобы довести до оргазма и кончить одновременно — теперь уже в лучших традициях порно-рассказов, которые Юнхо иногда почитывал в детстве, воруя у матери и сидя на толчке их старой квартиры. — Я бы поставил многое на то, чтобы остаться с тобой, Минки, — наклоняется ниже, чувствуя, как жар начинает выжигать внутренности. — Но тебя самого — никогда. — Как слащаво, — со стоном выдаёт Минги, и Юнхо ощущает, как горячее тело под ним начинает пульсировать. Ладонь наполняется вязкой, склизкой влагой, заставляя Юнхо кончить глубоко в ошеломляюще приятную огненную узость. — Тошно от тебя. Юнхо жмурится. Минги, несмотря на колкости, всё ещё рядом и прямо сейчас ластится под чистую руку Юнхо, втискиваясь в мокрые, удушающие объятия после прощального секса. — Пить хочется — жуть, — ворчит Минги в сгиб шеи, и от его горячего дыхания вся грудь Юнхо покрывается мурашками. — Чаю? Минги согласно мычит. Эта забавная, странная вещь, которую Юнхо заметил за ним — после тяжёлых физических нагрузок Минги всегда выпивает чашку горячего зелёного чая. Так тело остывает быстрее — контраст с кипятком, обжигающим глотку, кажется спасительной прохладой. Юнхо так и не понял точно, как это работает, но верит. И использует. Он заваривает обещанный чай, запихивая пакетик, использованный в прошлый раз, в воду, и щёлкает почти незаметной кнопкой на перстне на правой руке. Высыпает снотворное в чашку, надеясь, что той небольшой дозы, которую ему удалось поместить в этот маленький тайник, хватит для размеров Минги. Поджимает губы. Ему совсем не хочется делать то, что он делает, потому что ему действительно нравится Минги, но у Юнхо нет выбора. Он ставит чашку с чаем на кофейный столик и заваливается рядом с пышущим огнём телом Минги, хотя тот практически сразу приподнимается на локтях и схлёбывает самый верхний, наверняка ещё ни хрена не остывший слой воды из кружки. Он сёрбает несколько раз, и Юнхо отчего-то наслаждается этим противным, хлюпающим звуком. Он будет скучать по нему. — И кто теперь будет наливать мне чай после секса? — без тени недовольства интересуется Минги, оглядываясь на Юнхо через плечо. — Раньше же кто-то наливал, — Юнхо пожимает плечами, ощущая, как на душе начинают скрести кошки. — Хотя вряд ли после одинокой дрочки кто-то будет специально приходить и наливать тебе твой сраный чай. — Душный, — Минги вытягивает руку по матрасу и укладывается головой на плечо. Смотрит какое-то время расфокусированно — без очков видит, наверное, лишь общие очертания Юнхо и не более. — Я тебе такой план ебейший, а ты меня опрокинул. — Жить с крабами? Очень ебейше. — Нет, тупица. С песком в заднице, — фыркает Минги. — И с моим членом иногда, но ты отказался уже, — он зевает, даже не пытаясь прикрыть рот. Юнхо усмехается. За всеми этими взаимными перепалками оба игнорируют слона в комнате — что встреча действительно последняя и что на дальнейшее их взаимодействие рассчитывать не придётся. В глазах Минги, потому что у Юнхо последний день задания, а он ничего не добился. В глазах Юнхо — потому что он ждёт, пока Минги заснёт, крадёт нужные ему документы и оставляет своего прекрасного принца одного, обманутого, в жарком Сингапуре без единой возможности найти себя. Он наблюдает, как Минги медленно засыпает. Как его дыхание выравнивается, а грудная клетка перестаёт ходить ходуном. Губы приоткрываются, чуть смятые на одну сторону от положения головы, и Юнхо знает, что ещё чуть-чуть, и Минги начнёт пускать пузыри во сне, тихо похрапывая. Он целует его, пока не совсем поздно, и одевается. На губах остаётся немного чужой слюны, Юнхо слизывает её кончиком языка, стараясь запомнить невероятный, ни с чем несравнимый вкус Минги, и спешит найти флеш-карту. Сдвигает тумбочку около дивана, поддевает лезвием ножа ковровое покрытие, чтобы найти под ним совсем небольшое, почти незаметное отверстие, и, расковыривая его пошире, достаёт оттуда медальон. Дубликат ключа от него он раздобыл ещё месяц назад, а вот теперь у Юнхо на руках и сама карта. Он поправляет всё до первозданного вида и оглядывает Минги с макушки до пяток, надеясь выжечь его образ на сетчатке ещё раз. — Я же сказал, что тебе не стоит доверять мне, Минки. Юнхо покидает чужую квартиру по пожарной лестнице и спрыгивает в подворотне, прикидывая, с какой стороны припаркован его мотоцикл. Раскрошенная бутылка глухо хрустит стеклом под жёсткой подошвой его берцев, когда Юнхо движется осторожно по проулкам и случайно наступает на какой-то мусор, не замечая его. Удивительно тихая для Сингапура ночь обволакивает каждую клетку тела. Юнхо встревоженно оглядывается по сторонам — кажется, что за ним следит как минимум дюжина глаз, и когда он почти уговаривает себя, что это грёбанная паранойя, громкий шум раздаётся в другом конце проулка, вынуждая Юнхо прижаться спиной к стене и скрыться в её тени. Сердце гулко колотится в висках и в глотке, но паника быстро отступает, потому что Юнхо замечает её виновника. Зелёные глаза смотрят пристально, и в ярком лунном свете чёрная шерсть кота переливается синевой. — Уф, твою мать, — Юнхо замахивается на животное, но то равнодушно сидит прямо посередине подворотни и не двигается с места. — Чуть душу Богу не отдал. Кот лениво зевает в ответ, напоминая Юнхо о Минги и тем самым заставляя продолжить свой путь. Юнхо находит свой мотоцикл совсем недалеко, на соседней улице, и, натянув шлем на голову, быстро скрывается из этого района, не желая находиться в нём ни минутой дольше. Вместе с проносящимися мимо пальмами и другими автомобилями у Юнхо также стремительно меняются и мысли в голове. Он определённо точно поступил, как мудак, хоть и предупреждал об этом не раз. Он определённо точно будет скучать по Минги, потому что не скучать по такому шикарному парню — верх тупости. Он определённо точно будет жалеть о некоторых своих выборах, но сделать что-либо с этим у него уже не получится. Он действительно не хочет рисковать собой и жизнью Минги только ради того, чтобы быть с ним. Как бы сильно он ему ни нравился. Юнхо пролетает мимо неоновых вывесок — жёлтых, оранжевых и зелёных — несущих однообразие в этот скучнейший без Минги город. Юнхо вообще кислотно-зелёный теперь ненавидит — именно под ним он впервые увидел Минги таким, каким будет помнить всегда. Бомбическим, нереальным, но всё ещё податливым, как мягкая карамель. Он останавливается на каком-то отшибе, потому что дышать в шлеме становится невозможно. Лёгкие сводит ещё после секса, хотя Юнхо ходит в зал постоянно и следит за своей физической формой. Очевидно, это не помогло ему в борьбе с Минги за собственное сердце. Юнхо снимает шлем, отчего в лицо сразу же бьёт ночной свежий бриз. Старается дышать неторопливо, втягивает носом воздух шумно и глубоко, наблюдая, как на беспокойных волнах качаются осколки луны. Запускает руку в кармашек на куртке и достаёт медальон, в котором, как он точно знает, должна лежать карта. Путь к свободе и отдыху хотя бы на ближайшие несколько месяцев. Юнхо хмурится, когда замочек на металлическом сердечке щёлкает. В ладонь выпадает скрученный в рулончик клочок бумаги, и за этот миг, что трясущиеся пальцы разворачивают его, у Юнхо снова заходится сердце, а перед глазам темнеет. «Так что насчёт крабов, Юно?» Юнхо не может сдержать улыбку, расползающуюся по лицу. Этот… хитрый чёрт обвёл его вокруг пальца, делая вид, что верит безоговорочно, а потом проворачивает театр одного актёра и выходит победителем. Это, думает Юнхо, теперь значит, что его если и не уволят, то вытрахают во все щели и совсем не в том контексте, в котором самому Юнхо хотелось бы. Он потратил четыре месяца на то, чтобы достать эти сраные документы, объездил половину стран только чтобы достать Минги, и всё ради того, чтобы этот засранец посмеялся над ним. Телефон в кармане вибрирует. Юнхо знает, кто может звонить, равно как и знает, чего сейчас стоит ожидать. — Я никогда не говорил, что ты можешь доверять мне, тупица. Юнхо фыркает в трубку, сердито прищёлкивая языком. — Поимел меня, значит. — Ага. Ну, хоть так, а то ведь так и не дался. Минги звучит очень довольным. Юнхо может представить его лицо, его широкую, пакостную улыбку, его узкие глаза, которые буквально исчезают за щеками при таком сильном довольстве. То, как Минги высовывает кончик языка и дотрагивается до передних, чуть кривоватых резцов, выглядя при этом, как сам Дьявол. — Мои кишки будут прекрасно смотреться на побережье, — Юнхо пинает колесо мотоцикла, понимая, что он облажался по полной программе. — Мне как раз нужна была новая гирлянда, заберу, когда подсохнут, спасибо. — Фу, блять, что? Юнхо морщит нос, слыша оглушительный гогот на том конце трубки. — Крабы, Юно, крабы, спрашиваю последний раз. Ну, если крабов не хочешь, трахаться-то мы всё ещё можем, м? Прикрывая лицо сгибом локтя, Юнхо запрокидывает голову и смеётся в ответ, надеясь, что не выглядит сейчас, как полнейший придурок — один, посреди дороги, ржущий до слёз и рези в носу. — Я ненавижу тебя, — бормочет он в телефон. — Так, так сильно. — Ага, я тоже. Буду через пятнадцать минут. Минги сбрасывает, оставляя Юнхо в звуках морского прибоя и редких выкриках чаек. Ему бы в пору побеспокоиться и, быть может, самую каплю немного подуться для разнообразия, но он отчего-то по-тупому счастлив, хотя и понимает, что теперь его проблемы только начинаются. Но что ж… крабы, так крабы.