Охота

      Это было глупо. Но разве хоть что-то не казалось тебе абсолютной глупостью в последнее время? Начиная от похищения иллитидами и заканчивая тем, что половина твоего нового отряда — мужчины. Не дроу. Самые отвратительные своевольные мужчины, считающие, что они в праве сами решать, что они делают и когда. Не говоря уже об их секретах…       Закупорив флакон с терпко пахнущим ядом, что дала целительница из Рощи, ты царапаешь предплечье отравленным кинжалом и падаешь на спальник, тут же прикрывая глаза. Небольшой порез начинает гореть огнем, сердце ускоряет бег, ты чувствуешь, как недовольно извивается мозгоедская личинка где-то уже в области виска, а не за глазницей, тебе даже кажется, что ты слышишь противный, протяжный писк, но голова едва кружится и дыхание не сбивается. Чувство проходит почти мгновенно. Слишком малая доза для тебя или яд ни к черту.       Многие дроу предпочитают пробовать яд на язык, так безопаснее, но в бою все работает иначе. Чем чаще яды попадают прямо в кровь, тем быстрее вырабатывается устойчивость. Этот вид ты не знала, поэтому сделала то же, что и всегда — попыталась избежать уязвимостей. И отвлечься.       Ты раздраженно поднимаешься и собираешь волосы в хвост, и мысли сами возвращаются ко всем причинам твоего недовольства, как бы ты их ни гнала. Гейл должен тебе неплохие сапоги, а Уилл — пару часов отдыха, а заодно, помимо рогов, отрастить немного мозгов. Ну кто заключает настолько невыгодный пакт, еще и с бестией?! Глупость, достойная ребенка. Впрочем, им он и являлся. Безобидный, наивный ребенок, все еще верящий в сказки типа благородства. В Мензоберранзане он бы не протянул и минуты, окажись замешан в споре двух домов. Но по-настоящему злиться на него ты не можешь тоже, ведь сама была не лучше. Пусть и спасала ты только себя, но тоже не задумывалась о том, чем грозил пакт с собственным покровителем. Ты вообще понятия не имела, что за нечестивый ритуал провела в попытке избежать участи своего отряда, пока не стало слишком поздно и пути назад попросту не оказалось. Шрамы снова зажглись, в голове знакомо помутилось, но его ты не почувствовала, только привычное чувство липкого страха.       Прошло уже столько лет, а ты помнишь, как в тебя уперся взгляд единственного глаза, налитого кровью и настолько удушающей злобой, что смерть от бехолдера казалась уже пустяком. Тот хотя бы не распял бы тебя своими конечностями, оканчивающимися серповидными крюками, прежде чем выпотрошить от живота до шеи. А ты точно знала, что бы тебя ждало, ведь видела это своими глазами, будто сама делала так не раз. Видела это в его взгляде. Тогда казалось сущим безумием быть одновременно и жертвой, и хищником. Сознание будто разорвалось надвое, и с тех пор ты никогда больше не была одна. Он всегда был где-то там. Где-то в тебе. Как ты в нем. Или им. Эта связь была выведена на тебе, выбита в коже, горела в шрамах в такт его злобе. Его жадности. Его стремлению вернуться.       Столько лет, а ты до сих пор не можешь забыть свой первый отряд. Не можешь забыть свою ошибку, когда позволила разделиться в тихом заброшенном зиккурате. Помнишь, как оказалась отрезана от единственного известного выхода бехолдером, которого вы и искали. Как он перебил всех почти поодиночке. Как пряталась за грязным, бурым камнем, похожим на алтарь, пока не нащупала скрытые под грязью — запекшейся кровью — символы. Как рискнула всем, потому что терять было нечего, ведь ты не была ни жрицей, ни волшебницей, ни даже воином, всего лишь следопытом. Единственное, что ты умела — это выживать. И тогда ты выжила тоже. Ты потеряла всех, но получила силу, о которой всегда так мечтала. Правда, ее хватило лишь на то, чтобы превратить старый, как оказалось, храм в руины, похоронив под завалами тела своих и того чертового бехолдера, а еще возможность узнать о неожиданном пакте чуть больше, чем ничего.       Помутнение исчезло, так и не дав тебе ощутить связь в должной мере, будто бурлящий поток энергии заковали, обуздали, оставив вместо него лишь тонкий, едва журчащий ручеек. Иллитидская личинка точно что-то с тобой сделала. Никто не должен был уметь читать твои мысли и проникать в твой разум, но то и дело ты соединялась сознанием то с одним, то с другим. Собственная телепатия тоже осталась не у дел. Ты и забыла, когда в последний раз озвучивала команды хоть кому-то, а знаки и жесты новый отряд еще так и не выучил до конца. Где раньше был опыт и знания, теперь лишь какие-то обрывки. Ты стала слабее, уязвимей, и кто знал, что еще ускользало от твоего внимания.       Но одно ты знала наверняка — в лагере все еще было на одного соратника меньше. Поэтому ты и занималась откровенной глупостью последний час — ты беспокоилась…       Это глупо по куче причин, начиная с того, что Астарион — самый своевольный мужчина, эльф, вампирское отродье, абсолютно точно способный постоять за себя, и заканчивая тем, что он всего лишь ушел на охоту. Но еще глупее то, что именно с этим мужчиной, эльфом, вампирским отродьем найти общий язык тебе оказалось проще всего. Родственная душа, отшутился он тогда, и ты мысленно рассмеялась на это, но теперь…       Когда ты смотрела на Лаэзель, ты будто глядела в зеркало на себя в молодости. Вы были слишком похожи, отчего общение строилось тяжелее, чем тебе бы хотелось. Она тоже не была своей на поверхности, всю свою жизнь посвятив одной идее, тоже не знала другой жизни, как и ты. Стоило вам чего-то захотеть, как остальное в расчет не бралось вовсе. А ваши желания хоть и имели общий мотив, все же отличались. Но ты ее понимала почти как саму себя.       Шэдоухарт, несмотря на всю твою искреннюю симпатию к ней, была жрицей, а ты так и не забыла, что с ними всегда стоило оставаться настороже. Конечно, Шар — не Ллос, и все же. Было в Шэдоухарт что-то, что заставляло тебя всматриваться в нее куда тщательнее. Она не врала… часто. Или просто верила в собственную ложь. С ней было просто и удобно, и именно этому чувству ты не доверяла. Ты не знаешь, как себя вести, когда все слишком просто и удобно, и даже раса не имела в этом случае никакого значения. Хотя, будь она дроу, а не эльфийской помесью, ты бы не верила ей вовсе.       Карлах была всем, чем ты — никогда. Громкой, горячей, искренней и открытой. И правда доброй. Винить ее ты не собиралась, но ваши взгляды на подходы ко всему слишком разнились. Ей ты верила во всем, могла бы доверить собственную жизнь без оглядки, вот только ты никогда не искала защиту, лишь преимущество. Она бы точно закрыла тебя собой, но самоотверженное безрассудство в отряде тебе ни к чему — в своей правой руке — своем лейтенанте по сути — помимо навыков, ты всегда искала осмотрительную дерзость.       Гейл. Ох, Гейл. Блестящий, пытливый ум и терзания от единственной ошибки. Широта его взглядов поражала, как амбиции и горечь от неожиданного проигрыша. Встреться вы раньше, и он стал бы идеальным кандидатом. Тебе хватило бы одного шепота, чтобы зажечь в нем огонь желания большего, желания получить абсолютно все, что ты бы посчитала нужным и достойным твоего внимания. Но теперь им слишком часто управлял страх. Страх ты не презирала, но он мешал, когда вместо того, чтобы побуждать делать что-то, он заставлял замирать. А мир всегда полон страхов, и стоять на месте — главная ошибка, и именно этого он все еще не понимал. Для человека, чья жизнь столь скоротечна, это слишком существенный недостаток.       Уилл не интересовал тебя вовсе, только его навыки и умения. И уж точно не его принципы. Странно, что он не был паладином. Их ты не любила больше прочих… Особенно молодых. Еще ни разу ты не находила подход к такому типу, и в твоих рядах они не задерживались. Кто-то переходил от тебя в другие отряды тихо, но особенно фанатичные и не терпящие твоего не столь традиционного типа управления — ложились с именем вашей богини на губах на заданиях. Ты не особо боялась их россказней, ведь мужское слово не стоило ничего, но иногда даже тебе приходилось вести себя осторожно. Поэтому с Уиллом делать тебе было абсолютно нечего, но он тебе не мешал, и иногда даже лучшим требовался отдых, а любая ротация выгоднее простоя. Сколько времени было в запасе, прежде чем вы обрастете щупальцами, не знал никто.       Астарион же был всем тем, что ты не ожидала увидеть ни в одном мужчине, тем более в высшем эльфе. Свободолюбивый, легкомысленный, эгоистичный, быстрый в принятии решений, но при этом внимательный и осторожный во всех вопросах, касающихся его лично. Он цеплял всех ровно настолько, чтобы точно определить рамки дозволенного и динамику в группе. За пустым бахвальным трепом он прятал то, что не предназначалось знать никому. Узнав, что он все же был рабом, ты удивилась. Таких ты не встречала ни разу. На Базаре торговали рабами сколько ты себя помнишь, но ты их не замечала, не видела в них почти ничего. Еще не выкупленные жалко жались по углам клеток или послушно и обреченно шли стройными рядами к аукциону, скованные одной цепью в удушающих ошейниках; остальные сновали за своими хозяевами по улицам и всегда прятали глаза, горбились, становились немыми тенями своих господ. В своих отрядах рабов ты не держала тоже. Гоблины, багбиры, орки не годились ни на что, кроме большой ударной силы и... мяса. И ты понимала, зачем их держат в Домах, там им не сбежать, и они даже не пытались, но каждый раз, находясь на очередной вылазке вне города, оглядываться, следить, подавлять попытки к бегству, когда само Подземье никогда не было милостивым к его обитателям, даже дроу — они того не стоили вовсе. Сама же ты почти не отсиживалась в городе уже лет сто, и держать кого-то дома, когда и его-то толком не было, смысла ты не видела. Ради чего? Секс ты получала и так. В отрядах всегда находились воины, которые жаждали получить больше власти и готовы были ради этого на все. Кто-то задерживался в твоем патруле, но приходили и новые. Да и бордели никто не отменял. Но если бы ты увидела Астариона на торгах, то точно бы купила себе сразу, не задумываясь о цене. Пускай рабы тебя никогда не интересовали, но такого бы точно не упустила. И ты очень сомневалась, что хоть бы один работорговец добился от него той же покорности, что и от других. Скорее его убили бы на месте в назидание остальным. Он был редким и прекрасным зверем. Будь он дроу, то даже Бэнры взяли бы его себе для развлечения, может, для разведения тоже. Но он эльф, и в Мензоберранзане он в лучшем случае стал бы любимым питомцем, проведя недолгую жизнь в чьих-то покоях. Если бы его увидели слишком многие женщины-дроу, то могла бы развернуться нешуточная бойня за право им обладать. Он был слишком хорош собой, но для тебя не это главное — все дело в его глазах. Он смотрел на всех как настоящий хищник, несмотря на удавку на его шее. Такой конкуренции от мужчины никто не стал бы терпеть долго. А если за двести лет его хозяин так и не выбил из него этого, ты очень сомневалась, что кто-то бы смог вообще.       Пусть следопытом ты не была уже больше ста пятидесяти лет, кое-что ты все же помнила: подавление животного и приручение — не одно и то же. Терпения и времени требовалось больше, но и результат лучше. Ты не знала наверняка, можно ли было его приручить вообще, но два его поступка тебя удивили по-настоящему: он не убил тебя на месте, едва почувствовав вкус свободы впервые за долгие годы, и не сбежал ночью, когда этого ты от него и ждала. Так поступали все загнанные звери, но не он. Что и говорить о том, что он никого не выпил досуха, когда возможностей представилось больше, чем достаточно.       А он и правда решил, что ты не заметила его вампирской особенности! Лунная кровь пошла как всегда некстати, и когда он подошел к тебе, как зачарованный, ты уже была готова к атаке, но не к его хриплому «ты в порядке?». Он не напал ни тогда, ни наедине, когда ты изучила порванную глотку того дурацкого кабана. Пусть признаться сразу он отказался, а лезть к нему в рот, чтобы доказать свою правоту, было бы слишком безрассудно даже для тебя, его поведение и выбор ставили тебя в тупик. Он так старался быть похожим на обычного эльфа, когда обычного в нем не было ничего.       Он раздражал тебя в той же мере, в какой удивлял.       И, конечно, ты совсем не ожидала, что той же ночью он попытается тебя укусить.       Ты устало трешь глаза. До рассвета оставалось часов пять, а ты еще не ложилась.       Еще ни разу он не пропускал своей кормежки. Стоило Гейлу, имевшему привычку зачитываться допоздна, просто лечь, еще даже не уснуть, как Астарион оказывался у твоей палатки, голодный настолько, что клыки, казалось, показывались из-под занавешенного входа первыми. Но не сегодня…       Сегодня он был сам не свой. И если резвящаяся парочка в сарае, казалось, улучшила его настроение, то после того, как ты отправила его к ограм на переговоры, и не ошиблась, потому что он с легкостью заговорил тем зубы и даже заручился поддержкой на каких-то не особо внятных условиях, к моменту приближения к мельнице он раздражался буквально на все. И, конечно, ты перепутала чертов рычаг, не сумев сосредоточиться на надписях на чужом для тебя языке, потому что он в очередной раз пытался добиться каких-то объяснений. Взмывший в небо гном и недоверие к твоим решениям выводило из себя не меньше, чем его своенравие. Но, по крайней мере, на вылазках он и правда исполнял каждую твою прихоть, вот только неизвестно, надолго ли хватит твоего терпения слушать его мнение на любой счет. В итоге вы зачистили заброшенную деревню полностью, но к лагерю гоблинов ты готова еще не была, поэтому настояла завтра изучить все окрестности до конца. Включая болота.       Он ушел на охоту сразу, как только вы встали на ночлег, не сказав тебе ни слова. И впервые — до того, как пришел к тебе.       А ты было решила, что добилась прогресса с ним. Ты видела, как он скривился, когда утром, после первого укуса, Шэдоухарт назвала его — вас всех в своем роде — монстром и предложила повесить ему колокольчик на шею, а Гейл, Уилл и Лаэзель рекомендовали ему держаться от них подальше. И как он удивился, когда ты предложила ему свою шею снова.       Он открылся, хоть и совсем немного. Говорить о своем вампиризме он не любил точно, как и говорить всю правду, но если ты хоть что-то и поняла о нем за короткое время, что таким образом он сводил счеты. Ты давала ему то, в чем он нуждался, и взамен он давал то, о чем ты его просила. Ты даже не раздумывала о своем решении толком. Голод никогда и никого не приводил ни к чему хорошему, это ты знала точно. В отличие от его хозяина, морить его ты не собиралась. Раз теперь он свободен, то мог получить любую глотку в бою. И с каким наслаждением он их рвал, как вгрызался, закатывая глаза всего на секунду, как позволял себе делать то, чего действительно хотел, с каким лукавством смотрел на тебя после, улыбаясь во все клыки и слизывая убежавшие капли с губ. Будто он ждал упрека или команды, что ты скажешь ему, что так нельзя, что он делал что-то неправильное, что-то… плохое. Но ты никогда не осуждала чужой жажды, а он просто не мог насытиться. И его природу ты не осуждала тоже. Большую часть жизни ты выслеживала разных тварей и существ, разных хищников, любую опасность, угрожавшую твоему городу, и одной вещи тебе пришлось научиться — все они просто пытались выжить. И Астарион тебе не соврал, демонстрируя раз за разом — он действительно стал быстрее, опаснее, сильнее, когда сдерживаться, притворяться больше не приходилось. И раз за разом ты и правда видела, что не ошиблась, не зря дала себя укусить, что оно того стоило, он того стоил. Поэтому твоя кровь разменной монетой не была тоже. Ты могла давать ему столько, сколько он считал нужным. И стоило тебе пригласить его самой в первый раз, как на следующее же утро ты встретилась с его выжидающим взглядом. Будто он ждал от тебя подвоха, ждал, что ты используешь его голод против него, будто он боялся, что ты тоже накинешь на него удавку, поймав его на живца. Как и сегодня. Видимо, этот же взгляд ты увидишь и завтра, и впредь.       Если он вернется со своей чертовой охоты…       В мире было всего несколько вещей, которые ты не могла терпеть — отказы, когда инициировала что-либо сама, смерть своих по твоей собственной вине и их внезапное исчезновение. Даже неповиновение не выводило тебя так из себя. Сколько бы лет ни прошло, это не менялось. Слабость, которая всегда с тобой. Поэтому волноваться сейчас было глупо, но ты ничего не могла с собой поделать. Он отказался от твоей крови, ушел, ничего не сказав, и, возможно, уже был мертв.       Лучше бы он уже был мертв, потому что ни одному мужчине, и уж тем более эльфу, не позволено сперва принимать твое предложение, а затем посылать все договоренности в пекло! А договоренностей у вас уже достаточно, чтобы ты рассчитывала на их исполнение. И пусть своей правой рукой ты никогда не предложишь ему стать открыто, ты уже давала ему все необходимые для того свободы. И точно выбирала доверять ему на вылазках, раз при каждой удобной для него возможности он выбирал оставить тебя в живых, а не убить. Ведь убийство проблемой для него не являлось точно. Убивал он с легкостью и чаще с изяществом, чем с яростью. И почти всегда с удовольствием и предвкушением.       То, как он смотрел на тебя, как видел тебя, читал все твои реакции — это нервировало в первый день. Раздражало и злило во второй. Удивляло на третий. Он сам встал тебе за спину, сам стал твоей тенью, сам коснулся тебя первым и продолжал это делать от случая к случаю. Каждый раз смотря тебе в глаза. Нет, ты бы не купила его в Мензоберранзане. Его бы убили сразу при поимке. Если бы смогли поймать. Ведь он олицетворял собой все, что так ненавидел твой народ.       Его хозяин точно заполучил его уловкой. Каждый, кто сажал кого-то в клетку, признавался в своем страхе, в своей уязвимости. Касадор — кажется, так зовут его хозяина — не исключение. Вот только единственное, чего Астарион действительно боялся, это снова оказаться на коротком поводке, когда только сам и мог его разорвать теперь. Пока жив его хозяин, полностью заполучить его у тебя не получится…       Пусть он не признавал этого вслух, ты смотрела, видела и читала его тоже. Как имя срывалось с его губ с легким подрагиванием в голосе и нервным движением то рук, то плеч, как он опускал голову ниже, прикрывая когда-то порванное горло, как горбился сам и смотрел на тебя уже не так открыто, а из-под опущенных ресниц. Конечно, это не длилось долго, он всегда в итоге выпрямлялся, отмахиваясь от своего страха жестами и кусачими словами, но когда он думал, что ты не смотришь за ним вовсе, то внимательно всматривался в каждую тень. И только при солнечном свете он не боялся ничего, если не считать уродливых вещей, сломанных ногтей, особенно острых веток, резких звуков и все еще текучей воды. И точно не боялся тебя.       Это одновременно упрощало твою задачу и усложняло. Чем сильнее ты раздражалась по мелочам, тем больше он забавлялся. Как с этим дурацким гномом сегодня… А ведь он мог оказаться полезен, знать что-то о лагере гоблинов или иметь тайник со взрывчаткой, ведь ни один уважающий себя глубинный гном не обходился без связки-другой. И он точно должен был знать о ближайшем спуске в Подземье.       Конечно, рано говорить о возвращении домой, пока вы не разобрались с личинками, но задерживаться на поверхности ты не собиралась точно. Если пройдет не слишком много времени, ты еще сможешь вернуться к своему отряду, вернуть его себе, ведь ты точно знала, кто уже занял твое место, если они все же уцелели. Новая жрица не упустит такой возможности, и даже твоя правая рука не сможет ничего возразить на этот счет. Последние месяцы были слишком нервными, и новое назначение перевернуло привычный уклад в твоем патруле с ног на голову. Повезет, и Валаонар все же спрячет твой гримуар. Сколько бы ты ни пыталась вернуть его ритуалом, ничего не выходило, будто его не существовало вовсе. Если бы не отголосок былой связи и возможность колдовать хоть что-то, ты могла бы подумать, что все напутала или лишилась сил. Иблис!       Видимо, Карлах случайно задела хвостом что-то, потому что ты слышишь какой-то грохот и звон стекла, будто бутылки покатились по мелкой гальке. Ты уже думаешь, что стоит сменить ее, раз все равно ложиться сама не собираешься, как до тебя доносится… смешок. Очень знакомый.       Ты вылетаешь из палатки и видишь, как Астарион, пошатываясь, пытается поднять какие-то склянки. Он что…       — Ах вот ты где! Мой друг! — еще ни разу он не посмеивался так, и уж точно ни разу его так не вело из стороны в сторону. Кажется, даже поднять на тебя глаза удается ему с трудом. И почему он все еще посмеивается, когда ты точно не видишь повода для веселья?! Тьма его побери!       — Ты что, пил?       — Да, я выпил. Не алкоголь, конечно же. Медведя! — он так доволен собой, будто ты должна его за это похвалить… О чем ты там волновалась раньше?.. — Он пустил мне немного крови, я выпил всю его, — и снова эта ухмылка.       Ты видишь царапины на его предплечье, ведь он по-прежнему ходит на охоту без брони и своего оружия, но других следов не замечаешь.       — Звучит как не самая безопасная добыча…       — Как и любая достойная внимания, — и смотрит он на тебя так, будто ты тоже входишь в его список, или он все еще не может сфокусироваться как следует. — Конечно, это не идет ни в какое сравнение, ну, с другими вещами, которыми я бы мог полакомиться, — он вдруг начинает жестикулировать и играть, ведь его очарование такое же напускное, как твое спокойствие, и точно не хуже любой физической брони. Его взгляд на секунду задерживается на твоей шее, пока он не отводит его и не продолжает совсем другим тоном: — Но все лучше, чем крысы и жуки, которыми Касадор потчевал меня.       Ты ловишь в его взгляде всполох вязкой и черной ненависти и впервые не замечаешь знакомого тебе страха, только отвращение. Слова сорвались с его языка так просто, что ты удивлена. Видимо, медведя достаточно, чтобы развязать ему язык и придать уверенности.       — Звучит… восхитительно, — ты кривишься, несмотря на слова.       — Ха, на вкус так же хорошо, как ты и подумала. В любом случае, это в прошлом. Я больше никогда не стану пресмыкаться перед ним.       — Ты так уверенно об этом говоришь, — этот разговор о его прошлом и Касадоре совсем не похож на первый. Если какая-то животная кровь и правда может затуманить ему разум настолько, что он чувствует себя всесильным, ты должна об этом знать до того, как совершишь непростительную ошибку…       — Только посмотри на нас. Мы сильнее, чем когда либо. Теперь, когда я могу ходить при свете дня, передо мной открываются многие двери. Может, некоторые гробы тоже, ха-ха! Эти личинки — дар, использовать который я намереваюсь в полной мере. Советую тебе поступить так же.       Так вот в чем дело. Ты не особо удивляешься тому, что кто-то еще ищет выгоду почти во всем. Но удивляет другое — он пьян от собственной новообретенной силы и возможностей, а это действительно может стать опасным. Вся история дроу говорит о том, как оказавшись на самом пике, даже самые сильные теряли бдительность. Теряли так много. Зачастую — собственную жизнь. Тебе нравилась его осторожность, но если он решит, что ему подвластно абсолютно все, верить ему до конца будет нельзя. А если ты и правда не хочешь быть абсолютно одна, довериться кому-то все же придется. До этого момента ты не сомневалась в своем выборе, но сейчас…       — Власть развращает, Астарион. Лучше не забывай об этом.       — О, очень надеюсь на это. Что может быть веселее капельки разврата? — он снова улыбается, прибегает к обаянию, даже флирту, но то, как он выпрямляется, как вдруг хмурит брови, заставляет тебя слушать его дальше. — Столетия я был рабом у развращенного человека. Это мозгоеды спасли меня. Они сделали мне подарок — дали силу вырвать собственную свободу, и я принимаю её, — за уверенным тоном, за гордой осанкой ты все еще видишь выедающую его горечь.       Это ты понимаешь. И желание отомстить, и страх снова оказаться в той же клетке, и даже жажду власти. Непонятно лишь одно — станет ли это проблемой для тебя. У всех твоих новых подчиненных оказались личные неразрешенные вопросы, мешающие им всецело сосредоточиться на главной задаче — выжить здесь и сейчас. Секреты Шэдоухарт, контракт Уилла, взрывоопасная сфера Гейла, движитель Карлах, а теперь еще и Астарион. Ты-то решила, что он будет рад просто обрести свободу, но нет. Ему было мало только этого. И лишь Лаэзель не теряла из фокуса основную цель — избавиться от личинок как можно скорее, но ее проблема в другом — больше ничего она не замечала вовсе.       Астарион больше не смотрит на тебя, и будь ты проклята, если дашь ему оставить за собой последнее слово. Эту его проблему решить сейчас ты не можешь, но не другую:       — В следующий раз будь умнее, не сбегай на охоту без предупреждения и с голыми… клыками. В тенях может прятаться не только добыча.       А это достойно его внимания. Ты закатываешь глаза, когда он закрывает книгу, которую имел наглость достать, когда ты все еще стояла прямо перед ним. Опьянение точно лишало его привычной осторожности.       — Дорогая, ты что, переживала обо мне? — он улыбается так же лукаво, как когда вынимает клыки из жертвы; его голос липнет как мед, в который по незнанию ты вляпалась на днях. И то, и другое заставляет тебя кривить губы.       — В твоих мечтах, Астарион, — и ты уверена, что ни голос, ни выражение лица тебя не выдали.       — Правда? Тогда почему твое сердце ускорило свой бег, а кровь пахнет самой сладкой ложью из всех? — книжка ударяется о столик с зеркалом, когда он подается вперед, едва наклоняясь к тебе, и ведет носом, закатывая глаза с нескрываемым удовольствием. В пекло его, его нюх и его слух! Лучше бы он и правда помер где-то в глуши, было бы ему уроком.       — Забудь, что я сказала это, доброй ночи. Надеюсь, завтра ты не будешь стонать от похмелья, нас ждет множество дел, — ты уже хочешь уйти, но его пальцы обхватывают твои и тянут. Ты оборачиваешься, резко, но он все еще держит тебя, не обращая внимания, как ты хмуришься. Тебе на секунду кажется, что ты слышишь, как со свистом воздух прорезает плеть-пятихвостка, но то обычный ветер, и ллоских жриц рядом с вами нет.       — Не беспокойся обо мне, — он тянет твою руку к губам, тянет тебя на себя, слегка царапает запястье клыками, — похмелье мне не грозит, я лишен любых недостатков, — ты только хмыкаешь, а он вдыхает аромат всего одной или двух капель крови. — А насчет остального, не забивай свою милую, славную головку. Две сотни лет я только и делал, что выживал. Поверь, я чую настоящую угрозу и могу быть действительно незаметным, когда того требуют обстоятельства, — ты чувствуешь самый кончик его языка, как он вырисовывает петляющие дорожки вдоль капель, царапины покалывает, по коже пробегают мурашки, а Астарион довольно урчит и поднимает на тебя глаза. — Спи сладко, радость моя, — он улыбается, его губы расползаются на твоей коже, дыхание щекочет, и ты задыхаешься. От возмущения, конечно же!       Ты отнимаешь руку, разворачиваешься, уходишь и только слышишь этот самый смешок, который начинаешь ненавидеть.       Да что он себе позволяет?! Одно дело — кровь, ее он может получить когда захочет. Ты сама говоришь ему об этом каждый день. Но флиртовать с тобой, заигрывать? Трогать тебя как-то иначе, как-то… не так?! Эти несносные мужчины с верха!       Ты врываешься в собственную палатку, едва не путаясь в завешенном входе, проклинаешь всех вокруг, злобно срываешь шнурок с хвоста и начинаешь нервно расчесывать волосы.       В первый раз, когда он коснулся тебя, это было оправдано. Он делал так иногда в бою. Это ты позволяла. Но затем тот несчастный мусор в твоих волосах — то касание было лишним, и не повтори он свою выходку дважды, ты бы решила, что тебе показалось, но нет. Его довольная ухмылка кричала об очевидном — он заигрывал!       Ты рычишь и не понимаешь — из-за боли от упрямого узелка в волосах или от злости. Эти мужчины не знали своего места. Будь он дроу, давно бы валялся в твоих ногах, умоляя о пощаде. Никому не позволялось открыто заигрывать с женщинами, ведь цена была кровавой. Но он не дроу, а ты не дома. Поверхность выводила тебя из себя до зубного скрежета.       И все же вам всем повезло. Тебе — что никто из твоего нового отряда не проявлял открытой враждебности к твоему происхождению, им — что ты давно не была фанатичной последовательницей пути твоей богини. Ллос ты уважала и боялась, но не более. Вопросов всегда было больше, чем ответов, а когда вся жизнь — игра на выживание, до слепой веры времени попросту не оставалось. Ты жила и по правилам, и нет. В обоих случаях разницы никакой, а ставки одинаковые.       Но такой флирт был за гранью даже для тебя. Нечасто, но ты встречала похожих мужчин, даже выученный по всем правилам Валаонар в свое время поступил так же, задержавшись на тебе пальцами чуть дольше дозволенного, когда поднял оброненную тобой вещь и встретился с тобой взглядом всего на короткое мгновение. Он рисковал всем, но всегда был охочим до власти, поэтому ты пустила его в свою кровать и сделала своим лейтенантом, ведь осмотрительная дерзость всегда привлекала тебя. Ты получила безоговорочную преданность, он — твое покровительство. И ни одного другого ты не приговаривала к смерти, лишь к своей постели, раз они сами того хотели. Сами хотели тебя. Но Астарион играл вне правил. Никогда не отводил глаз и не отнимал руку быстро. И с каждым днем взгляды становились острее, тягучее, слова и намеки — слаще и темнее, а прикосновения превращались в хватку. Это тебя и привело в беспокойство сейчас.       Свою кровь ты даешь ему и так, вне зависимости от его выходок, ведь подавлять его ты не собираешься. И он ни разу не проявил желания быть лидером, наоборот, только укреплял твою позицию в особо жарких спорах, чувствуя себя вполне комфортно в твоей тени. Убивать он тебя не собирался тоже, иначе сделал бы это давно, если не сразу, ведь случаев представлялось уже достаточно, а дураком он не был точно. Эльф-аристократ, пусть и бывший в рабстве, не мог заинтересоваться тобой. Это глупо, это ничего ему не даст, это даже не по правилам, ведь он чертов эльф, когда ты — дроу! Тогда почему он ведет себя так, будто сам приручает тебя?..       Может, ему просто любопытно… Или ему нравится сама охота.       Аргх! Ты кидаешь расческу в сторону и снова рычишь.       Тьма его побери! Хотя, с учетом его вампиризма, правильнее ли использовать проклятье, предназначавшееся только для дроу, ведь свет в любой другой ситуации и правда мог бы его убить?.. Плевать. А ты еще волновалась, что он просто уйдет. Лучше бы ушел. Лучше бы провалился в саму Бездну!       Ты начинаешь расстегивать пуговицы, но останавливаешься, ведь он уже сыт и не придет к тебе. Плевать на это тоже!       Ты просто заваливаешься на спальник, пытаясь проглотить возмущение.       И как он только смеет отвергать твое приглашение? Отвергать тебя? Легкая добыча всегда была лучшей приманкой, но, видимо, не для него…       Ты закрываешь глаза, но сердце колотится так быстро, что кровь разносит по венам обжигающую злость, и транс ускользает.       Какой-то чертов мужчина, тем более эльф, не мог лишить тебя отдыха, это невозможно, это глупо, немыслимо! Неудивительно, что его хозяин не был к нему добр, Астарион способен вывести из себя любого…       И все же. Как бы ты ни злилась, подавлять его нельзя, его можно только попытаться приручить или договориться, в этом ты не сомневаешься. Обмен и выгода ему известны точно. Как и тебе. Несмотря на все его своенравие, свою часть сделки он исполнял исправно. Тебе не приходилось оглядываться сегодня ни разу. Даже до уговора он вставал между тобой и врагом, но не безрассудно, как сделала бы Карлах, а ровно настолько, чтобы у тебя было время переключить внимание, и тогда вы вместе с легкостью расправлялись с любой угрозой. Умирать за тебя он бы не стал, но вы точно давали друг другу преимущество.       Сердце успокаивается, ты дышишь куда спокойнее. Может, ты все же не ошиблась в своем выборе. Тебе нужен близкий союзник, партнер. Конечно, он привлекает тебя не только тактически, ты же не слепая. Очевидная красота, пусть и в самой яркой эльфийской обертке, для тебя остается красотой, но твоя главная цель выжить, а не развлечься. К тому же, все твои любовники всегда были только дроу… Ты никогда не понимала, что искали ваши женщины в сексуальных рабах другой расы, ведь это просто безвольные марионетки, пустой инструмент, и даже неожиданные дети становились изгоями, вторым сортом, но об этом редко говорили, ведь любая привязанность порицалась и наказывалась, но питомцев ты видела достаточно. Тех, кого рисковали брать с собой на улицу и встречи, а не запирали в спальнях.       Если бы он тебе доверял, все было проще. Но Астарион не из тех, кто делится таким богатством. Ты никогда не понимала этой вашей поговорки, не до конца. Доверие могло быть оружием, преимуществом, но Ллос учила другому. В твоем мире доверие охраняли как самое большое богатство, не подпуская к нему никого и ни на кого его не растрачивая. Для тебя же ценностью всегда было что-то другое, и твои патрули живое тому подтверждение. Да и Дом Ксорларрин все еще на высоте, а их мужчины порой говорили не тише жриц, или так ты, по крайней мере, слышала. Даже у ваших правил порой встречались исключения…       Что ж, пока вы не отрастили щупальца, у вас есть время, чтобы все привыкли друг к другу. И к выходкам тоже… Может, все же дроу на поверхности не так уж сильно ненавидят и боятся, как ты привыкла думать? И раз Ллос тут не было, как и ее последователей, может, тебе стоит перестать задаваться вопросами, ответы на которые все равно не получишь в ближайшем будущем? Ты уже и не помнишь, когда тебя разрывало столько сомнений. После двух сотен лет жизнь окончательно превратилась в знакомую игру, где главными правилами было не стоять на месте и не оглядываться слишком часто. Но, может, стоит позволить ему играть в свою игру и дальше? Может, так ты его и получишь?.. Вот только знать бы, как себя вести, когда не ты ведешь… Но ещё ни разу ты не давала никому такого права. Жива ты лишь потому, что все и всегда решала сама. Кого и когда брать, кого отпускать, кого подпускать ближе прочих. Как же ты скучаешь по своему собственному привычному укладу.       Ты снова вздыхаешь и открываешь глаза, но вместо свода палаточного потолка видишь над собой его ухмыляющееся лицо. Астарион действительно бесшумен, когда и правда того хочет. Успокоившееся сердце тут же врезается в ребра от неожиданности, заглушая даже удивленный всхлип.       — Не говори, что разбудил тебя, дорогая, — он нависает над тобой так ловко, что не касается ни единого участка тела, хотя его близость невероятна. Оборки его рубашки едва ложатся тебе на грудь с каждым твоим быстрым, нервным вздохом. — И почему ты не распускаешь волосы днем? — он переносит вес на руку, мышцы напрягаются, заходятся в мелких подрагиваниях, пока пальцами другой он поддевает одну из разметавшихся по подушке прядей.       Отвечать на это ты не собираешься, знать ему это ни к чему. К тому же…       — Встречный вопрос: что ты здесь делаешь? Я думала, ты сыт на сегодня.       — Не то что хвост тебе не идет, но нельзя же все время быть такой собранной? — ты не станешь говорить, что по статусу распускать волосы могут лишь немногие, к тому же, ответа на свой вопрос ты так и не получила, поэтому просто смотришь на него. Он вздыхает, немного скривив губы, но говорит: — Неужели ты думала, что я откажусь от изысканного, выдержанного букета, удовлетворившись дешевым вином? Медведь хорош по сравнению с привычным дрянным пойлом, и его было много, как и шерсти меж зубов, между прочим, но ты… — он больше не трогает твои волосы, вместо этого его рука спускается к твоему оцарапанному им же запястью. — Я не сразу понял, но вкус немного отличается от твоей славной шейки, и я просто не смогу уснуть, не узнав наверняка…       — Да? Наверное, все дело в яде? — ты отбираешь руку, пока он пытается до конца понять твой ответ и реакцию, но он только хмурится сильнее. — Решила проверить, как он подействует на меня, тот, из Рощи. Ничего особенного. Либо моей устойчивости достаточно.       — Проверить? А я было решил, что это твой способ избавиться от меня, дорогая, но правда еще удивительнее. И это ты говоришь мне быть осторожнее? — складка меж его бровей исчезает, и ухмылка снова играет на его лице. Тебе кажется, или он опустился еще ниже и ближе?..       — Не вижу противоречий. Я делаю так большую часть жизни, не хочу, чтобы какая-то царапина в бою застала меня врасплох.       Он издает абсолютно не свойственный ему хмыкающий звук и начинает посмеиваться, но не это удивляет, а то, как его колено опускается на твое бедро, и тебе ничего не остается, как развести ноги шире, чтобы он смог на него опереться. Такого он не позволял себе ни разу.       Как и обещал, Астарион пришел по твоему приглашению пару дней назад, когда ты уже спала, и умудрился укусить тебя, не потревожив сна. Узнала ты это по большому кровавому пятну на рубашке, стирать которую первым делом отдала ему же, ведь сама стиркой не занималась вечность и вспоминать настолько старое прошлое не собиралась. Вчера ты ждала его уже без рубашки, и тот укус мало чем отличался от самого первого, разве что пил он тебя сидя, притянув к своей груди. Но сегодня с ним определенно было что-то не так. Правда, думать об этом он не дает:       — Знаешь, а это весьма находчиво. Думаю, немного устойчивости мне не помешает тоже, — его пальцы снова вокруг твоего запястья и снова тянут его к губам, он садится, и ты сглатываешь, ведь до этого его интересовала только шея. — Можно? — он отвлекается от твоей руки, смотрит прямо в глаза с самым невинным видом, но кончик его языка уже дразнит вены, и ты отказываешься верить в его наигранность. Этот взгляд ты видела сегодня больше прочих. Он подначивает тебя!       Но ты не трусиха, и любопытства тебе не занимать. Ты точно хочешь знать, что им двигало сегодня…       — Кусай, — слова срываются с губ и тонут за его довольным почти рычанием и твоим собственным вздохом, ведь ты готовишься к уже знакомой боли, но не к тому, с какой легкостью клыки прорезают кожу, что ты едва замечаешь.       Почти оседлав тебя, он наблюдает за тобой, закатив глаза всего раз или два, его взгляд острый, цепкий и до безобразия довольный, Астарион тянет кровь взасос, и клыки входят в тебя то глубже, то почти выходят, и ты никогда не думала, что запястье может быть таким чувствительным. И точно не думала, что он превратит кормежку в… это. Только холод его прикосновений, посылающий по коже мурашки и заставляющий тебя коротко вздрагивать, не позволяет тебе раствориться в ощущениях, пока и к ним ты не привыкаешь тоже.       Наконец, он отрывает рот от твоей руки, но не выпускает ни ее, ни пальцы, переплетая их со своими, пока языком закрывает горящие ледяным огнем отметины. Долго. Медленно. Все еще смотря тебе прямо в глаза.       — Такая вкусная, — он слизывает кровь и улыбается, — никакого яда, это все еще всецело ты, но кровь и правда другая, не такая яркая и насыщенная, — ты поднимаешь бровь в немом вопросе, ведь это просто кровь, а он снова склоняется над тобой, — и теперь я не смогу перестать думать, какая ты на вкус… везде?       Прежде чем ты успеваешь опомниться, Астарион снова нависает над тобой, заводит твою руку над твоей головой и ведет клыками по предплечью выше, покусывая то тут, то там, а ты упираешься носом в основание его шеи, между ключиц, и он коротко вздрагивает от твоих резких выдохов, ложась на тебя почти полностью, пока ты жмуришься и пытаешься взять себя в руки и вернуть хоть какой-то контроль над ситуацией, но тонешь в его запахе. И он пахнет так странно… Ярко, сильно, почти удушающе, но при этом пряно-сладко. Чем-то знакомым, но ты никак не можешь вспомнить название, и только утыкаешься носом сильнее и уже ведешь им вверх по шее, различая все оттенки. Наконец, он находит порез, и медленно и непрерывно то скользит по нему языком, то посасывает его, и ты закусываешь губу, ведь слишком резко Астариона становится невыносимо много.       — Теперь я чувствую его, но только на коже, — он немного поднимается и ловит твой взгляд, — но даже не знаю, это он так кружит мою голову сейчас или твоя кровь?       Ты закатываешь глаза, потому что уверена, что он лукавит, его взгляд сфокусирован на тебе всецело, он впивается в каждую эмоцию на твоем лице. Ты даже не знаешь наверняка, пьян ли он еще. И вдруг ты понимаешь, что ему не интересна легкая добыча, он увлечен самим процессом охоты. Он загоняет тебя из интереса. Он хочет знать, что будет дальше, что ты будешь делать дальше, он и правда…       — Ты играешь со своей едой, Астарион, прекращай, — ты кладешь руку ему на грудь, пытаешься заставить его отпрянуть и дать тебе дышать, дать тебе думать, ведь ты не слепая, и то, что он делает — за гранью, но несмотря на всю видимую расслабленность, его мышцы напряжены, и он не поддается. Под рубашкой пряталось крепкое, натренированное тело. Слишком сильное для такого обманчивого легкомысленного фасада из непослушных вихров, двусмысленных шуток и кривых, самодовольных ухмылок. Вот как он легко расправился с медведем…       — Может быть, дорогая, но разве так не приятнее? — он едва не урчит, его голос вибрацией проходит тебя насквозь и щекочет позвоночник, заставляя тебя выгнуться, он почти душит тебя своим весом, своим запахом, собой, и когда только он успел отвести своим коленом твою ногу так далеко, поддев ее, что вы почти сплелись?! Ты скользишь лодыжкой по его и с трудом заставляешь себя остановиться. Ты чувствуешь его на себе везде. — Позволь узнать тебя, — ты пытаешься поймать его взгляд, понять, что именно он имеет в виду, ведь почти любая его фраза прячет в себе двойной смысл, как под наживкой прячется крючок, и он читает твое недоумение, читает тебя так, как до него не мог ни один дроу-мужчина: — Я не врал, когда сказал, что ты моя первая, — ты ухмыляешься на его на миг нахмуренные брови, ведь он открылся. Опять. И первый укус правда был неловким в самом начале, пока ты не расслабилась, и он вместе с тобой. — Позволь узнать тебя всю, — Астарион вдруг опускается и ведет носом по шее, ниже, зарывается под ворот рубашки и никак не может выбрать направление, то спускаясь вдоль вен к груди, то поднимаясь к ключицам и плечу. — Пожалуйста, — это его «пожалуйста» выбивает воздух из легких с его прилипшим к коже выдохом, прилипшими губами, едва скользнувшим языком. И как в самый первый раз, его «пожалуйста» обезоруживает тебя полностью. Ты точно знаешь, что просить он не любит, ведь ты не любишь быть должной тоже. Любая просьба — это уязвимость, крючок, инструмент, а Астарион прячет даже горло, когда на всю округу он единственный с клыками. Поэтому ты не можешь ему отказать, когда он сам пришел к тебе и сам подставил уязвимые места. Но это не смелость, нет, это дерзость. Он будто хочет знать наверняка, когда ты признаешь, что это слишком. Когда заберешь обещанный кусок. Когда заберешь слова обратно. Чтобы найти повод не верить твоим словам, не верить тебе вообще. Но ты не собираешься отступать. Откажи ты ему, и он будет знать, что именно выводит тебя из себя.       — Только не увлекайся, ладно?       И провалиться тебе на месте, ведь он подрывается с тебя, и ты едва успеваешь убрать свою лодыжку с его, когда он садится на пятки, и его возмущению нет предела:       — Думаешь, я так просто возьму и убью тебя? — нет, думаешь ты только о том, почему он все еще не сделал этого. Но напускное возмущение в его голосе и взгляде резко меняется, он снова урчит и тянет каждое слово, будто заворачивает тебя в тягучий, липкий кокон: — Дорогая, я бы никогда! Ты все еще нужна мне, — его взгляд плавится, ухмылка тянет губы, и ты с трудом улавливаешь истинный смысл его слов, когда он снова опускается, поймав тебя в капкане из рук. Ты нужна ему. Но какой бы сладостью ни отдавало каждое слово, верить в нее ты не собираешься. Все дело в его взгляде и ухмылке. Он настолько пленительный, что ты и правда чувствуешь себя в ловушке. Нужна ему? Значит, тактический союз? Тебя это устраивает. На данном этапе точно.       — Тогда чего ты ждешь? — ты одариваешь его своей собственной ухмылкой и пытаешься изловчиться, чтобы расстегнуть пуговицы. Стирку, как оказалось, вы не любили одинаково.       — О, радость моя, не утруждайся, — он почти смахивает твою руку, и его пальцы расправляются со всеми пуговицами почти с магической легкостью. Когда он начинает стягивать твою рубашку, тебе кажется, он специально дразнит тебя касанием то тут, то там, но тебе плевать. Ты сама позволила ему это. Когда его нос утыкается в руку ближе к локтю и начинает путь выше, уже к плечу, он вдруг вырисовывает линию вен языком, а потом кусает. Ты дергаешься и шипишь, потому что место оказывается слишком болезненным для тебя, и он тут же останавливается, поднимает на тебя глаза и отнимает клыки, начиная посасывать ранки.       — Прости, не рассчитал, — на удивление, извинение искреннее. Его слова щекочут и холодят влажную кожу, и ты видишь его красный язык, когда он продолжительно ведет им вдоль ручейков крови, медленно, почти лениво, но точно с наслаждением. Его рука, до этого покоившаяся у твоего бока, вдруг оказывается на твоем животе и скользит выше, к ребрам, и начинает выводить узоры под грудью, изредка поскребывая ногтями, и ты снова задыхаешься, но уже не от боли. Тебе щекотно и приятно, и он точно знает это, потому что не успевает спрятать улыбку, прежде чем снова погрузить клыки в твои вены, и это чувство опьяняет смесью из уже умеренной боли и удовольствия. Когда пальцы едва касаются груди, ты выгибаешься — и не знаешь, не понимаешь, сделал он это случайно или нет, но хватаешь его руку и тянешь вниз, обратно к животу, переплетая пальцы с его. Тебе становится гораздо жарче, несмотря на его прохладу.       Он вдруг отрывается, приподнимается и смотрит на тебя изучающе:       — Неплохо. Вкуснее, чем запястье. Может, из-за близости к сердцу? — его взгляд приклеивается к ключицам и верху груди. Ты видишь немой вопрос. Голову начинает вести, но почти незаметно. Ты всего в паре жадных укусов от того, чтобы перед глазами начали бегать мушки, но не понимаешь, знает ли он сам об этом.       Его пальцы снова бродят по твоему телу, он гладит его, гладит тебя, и каждый дюйм кожи подрагивает на такую ласку в ответ, а он будто и сам не замечает, что делает, потому что все еще смотрит на одну точку как зачарованный.       Ты передергиваешь плечом, лямка лифа сползает вниз, и тебе кажется, что его зрачки расширяются даже в окружающей вас темноте, но для вас она не помеха вовсе.       — Радость моя… — он почти падает на тебя, утыкается носом в шею, вдыхает жадно, и ты уже знаешь, что последует дальше. Влажная дорожка, но не только от языка, а от коротких, покусывающих поцелуев дразнит тонкую кожу на ключице, он почти прокусывает ее, заставляя тебя дрожать и сжиматься, заставляет закинуть на него ногу, прижаться к нему, а он и не против, и когда ты не можешь терпеть это еще дольше, ты зарываешь пальцы в его волосы и толкаешь его голову чуть ниже, лишь бы он снова позволил тебе дышать, а не задыхаться, и он царапает тебя, и вы задыхаетесь уже оба.       Клыки прорезают кожу почти незаметно за всеми другими ощущениями, ведь он будто везде. Лежит на тебе, крепко зажат между твоих ног, клыками в тебе, когда твоя кровь в нем, льется в него, он продолжает тянуть ее, жадно, рвано, рыча и урча, и ругаясь последними словами, потому что ему хорошо, действительно хорошо, он все продолжает блуждать по телу руками, почти сковывает тебя, хватает, держит и снова кусает, больше не притворяется незаметным, дразнящим, наоборот, берет все, что ты даешь, и берет жадно и без оглядки. Его язык преследует каждый кровавый ручеек, разгоняя жар по телу, тебе щекотно, приятно, мало. Он оттягивает лиф еще ниже, почти оголяя грудь полностью, его подбородок то и дело задевает давно затвердевший сосок, груди тесно в ткани, в груди — еще теснее, тебе не хватает всего этого так сильно, что ты готова сжаться, выжать себя досуха, но не можешь, ведь он между твоих ног, но в тебе только лишь его клыки, и ты кусаешь себя, кусаешь губы, лишь бы не стонать. И это даже не секс, но и не кормежка тоже. Это вне известных тебе правил, ведь он берет тебя и делает что хочет, ведь ты разрешаешь ему это. Это что-то темное, что-то первородное, Ллос бы наверняка одобрила это, наблюдай за тобой сейчас, ведь это почти животное, игра на выживание, цикл власти, где вы в вечной сцепке. Ты живешь, пока он позволяет; он питается, пока позволяешь ты. И тебе нравится это все: от сковывающей, пронзающей боли до поджимаемых от удовольствия пальцев ног. Но как же тебе мало всего этого. Ты запрокидываешь голову в почти немом стоне, запускаешь пальцы в его волосы и тянешь, пока он окончательно не утянул тебя в забытье на грани или за гранью.       Он выныривает из твоей груди, закатывает глаза, кровавые ручейки сбегают по подбородку, он пытается отдышаться, и ты тоже хватаешь воздух ртом, хочешь перестать видеть мушек перед глазами, хочешь видеть только его, но голову ведет, а тело наполняется тяжестью, будто оно больше не твое вовсе.       И когда он наконец смотрит на тебя, ты точно знаешь, что он снова пьян. Его глаза плавятся, красный превращается в жидкий огонь и все еще голод. Ты узнаешь эту жадность, узнаешь желание, жажду, непреодолимую тягу к обладанию большим, обладанию всем и сразу, и когда он облизывает губы и снова урчит, почти рычит, дрожь пробивает позвоночник, потому что ты знаешь точно, что не сможешь его отпихнуть, когда он нападет — упадет на тебя — снова, и он впервые пугает тебя по-настоящему, но ты не успеваешь даже всхлипнуть, ведь Астарион налетает на тебя, и ты в ужасе, потому что ему не нужна ни твоя грудь, ни твоя шея, он ловит тебя… в поцелуе.       Его губы мягкие, жесткие, требовательные и просящие, он все на свете и сразу, и ты точно поражена, потому что никто не целовал тебя так. Поцелуи не для твоего мира, ты любишь секс, удовольствие, страсть и утоление желаний, вечных прихотей, но все это почти без поцелуев и точно не таких. Нежных, грязных, кровавых и голодных. Его язык скользит по твоим губам, ты хочешь дышать, ведь он давит, душит, и ты поддаешься, хватаешь воздух, и он уже завоевывает твой рот, пока ты проклинаешь себя и его, ведь этого ты не предвидела, не ожидала, но когда Астарион не отличался своеволием? И он пьян, но и ты будто тоже. Он играет с тобой, его язык скользит вдоль твоего, и ты чувствуешь себя на нем, свою кровь, медь или мифрил, или какой другой металл, ты не понимаешь, ведь под тобой только он и его вкус, его запах. Он везде. Сладко-пряный, и поцелуй становится приторным, и ты начинаешь играть тоже, дразнить, скользить, нападать и прятаться. И это пьянит еще сильнее. Он не поддается, ты не сдаешься тоже, и тогда он нападает опять. Грязно, исподтишка, нечестно. Он вжимается бедрами в тебя, и ты сжимаешься, выгибаешься навстречу, сжимаешься сильнее, почти пульсируешь и едва не слепнешь от искры, зажигающей нервы, выжигающей их, разжигающих тебя. Ты стонешь в губы, и он рычит в ответ, снова целуя глубоко и недовольно, ведь ты все равно не поддаешься до конца. Ты напарываешься на клык и рычишь уже сама, когда стонать начинает он, и снова металл на языке, снова мгновенно утихающая боль, затмеваемая жаром. И все это время ты смотришь в его тягучие, утягивающие в никуда глаза. Он не прикрывает их ни на мгновение, и ты не собираешься уступать тоже. Ведь разрешения ему ты не давала, только на кровь, но не свое тело. Он толкается бедрами, жар превращается в растекающуюся лаву, ты горишь сильнее, когда его прохладные руки гуляют по телу и хватают, сжимают, играют и дразнят, и он все еще смотрит в тебя и ждет, выжидает, готовится вытворить что-то еще, ты видишь, чуешь, знаешь. И только тогда ты действительно понимаешь, что не давала разрешение. И…       — Пекло, ты укусила меня?! — Астарион подрывается как ошпаренный и ошарашенно трогает губу, которая все еще в крови, но не его. Так сильно ты не кусала. Только заметно, но он все еще… злится. Ты застала его врасплох. — За что?! — он прожигает тебя взглядом и откидывается сильнее, снова садясь на пятки, и вы наконец расплетаетесь, пока он все еще пытается понять и осознать. Пока ты пытаешься сделать то же самое. А он еще спрашивает!       — Ты поцеловал меня, — ты наконец вспоминаешь, как говорить, но голос хрипит и горло саднит. Он и правда сделал это, боги…       — И что? Конечно я поцеловал тебя! Только не ври, что не хотела этого, что не хочешь меня! Тав, я чую тебя прямо сейчас. Я пил твою кровь. Я слышу, как колотится твое сердце. Ты хочешь этого… — он наклоняет голову и наблюдает, все еще теребя свою губу, и прячет шею, и ты вдруг понимаешь, что так шокировало его изначально. Ты тоже показала зубы. Ты смотришь на его рваный шрам и кривишься, но не отнекиваешься, потому что он чертовски прав. Ты хочешь его для себя. Полностью. Ведь такого у тебя не было никогда. — Так почему же я не должен был целовать тебя?       — Скажи, зачем?       Он почему-то думает, что ты играешь, и снова ухмыляется, снова нависает сверху, кончик его носа касается твоего, но целовать он не рискует, еще нет.       — Дай подумать… — его слова щекочут подбородок вместе с выдохом, скользят и холодят влажную кожу, он смотрит на тебя не отрываясь, и этот его взгляд ты знаешь точно, он снова охотится. Ты была его глазами в первый день, и ты всегда узнаешь хищника. Ты видела их столько, что не счесть. Но такого — ни разу. Хищники в Подземье не играют с едой. Они ее убивают и едят, ничего больше. — Может, потому что ты хочешь, чтобы я тебя познал? Вкусил тебя? То, как ты вздрагиваешь каждый раз…       Все, что ты слышишь, ты про себя знаешь и так. Ты видишь, ты хочешь, ты берешь. Ты делала так столько раз, что не сосчитаешь при всем желании. И он красив, красив настолько, что ты не можешь не хотеть его. Себе. Для себя. Но тебе давно не сто лет, когда ты не задумывалась ни о чем. Когда ты была свободна, наконец или все еще — неважно. И смотришь ты теперь не только бездумно, почти безумно, но смотришь дальше, наперед, вглубь. Взять его сейчас — слишком просто, и это не даст тебе ничего. А ты хочешь все. И он так и не говорит, чего хочет сам. Всего лишь бросает вызов и играет. Проверяет границы. Проверяет тебя. Пробует тебя, как ты пробуешь каждый незнакомый тебе яд. Чтобы избежать уязвимостей, чтобы выработать устойчивость, чтобы не терять преимущества. Кто он на самом деле? Хищник, бывший жертвой, или жертва, ставшая хищником?.. Ты кладешь руку ему на шею, на его шрам, и он вздрагивает, почти отстраняется, пытаясь совладать с эмоциями, и как ты можешь взять его, когда он все еще опасается? Ты не его старый хозяин. И он не твоя жертва тоже.       — Ты же знаешь, что ничего не должен мне за кровь? — маска слетает тут же и разбивается вдребезги. Его глаза распахиваются, брови то хмурятся, то нет, и он ищет слова. Твоя рука прячет его шрам, ты чувствуешь, как он нервно сглатывает. — Спокойной ночи, Астарион, тебе пора, — ты произносишь слова ему в подбородок, не целуешь, нет, но он все равно напрягается.       — Что?!       — Ты слышишь даже мое сердце, не делай вид, что не понимаешь слова.       — Но?.. — он задыхается, и непонятно — раздраженно, удивленно или все и сразу. — Да, конечно, если ты правда этого хочешь… — он все еще ищет что-то в твоих глазах, но ты точно знаешь, что и так позволяешь ему слишком много. Позволяешь себе. Но врать ему не собираешься, правда, и извиняться тебе не за что тоже.       — Чтобы ты знал: ты застал меня врасплох, никто не целовал меня первым. Никогда.       — Правда? — он вдруг улыбается, искренне, ты уже знаешь это по морщинкам вокруг глаз и едва выглядывающим клыкам, снова склоняется ниже, его дыхание дразнит губы, но он вдруг посмеивается и спрашивает: — Только не говори, что ни с кем не спала тоже?       Ты сперва хмыкаешь, но потом начинаешь смеяться в полную силу, прячась в его шее, ведь мысль абсурдна до безумия, почти до колик, и он наконец расслабляется полностью.       — Нет, Астарион, я точно знаю, когда и кого хочу, и редко отказываю себе в удовольствии.       — Хорошо, — он снова заставляет тебя поднять голову и посмотреть в глаза. — Значит, в следующий раз это не станет для тебя сюрпризом, — его палец едва касается твоей нижней губы, и ты не сомневаешься в его словах, которые звучат обещанием. — Если только больше не станешь кусать меня? — он вздергивает бровь и выглядит почти строго, но ты и без того понимаешь, что это было ошибкой.       — Не стану, даже если хорошо попросишь, — ты ухмыляешься ему, зная, что собственная дерзость угодит прямо в цель. Но если он действительно попросит, отказать ему будет невероятно сложно, ведь его «пожалуйста» становилось твоей главной уязвимостью. Ведь Астарион не просит.       — Ха! Кто еще из нас двоих будет томиться в большем ожидании, дорогая?! Если судить по всем твоим маленьким старательно сдерживаемым звукам, каждый раз, когда я всего лишь кусаю тебя… Только представь…       — Но первой сдалась не я.       — И это целиком и полностью твоя вина, что ты такая… вкусная, — в его голосе слышится раздражение, но глаза не перестают блестеть азартом. — Я всего лишь дал тебе попробовать и себя тоже. Подумал, это честно, отблагодарить тебя за такую невиданную щедрость. Будем считать это аперитивом.       Ты хмыкаешь, потому что он не дает тебе перестать думать о себе как о закуске или любимом сорте вина. Значит, с кровью ты угадала, он просто пытался отплатить тебе хоть чем-то. Вы действительно оказались сцеплены. Ты ему — он тебе. Пока оба держите себя в руках. Пока никто не потеряет контроль.       Как он там спросил тебя?.. Точно.       — И? Каков твой вердикт в этой области? Где я вкуснее всего?       — Ближе к сердцу, — его пальцы вдруг скользят по твоему плечу и поднимают лямку лифа, возвращая ее на место. Ты вздрагиваешь, и он улыбается снова.       — Значит, никакой больше шеи? — ты вздергиваешь бровь, и он смеется.       — Напротив, ей я буду рад всегда. К тому же, не придется раздевать тебя почти полностью каждый раз, — на это смеешься уже ты.       — На ногах тоже есть вены и артерии, может, ты изменишь свое мнение однажды?       — О, не искушай меня, дорогая, — и вдруг ты понимаешь, что он все еще между твоих ног, он напоминает тебе, и искушение и правда велико. — Ведь увлечься будет так просто, но нам бы не хотелось этого? — Да. Нет. Правильного ответа не существует, поэтому ты молчишь. — Так я и думал. К тому же, рассвет уже скоро… Ты же так и не спала? — его пальцы едва обводят контур твоего лица и очерчивают линию под глазами.       — Хотела убедиться, что ты вернешься, завтра ты будешь мне нужен, — ты снова бросаешь в него его же словами, но этих он не ожидал вовсе. Каждый раз, когда ты заглядываешь за его выверенную для всех маску, его глаза всегда округляются, пусть всего лишь на короткую долю секунды, но ты все равно это видишь. Однажды ты научишься видеть больше. И тебе давно не сто лет. Терпению ты научилась.       — Конечно, дорогая, но я надеюсь, что больше не придется кусать этих чертовых гоблинов. На вкус как помои.       — Поэтому ты сегодня весь день был сам не свой? — это тебя удивляет. Не тебе решать, кого ему кусать.       — Хорошо, что не пришлось кусать тех багбира и огра из сарая, я бы этого не пережил. От них несло хуже, чем от коров в Роще.       — Так зачем ты это делаешь, если удовольствия никакого? — ты правда не понимаешь.              Он кривится, хмурит брови, отводит глаза. Его рука сползает с лица, и пальцы начинают обводить вчерашние отметины на твоей шее. Все еще до одури чувствительные. Ты вздрагиваешь, и он вздыхает.              — Голод, радость моя, я все время голоден. Всегда. И буду целую вечность. А вечность — это воистину долго.              — Поэтому ты сразу же ушел на охоту? — ты запускаешь руку ему в волосы, он замирает, но ты не тянешь, а просто играешь, легко, непринужденно, и он наконец кивает и все еще не смотрит в глаза. — Почему ты просто не пришел ко мне сразу?              — Ты о чем-то разговаривала с Гейлом, а он не так лоялен к моему… состоянию.              Ты рычишь. Точно.              — Даже не напоминай, он должен мне пару отличных сапог! — он хмыкает, но все еще обводит след от укуса. Сегодня он полдня рвал глотки, выпил медведя, пил тебя, но все еще думал только о крови. Ты опускаешь руку к его шее, отводишь свою для него и притягиваешь к себе, несмотря на его слабые попытки сопротивляться.              — Тав… Я… Но вдруг?..              Мушки перед глазами никуда не исчезли, но голова еще не кружится слишком сильно. И тебе совсем не холодно.              — Ты же сам сказал, что не убьешь меня. Что я нужна тебе. Просто пей.              — Тав… — он все еще не поддается, хотя его губы на твоей шее, ты чувствуешь, как его клыки уже почти в тебе, ранки одновременно горят и нет, мурашки сбегают по коже, и ожидание хуже, чем сам укус.              — Просто не увлекайся, ладно?              — Скажешь, когда хватит?       — Нет, но я тебе верю.              — Какая глупость… — он выдыхает и наконец кусает. Он аккуратен, несмотря на то, как крепко держит тебя. Тебе совсем не холодно. Ты все еще гладишь его, когда тебя начинает затягивать во тьму. Голову ведет, и ты на грани, чтобы просто упасть в транс, и ты поддаешься. Как поддаешься ему.       

      ***

             Ты открываешь глаза, когда дурацкое солнце пролезает в щели занавешенного входа и начинает слепить тебя и неприятно печь кожу. Ты завернута в плед, как в кокон, но не помнишь ни его, ни как в нем оказалась. Но ты узнаешь запах. Точно, розмарин. Гейл на днях радовался, что смог найти его, и так размахивал дурацкими веточками, что ты запомнила только аромат, но не их вид. Другие запахи ты не узнаешь, но точно знаешь, кому они принадлежат. Видимо, как и сам плед. Губы сушит и пощипывает, но ты все равно улыбаешься. Может быть, однажды… Если у тебя хватит терпения…