Oblivion

Кэйл отрыл глаза. И еще раз. И еще раз. Тронул веки пальцами, насильно разлепил — темнота не уступила. Подушечки нащупали тонкую полоску незатянувшегося шрама. На месте ожога кожа была неправильно нежной. Зелья и целители облажались. Попросту не успели. Ха! Как будто кому-то действительно хотелось успеть. Кэйл старался не чувствовать страха. А кроме страха в нем, как оказалось, больше ничего не было. Он будто онемел. И внутри, и снаружи. Время остановилось. Может быть, он умер. Еще тогда, когда ублюдок занес над головой подсвечник. Или когда только зашел в бар — зачем? Наверное, когда умерла мама. Тогда тоже все замерло и стало сырым, а воздух густым. Иногда Кэйл физически ощущал расплавленный воск, залепивший пол-лица. Было горячо. Хотелось кричать и содрать его вместе с кожей, чтобы перестало, чтобы увидеть. Темнота пугала его еще в детстве. Он молчал. Абстрагироваться от боли научили годы наедине с разбитой винной бутылкой. Кэйл сам был разбитой винной бутылкой. Слишком дорогой для простых, слишком испорченной для богатых. Он засунул эту несчастную золотую ложку дегтя в рот до гланд, прикусил губу и замотал крепко-накрепко запястье. Главной проблемой неожиданно оказались слезы. Их едва получалось сдержать. Иногда они просились сами, без причины, отыгрываясь за все это время. Дело было не столько во всей этой тоншотворной горечи, которая копилась внутри. Вместе со способностью видеть Кэйл будто потерял способность контролировать глаза совсем. Может быть, еще и лицо. Но, к счастью, он был избавлен от знания, какие выражения оно принимало без его ведома. Обнаружилось это, когда Дерут впервые пришел к нему в холодную, темную комнату. Слишком большую для его маленького, сгорбившегося тела. Кэйл и сам был слишком большим для него. И случайно пролился. Он и не помнил потом, в чем было дело, ни слова из монолога. Только как неприятно потянуло в груди. Интересно, что увидел в отблесках принесенной свечи Дерут? Она была теплой, даже когда дрожала. Еще стало опасно играть. А это Кэйл выяснил, когда, прослушав, не смог понять по голосу, что от него хотят. Он больше не мог различить опасность, ублюдка в толпе неумех. Хотя, впрочем, к толпе его не пускали, заперев в четырех стенах, как больное животное. Потеряв глаза, Кэйл потерял право зваться человеком. Это бесило. Кровь кипела где-то в горле ядом. Кэйл больше не напитывал им слова. Она копилась, отравляля его. Ему было не впервой. Несмотря на то что, казалось бы, с потерей одного чувства все остальные должны были усилиться, Кэйл все чаще замечал, что «отключался» вовсе. Это было странно. Он мог вдруг перестать слышать надоедливого собеседника, которых попервам было до невозможного много. Ненамеренно. Или пролежать в постели, «глядя» в потолок, весь день, пока не становилось слишком холодно из-за открытого окна. Кэйл переворачивался на другой бок, натягивал одеяло до носа и наконец засыпал полноценно. Теперь представлять, что его не существует, выходило совсем просто. У всех. У него тоже. Дни слиплись в один бесконечный. Он не знал, сколько их прошло и когда время бодрствования выпадало на действительный день, а когда на ночь. Когда он действительно бодрствовал, а когда нет. Никто не озаботился бы тем, чтобы сказать ему. Хоть что-то полезное. Хоть что-то. … Лили много говорила с ним. Должно быть, ей было попросту не с кем еще, пока остальные погрузились в траур. А она всегда была солнечной девочкой. И слишком маленькой, чтобы до конца понимать происходящее. Это было даже хорошо. Кэйл мог часами слушать ее пустую болтовню. Все было интереснее ничего. Он не мог ничего. Он мог слушать, как может она. Кэйл любил Лили. Честно говоря, любил и остальных. Но с тех пор, как они его похоронили заживо, разговаривать с ними стало совсем невыносимо. Лили вела с ним себя так, будто ничего не случилось. Это было большее, чего он мог хотеть. Он не хотел этого. Но ублюдок перед ним извинился со всеми почестями. Месяцы спустя. Может, годы. Теперь было сложно это понять. Когда прогремел на весь мир, должно быть. И извинения у него были такие же, помпезные и громкие. Его явно за ручку привел наследный принц. Кэйл узнавал его почерк из тех далеких времен, когда знал о том, что происходит вокруг. Дальше собственного носа, постели, сада с протоптанными наизусть дорожками. Не было никакой возможности увидеть лицо ублюдка, когда он склонил колени, громко цокнув доспехами о пол. Голос у него был сдавленный, примятый — тоже к полу, и чувства тоже к полу. Никого не волновало, что он думал на самом деле. От него требовалось заткнуть в задницу гордость и очистить доброе имя. Для галочки. Чтобы никто не имел права ничего предъявлять. Не то чтобы Дерут бы поднял голову из болота, поглощенный своим горем и стыдом. Кэйл «смотрел» на него пустым взглядом и надеялся, что ублюдок смотрит в ответ. Давления вины должно было быть достаточно. Все-таки «герои» обязаны были жалеть о насилии даже над насильниками. А ему было плевать. Только суета раздражала. Было слишком много звуков, людей, ощущений, взглядов, мурашек, тяжелых украшений, жесткой ткани и даров-взяток. На самом деле ничто не имело значения. Не имело значения, что он сгниет заживо, если перестанет вставать с постели. Кэйл спал. Делать больше было нечего. С каждым разом, кажется, все дольше. Потому что это стали замечать. Когда-нибудь он должен был не проснуться.