Разрушение

Мизансцена этого действа напоминает картину Мерико — та, что с плотом и людьми на нем (ее выкупил придворный августейшего кузена, да за такие деньги, что к северу от Боклера тут же выросло еще одно шато). И хотя вместо пучины здесь — зерриканские ковры, а над молчаливыми головами простираются фрески и хрустальные люстры, а не грозовые облака, выражения лиц у всех — точь-в-точь с полотна. Кроме как у Сианны. Сианна скучающе водит по карте Туссента ножом для бумаги, чуть царапая, но не рассекая — Дамьен, кажется, готов убить ее за один только косой взгляд. — Доводы, конечно, логичные, но помощь Сианны нам ни к чему. — Геральт, иди в жопу. Анна-Генриетта чуть слышно вздыхает и возводит очи потолку — с теми самыми фресками из сюжетов с участием Лебеды. Вся эта драма — пьеса, трагикомедия с растерянными героями и непонятно куда идущим сюжетом — суть есть свидетельство монаршьего позора, хорошо хоть, ее почти никто не застал. Всего-то княжна, ведьмак, капитан гвардии, две фрейлины, два пажа и три гвардейца, один из которых позволяет себе возмутительную (граничащую с немилостью) дерзость скептично крутить ус. Это он доложил, что некая преступная шайка напала на обоз с Кастель Торичельи. Дамьен, едва выслушав, поторопился найти княгиню — отметил с удовольствием, что Сианне тоже нужно присутствовать, и принялся пересказывать. Трое рыцарей погибло, вместе с ними один кучер — другого спешно доставили в лазарет при турнирных полях. Благородных меринов угнали, одну бочку вина разбили, остальные — похитили. Последнее показалось Анне-Генриетте странным, потому как краденное вино тут же теряет ценность в глазах уважающего себя покупателя. Сианна лениво согласилась, что Торичелья никому не нужно и на черном рынке, из-за чего рисковать было глупо — и в этот момент все молча уставились на нее. «Твою мать», — фаталистически заключила Сианна, тут же осознав значение своих слов. Если кража смысла не имела, то недавний разбой приобретал характер личный — что, учитывая ее прошлое, на руку Сианне не играло. Послали за ведьмаком. Причем предложил это, как ни странно, Дамьен. Прошлая неприязнь к Геральту совсем исчезла, и появление большего зла эффект только закрепило. Теория про связь чудовищного — на взгляд Анариетты — преступления с Сианной Дамьену явно пришлась по вкусу. Мысленно пообещав устроить капитану разговор tête-à-tête (с последующей закупкой ковирского фарфора, но не слишком дорогого), княгиня оставила разговор мужчинам и принялась слушать. Ведьмак явился аккурат тогда, когда Сианна, устав от собственных ироничных вздохов, наконец подала голос. «Это все мило и весело, но вашего кадра зовут Клеменца, кличка Вепрь. Раньше он ошивался в Кастельдаччии, но, видимо, труханул и ушел оттуда. Вам карту нарисовать, как до него добраться, или сами сообразите?» Анариетта подавила улыбку. Усевшись чуть ли не поперек кресла и вызывающе стреляя холодным взглядом в гвардейцев и ведьмака по очереди, Сианна совсем не походила на старшую княжью дочь — но в том и была вся прелесть. Там, где ее милость Анна-Генриетта осознанно переходила рамки, Сианна не видела совсем никаких препятствий, иногда выдавая остроты, до которых Анариетта никогда бы и не дошла сама. А ведь было время — из них двоих самой умненькой считали младшую. «Вообще, вам бы надо взять меня с собой», — заявила Сианна. Тут даже фрейлины, молча вышивавшие в углу зала, переглянулись. Вивьен испуганно замерла, встретившись взглядом со своей княгиней — неодобрительная гримаска так и осталась на красивом лице, не смея исчезнуть. Комната потяжелела от всеобщего негласного признания: идея была катастрофичной. Анна-Генриетта сжимает в пальцах свою ладонь, прикрыв веки. Сухожилия перекатываются, и ноготок давит прямо в кожу, небольно, но достаточно ощутимо, чтобы первый порыв эмоций не унес Анариетту далеко от ее собственного княжеского существа, от которого ждут правильного решения. Все в комнате знают наверняка, как оно должно звучать. Только сонм получился бы нестройным. Сианна молчит, но Анариетта отчетливо слышит ее голос, замерев под взглядом глаз того же цвета, что и у нее самой. Правильно — принимать сторону семьи, когда все княжество берет с тебя пример. Правильно — ставить княжескую кровь выше недоверия и пересудов. Правильно — восстанавливать справедливость, и, в конце концов, правильно — не медлить, когда на кону стоят чьи-то жизни. Даже если придется принять чудовищный риск. — Вы возьмете княжну с собой и позволите ей оказать содействие. Это не обсуждается, — провозглашает Анна-Генриетта, княгиня туссентская, и расправляет плечи девочкой, наконец приучившейся защищать сестру. Вечером Анна-Генриетта пишет письма рукой фрейлины — Вивьен зажигает свечи, к чернильнице никто даже не прикасался. Теплый свет давит в спину, заключенный в стены кабинета (в сумерках обои приобретают болотный цвет); неровный стук каблучков о паркет то ли сводит с ума, то ли помогает его удержать. Последний огонек на стекле окна. Вивьен смотрит, завороженная, на лучину, которую вот-вот потушит; княжья пташка даже без проклятия, ma petit oiseau. — Считаешь, напрасно я так поступила? По движениям силуэта Вивьен в отражении, по стуку лучины о канделябр, Анариетта заранее определяет ответ. — Вы поступили мудро, ваша милость. — Вивьен! — Я... Никто не понимает ее так, как вы, ваша милость. — Отлучу от двора — будешь знать. Вивьен молчит полунасмешливым и нежным безмолвием, которым реагирует на угрозы своей княгини каждый раз. Отлучение от двора в ее случае — недельный или чуть больше отдых в имении родителей, в которое почти сразу грянет какой-нибудь виконт с выговором (и подозрительными вопросами о том, как у Вивьен дела), а несколько позже — гвардейцы: княгиня требует подданную обратно. За тонкой дверью стражник учит пажей играть в шахматы и сплетничают фрейлины. Анна-Генриетта неотрывно смотрит в окно, на холст с ее собственным княжеством в грязных, мрачных тонах. Темнеющие воды Сансретура и Блессюры, изломы гор, сколы древних крепостей. Арена возле турнирных полей. В густых сумерках и с дворцовой высоты ее не различить, но Анариетта отчетливо видит ее и едкий дым крематория, которого давно нет. Анариетта с ее известнейшей склонностью к рефлексии не знает, что трясет ее от сомнения — так и гипнотизирует собственное отражение с (не) полыхающим амфитеатром посреди груди. Она помнит взгляд августейшего кузена, узнавшего о боклерской резне; император не повысил голос, а княгиня не опустилась до смущения, но детали не играли роли. В Нильфгаарде всех виновных вздернули бы. В Нильфгаарде просто не могло такого случиться. В Боклере — случилось. Обрушилось хаосом (если чародеи черпают из подобного силу, неудивительно, что император к ним строг), перед лицом которого оставалось только делать что должно, advienne, que pourra. Анариетта поступала правильно. Универсальность правильности так и не смылась до конца с боклерских мостовых. Вивьен приближается плавным бесшумным движением — раскрыть крылья в последний момент перед столкновением с землей; осторожно дотрагивается до руки, и пальцы ее теплые и уверенные (возмутительно — Анариетта существенно старше, но ей самой хочется сорваться и накричать хоть на кого-нибудь). — Она ведь твоя сестра. Что твоя интуиция подсказывает — то и правильно. — Дело не в интуиции, Вивьен, — говорит Анариетта тихо, с тяжестью, чтобы слова не вынесло летним сквозняком в людный будуар; la petit oiseau секрет не расскажет, это точно. — Дело в том, что Сианна — ваша княжна. Княжна, которую Туссент, возможно, теряет прямо сейчас — вместе с гвардейцами, Дамьеном или Геральтом, против которых она могла сговориться. Анариетта держит спину прямо и подбородок высоко, как над острием ножа, а под опущенными ее веками — тот страшный алый закат и сестра, мчащая к границам Туссента с бандой мордоворотов (которые, скорее всего, ее и убьют). Как просто Анариеттино «правильно» может обернуться чудовищной бессмыслицей. Монаршье «правильно» — это когда есть главный человек в княжестве и больше нет главных людей в сотнях жизней. На краю бездонной потери Анариетта думает о том, отдать Сианну вампиру было неправильно и безумно со всех сторон, да только еще и человечно, потому что человечность безумна и бесправильна. Но Анна-Генриетта, конечно, сделала по-другому, потому что ее сердце (как поведал Геральт и потом сама сестра) сделано изо льда. Анариетта поворачивается к Вивьен и мысленно благодарит Лебеду за то, что у ее пташки по-женски сильный характер и высокое плечо; и обещает себе, что отправит Вивьен за косметикой чуть позже — аккурат в тот момент, когда у нее исходят силы.

***

Мизансцена этого действа напоминает картину какого-то безызвестного художника (может, приезжего, может — из-под крыла Орианы) — мельницы недалеко от Сансретура под свежим синим небом, окруженные спелой зеленью; не полотно — само лето в позолоченной раме, как живое ностальгическое видение. Эта картина висит в детской княжеских сестер. Сианна лениво потягивается, пряча лицо в тени раннего винограда, и жмурится. Бледная и мрачная, как и год назад — все ее упрямое существо так и отталкивает родное солнце. Анариетта делает заметку в дневнике, почти дословную цитату. Мельниц под дворцовым балконом, конечно, нет, да и Сансретур с этого положения проглядывается разве что каким-то вытянутым отблеском далеко на севере, но в остальном — все так, как было рядом с тем самым полотном. Насколько это только возможно. Цикады, птицы, ветер, сталь лат сонных стражников как отзвук музыкального треугольника. Анариетта опирается на спинку кресла, вслушиваясь и наблюдая, как за проекцией в мегаскопе: у Фрингильи он тоже издавал громкий мелодичный звук. — Ну чего тебе? — спрашивает Сианна с легким раздражением, не открывая глаз. Трагикомедия ситуации в том, что сестры, может, и разменяли четвертый десяток и пережили вместе самую страшную ночь, — все равно частенько хотят вцепиться друг другу в волосы. Августейшая сестра Анны-Генриетты — замкнутая, циничная, холодная бестия, на каждое «так надо» выдающая «нахера?»; и ведь ее даже не отлучишь от двора. Анариетта вздыхает и выпрямляется, чтобы закрыть дневник. Где-то там, за расписанным переплетом, нацарапано обещание — поблагодарить Лебеду, Владычицу озера и всех прочих за то, что Сианна оказалась той княжной, в которую Анариетта хотела верить (то есть, вернулась: не предала ни семью, ни Туссент). — Что бы ты делала, если бы Детлафф... если бы я умерла? В глазах Сианны лучится деланное веселье; острые уголки губ затачивают усмешку. Анариетта не знает, какой будет ответ, но заранее определяет, что он будет искренний — по тому, как Сианна вдруг настроена защищаться. — Не знаю, — пожимает плечами она. — Если бы не окочурилась от дешевого фисштеха — наверное, попробовала бы убить императора.