Ближе некуда

      Боян был здесь. В Финляндии.       Боян был рядом — не в переписке, не в звонке по фейстайму и не в двух тысячах километров.       У них получилось, срослось, связалось. Сбылась мечта, заветная и немного наивная, которую они разделили на Евровидении. Когда прощались после, Йере растрогался: вцепился крепко-крепко, не желая отпускать ни Бояна, ни этих мельком пролетевших месяцев, ни всего, что между ними произошло. Боян тоже плакал. Обещал, что приедет, что сорвется при первой возможности. Улыбался широко, глядел влажными глазами из-под слипшихся ресниц, а по щекам его текли слезы. Больше всего на свете Йере хотел стереть их, ведь видеть грусть Бояна, его нежного, такого солнечного Бояна, было невыносимым. А еще до безумия хотел поцеловать — так же, как в те недавние ночи, что они проводили вместе. Но в аэропорту толпились люди.       Боян обещал приехать — и сдержал слово. Стоило им состыковать графики и выделить хотя бы несколько свободных дней, он тут же прислал скриншот забронированного билета. Йере от этого затопило теплом; он заулыбался до боли в щеках, а потом не сдержался и набрал. Проговорили тогда полночи: обменивались по обыкновению новостями и с небывалым энтузиазмом обсуждали, чем займутся в Хельсинки. Боян был вымотанным после концерта и задремал с включенной камерой. В тот момент Йере понял, насколько безгранично его счастье.       Его счастьем был Боян, как бы сопливо по сравнению с пережитой ими в далеком прошлом жестью это ни звучало.       На деле же в отношениях они не состояли, хоть и стадия передружбы достигла пика еще в Ливерпуле, после финала, когда… Йере прекрасно помнил, когда и как, и готов был вечность занимать второе место и разочароваться в себе, лишь бы это приводило к тому, что случилось той ночью. Он бы давно предложил свести недоотношения к настоящим, но считал, что делать это по переписке глупо, потому с трепетом ждал встречи. Не был уверен, что Боян согласится. Расстояние между ними играло ключевую и совсем не обнадеживающую роль. Йере не был уверен, но очень надеялся.       Созваниваться часто не получалось, однако для душевного равновесия хватало даже коротких разговоров. Он был рад и простым сообщениям, обычным «Как ты?» и «Все хорошо», но особенно приятно делалось, когда Боян делился успехами в изучении финского в Дуолинго. Это было забавно. Он называл сову сукой, если пропускал ударный режим.       Йере тоже недолюбливал ее навязчивость, но, тем не менее, от благодарности его просто распирало. Так внезапно ставший важным ему человек старался стать ближе в стремлении познакомиться с культурой его страны и заговорить на его языке. Это подкупало. Йере хотел бы выучить по-словенски что-нибудь, кроме «привет», «спасибо» и кое-чего еще, что берег для удачного момента. А пока он тщетно разбирался в английском — в первую очередь, ради большего комфорта в их общении.       Йере считал дни и ждал их встречи. Был постоянно занятым и вымотанным забитым под завязку графиком, но искренне ждал.       И дождался.       В аэропорту, в Вантаа, обнимая Бояна, он осознал, как сильно успел соскучиться по его счастливой улыбке, горящему радостью взгляду и теплым прикосновениям. Йере подумал, что прежде так крепко, до приятного давления на грудь, не обнимал никого. И не испытывал настолько ярких эмоций. Разлука не была слишком долгой: с последней встречи минуло не больше месяца. Но ощущалась длиною в года. Даже Боян казался каким-то другим.       Глаза его карие и немыслимо глубокие все так же сияли, в их уголках все так же собирались морщинки от широченной улыбки; и пахло от него все так же приятно — ментоловой жвачкой, табачным дымом, сладковатым парфюмом. И все равно его присутствие ощущалось по-иному. Йере не мог этого объяснить.       Несмотря ни на что, Боян нравился ему еще сильнее. До него Йере так ни в кого и никогда.       Может, это все потому, что их не поддающаяся понимаю связь за период расставания стала крепче. Йере не знал и знать, вообще-то, не желал. Все более чем устраивало.       Ведь теперь Боян был рядом.       Ненадолго, всего-то на какие-то несколько дней — мысль об этом тотчас же вгоняла в тоску. Еще в переписке Боян попросил не думать об этом, чтобы провести время хорошо, — «Carpe diem, дорогой, ты что, забыл?» Йере пообещал, что не будет. Он не хотел его расстраивать.       Когда они вышли на улицу, то успели уже поздороваться раз десять, посмеяться над этим и обсудить, как у кого дела; Боян успел рассказать, как чуть не опоздал на регистрацию и как прошел перелет. Ничего из этого Йере не смутило и не помешало невпопад сказать:       — Zdravo.       Боян уставился на него крайне удивленно. Йере было подумал, что ошибся и сморозил что-то не то, но Боян расплылся в очередной улыбке и вновь набросился с объятиями, с силой сжимая плечи.       — Terve, — прошептал он на ухо. — Sinä olet mukava.       Сердце у Йере екнуло.       — Ты… — проговорил он восторженно.       — Ну же, давай, — отстраняясь, засмеялся Боян. — Похвали меня. Это должен сделать кто-то, помимо этой зеленой суки.       — Ты молодец. Я горжусь тобой.       Йере хотелось сказать больше: о том, как ему на самом деле приятно, как он восхищен стараниями и какую бурю эмоций вызвала простая фраза. Но слова напрочь отказывались выстроиться в предложения — не то от туманящего разум карего взгляда, воззрившегося прямо в глаза, не то попросту от преследующего до сих пор языкового барьера. Потому Йере оставалось только одарить теплой улыбкой. Он всегда улыбался, когда не знал, что сказать.       Прежде, чем окончательно разомкнуть объятия, Боян едва ощутимо мазнул губами по его щеке.       На мгновение Йере забыл и финский.

***

      Первым, что привлекло внимание Бояна, когда он вошел вслед за Йере на кухню, был поставленный в вазу букет роз.       — Поклонники? — спросил Боян, хитро прищурившись.       — Нет. — Отставив стакан с водой, Йере качнул головой. На эмоциях он совсем забыл о цветах. — Это тебе. Я решил, что будет странно встретить тебя с ними в аэропорту. Там много людей.       — Боже, Йере… — Боян смущенно прикрыл рот ладонью. — Это очень мило. Спасибо. Мне нравится.       Йере считал алые розы банальщиной. Пошлятиной. Однако Боян упоминал, что ему нравятся именно такие, а он отнюдь не был банальным. Только самую малость пошлым.       Склонившись над цветами, он провел кончиками пальцев по лепесткам и коротко обернулся:       — Пахнут вкусно.       Йере подошел к нему со спины и ненавязчиво приобнял за талию. Выпрямившись, Боян не спеша развернулся и устроил ладони на плечах.       — Спасибо.       Йере не мог отвести взгляда. Всматривался с трепетом и внимательностью в плавные черты его лица, в его невозможные глаза, и ничего не мог с этим поделать. Боян был способен сорвать крышу и заставить забыть обо всем. Йере тащился по этому чувству сильнее, чем по эйфории во время концертов, считал, что ему несказанно повезло, и не до конца по-прежнему верил в происходящее. Это все смахивало на затянувшийся прекрасный сон, после которого реальность кажется жестокой выдумкой. Йере знал, что это не сон, и не понимал, каких богов стоит благодарить.       — За что?       — За цветы.       Йере нахмурился.       — Но ты ведь уже сказал.       Боян чуть отвернулся, поглаживая его по шее, и закусил губу словно в попытке сдержать смех. А затем, посерьезнев, перевел взгляд обратно.       — Я готов сказать это хоть сто раз.       — Я очень рад, что тебе нравится, — мягко улыбнулся Йере.       Боян закатил глаза и легонько стукнул его по лбу костяшками пальцев.       — Йере, от тебя мне понравился бы даже веник.       — Я не буду дарить тебе веник, — возразил Йере.       — Я знаю.       Должно быть, он и вправду выглядел тормозом. С Бояном иначе не получалось. Рядом с ним благополучно отключался мозг и обострялись чувства. Хотелось закрыть от мира, окружить всей заботой, на которую был способен, и дать все самое лучшее. Быть настолько влюбленным казалось попросту немыслимым. Но Йере был. Потому что Боян весь такой — немыслимый.       — Йере, — позвал он вполголоса.       От того, как звучало собственное имя, срываясь с его с губ, Йере каждый раз словно прошибало током до сих пор. Лишь Боян мог произносить его так.       — Да?       — Мы уже не в аэропорту.       Йере все еще пребывал в каком-то неясном ступоре, пресекающем здравые мысли и запутывающем язык, и только следующая фраза вывела из дымки:       — Поцелуй меня.       Вывела, чтобы окунуть тотчас же в новую — жаркую, до боли желанную и такую долгожданную, что сердце не медля забилось в два раза быстрее. Йере и не думал отказать. В целом думать будто бы разучился. Он послушался безропотно — сжав талию, притянул ближе, вплотную, и коснулся губ сразу настойчиво и с неприкрытой жадностью. Боян довольно простонал, податливо приоткрывая рот и окончательно расслабляясь в его руках, и крепче обвил шею.       Йере боялся поторопить события и перейти черту, но оторваться попросту не мог: все целовал его мягкие губы и гладил по бокам, силясь не забраться ладонями под футболку. Боян медленно сводил с ума — горячими выдохами, скользящими по затылку пальцами. Своим присутствием.       Когда жар под ребрами сделался совсем томительным, Йере вынудил себя остановиться. Боян только приехал и, наверное, ничего не ел. Тащить его в постель едва ли не с порога было бы неправильно. Такой вариант Йере даже не рассматривал.       — Мне нравятся твои губы, — отстранившись, сказал он.       Боян чмокнул его в уголок рта, потерся донельзя мило о кончик носа и, отойдя, задорно подмигнул:       — А мне нравишься ты.       Йере еле сдержался от того, чтобы снова не утянуть в поцелуй. Усевшись на край стола, Боян вымученно вздохнул и запрокинул голову. Зрелище было из порнографических — фантазия тут же подкинула невообразимые картинки, в которых… Йере отвел глаза и сглотнул. Нельзя. Еще рано. В попытке прийти в себя он выдохнул, а после поинтересовался:       — Ты устал?       Боян пожал плечами.       — Немного.       — Иди в душ.       — Гонишь меня? — Он возмущенно вскинул брови.       — Нет. — Йере покачал головой и криво пояснил: — Тебе просто надо в душ. После дороги.       — Хорошо-хорошо, — сдался Боян и с развеселой усмешкой отдал честь. — Как скажешь, дорогой.       Йере почувствовал, как сердце в очередной раз пропустило удар.       Стоило воде зашуметь в ванной, Йере опустился на стул, скалясь в совершенном восторге, и потер лицо не в состоянии справиться с эмоциями. Пребывал не то в ликовании, не то по-прежнему в шоке. Боян действительно приехал. Взял и приехал. Сюда, в Хельсинки, к нему. Нашел время, потратился на билеты и приехал. Это не было маревом, сном, сказкой — ничем, кроме реальности. Йере не верил.       Но подвоха, сколько бы ни ищи, не было никакого. Боян и вправду был здесь. Такой же безрассудно влюбленный. Его энергетика сводила с ума, переворачивала раз за разом что-то внутри. Йере уже забыл себя без этих чувств, опасался допустить даже мысль о том, что это не навсегда, что рано или поздно это кончится — и Боян куда-нибудь денется. Перегорит, разочаруется.       Йере успел разочаровать всю страну и дал себе обещание ни за что не допустить подобного с Бояном. Он просто не мог себе этого позволить.       Это правда — Боян был тут. И теперь мылся в его душе, пока Йере готовил им ужин. Несколько дней назад Боян обмолвился, что дико хотел карбонару, но в ресторане ее не оказалось, потому над выбором блюда, как и в случае с цветами, Йере долго не задумывался. Еще Боян любил вино.       А Йере, кажется, его.       Было трудно объяснить по-другому все те ощущения и эмоции, не всегда рациональные желания и действия. Нечего будто бы и объяснять: все ясно до предела и кристаллически прозрачно. Ясно и очень прозаично. Йере не знал, в какой момент все началось. Может, когда предлагал снюс, опустившись на колено, а Боян отреагировал так, словно это был не просто снюс, или когда поцеловал Йере в щеку, накрыв их словенским флагом, или когда пришел к нему той ночью. Йере не знал, но не был против. Боян был лучшим, что случилось за последние годы, и на его фоне терялся даже удивительный успех после Евровидения.       Йере не был сторонником фатализма, но искренне верил, что Боян предначертан ему судьбой. Они были из разных миров, из разных, совершенно далеких стран. Шанс встретить друг друга равнялся почти нулю, мизерным десятичным, а они все равно встретили — и теперь были вместе. Их неземное притяжение отрицало языковой барьер и не поддавалось логике. Не то чтобы Йере ее искал.       Ему просто было хорошо. Как никогда раньше.       Боян говорил, что нельзя терять ни мгновения, он пел на весь мир, что его нужно ловить. Но Йере отчего-то сдерживался. Боялся сделать что-то не так, что-то, способное оттолкнуть, пусть и знал, что Боян не способен таить обиды. Особенного от него.       Так сложилось. И Йере был несказанно этому рад.       Он отлично понимал, что такое влюбленность, понимал ее фантастичное умение застилать глаза, повышать дофамин до неестественного и превращать мир в розовые сопли. До встречи с Бояном она казалась слабостью, вынуждала отдавать себя без остатка и не требовать ничего взамен. Но Боян перевернул привычный уклад, показал, как может быть, и теперь Йере ни за что не отказался бы от нее. Только если бы Боян сделал это первым.       Однако он, судя по всему, пока явно не собирался: вернувшись на кухню, обнял Йере со спины, потерся щекой о плечо и пробормотал:       — Я хочу спать с тобой.       Йере было тяжело не отвлечься, но он пересилил себя и кивнул:       — Хорошо.       — Давай я тебе помогу, — предложил Боян. Его теплое дыхание опаляло загривок и разгоняло по хребту мурашки.       Поставив видео с рецептом на паузу, Йере развернулся.       — Нет. Ты гость, — категорично заявил он. — Тебе нужен отдых.       — Йере-е-е, — капризно протянул Боян. — Мне скучно.       Конечно, Йере сдался. Когда Боян, такой внезапно домашний, с мокрыми взлохмаченными волосами, пахнущий его гелем для душа, глядел так просяще, иначе и не могло быть.       Он быстро окунулся в процесс, хотя часто упоминал, что готовить не умеет и не любит. Йере было приятно. Они впервые занимались бытовыми вещами, никуда не торопились и не думали о дедлайнах. Один был — о нем тактично молчали с целью не портить очарование момента. Боян сходу вписался в повседневность — в его, Йере, кухню, его квартиру. Словно жил там вместе с ним. Сквозь окна стелились по полу и стенам лучи заходящего солнца, путались во влажных волосах Бояна и подсвечивали его темные, как спелые вишни, сияющие глаза. Йере не мог налюбоваться. Отвлекаясь, все думал, как же ему повезло.       Вечер ощущался не исключением из правил, не праздником, а одним из череды. Йере отдал бы все, лишь бы когда-нибудь это стало реальностью.       Они обсуждали планы на предстоящие дни, места, которые Боян хотел посетить. Он все никак не отставал, пока Йере не повторил несколько раз, что обязательно сводит его в сауну. Йере нравилось, что они говорили о совместном будущем: оно становилось будто бы само самим разумеющимся, неизбежным. Было тепло. И причиной тому был не самый разгар лета, а Боян.       Накопившееся за время разлуки и достигшее пика в Вантаа напряжение потихоньку отпускало, уступая место привычному спокойствию. С Бояном было легко с самого начала, но от некой нервозности этот факт все равно не избавлял. Внезапная боязнь накосячить сковывала похлеще плохого английского. Йере чувствовал много, очень много, и почему-то именно это вводило в ступор, мешая проявить эмоции в полной мере. Однако Боян был проницательным и быстро просек его неясное настроение.       — Йере, — осторожно позвал он, оперевшись поясницей о столешницу. — Все хорошо?       Продолжая помешивать пасту, Йере перевел взгляд. Вопрос поставил в тупик. Первым порывом было по привычке отшутиться, но обманывать Бояна ужасно не хотелось.       — Я не знаю, — признался Йере. Вздохнул в попытке подобрать слова и неуверенно продолжил: — Боян, я очень рад, что ты тут. Я хотел этого. Я действительно счастлив быть с тобой. Здесь. Но… — Прервавшись, он опустил голову, не выдерживая внимательного взгляда, и совсем сипло добавил: — Я боюсь, что могу сделать что-то неправильно. И тебе это не понравится.       Какое-то время Боян молчал. Йере не осмеливался посмотреть на него. Прикусив язык, вернулся к ароматно дымящейся сковороде, однако сосредоточиться уже не смог. Стало немного стыдно. Боян был таким воодушевленным и не заслуживал беспокойства по пустякам, а Йере словно портил момент и лишал их возможности провести время хорошо.       — Ты идиот, — наконец произнес Боян.       Йере взглянул на него и досадливо поджал губы. Он расстроил его. Разочаровал. Горло сдавило от вины.       — Прости меня, Боян.       — Я тебя сейчас ударю. — Нахмурившись, Боян сложил руки на груди. — Ты не должен извиняться.       Легче ничуть не стало — наоборот, накатило с пущей силой, заставляя пожалеть о сказанном. Все слова разом вылетели из головы, и сформулировать что-либо дельное никак не получалось.       — Ты никогда не делал что-то «неправильно», — твердо заявил Боян. — Ни разу. А если бы сделал — я бы сказал. И мы бы решили это. — Подойдя к Йере, он взял его за руку и крепко сжал. Уголки его губ тронула мягкая улыбка. — Ты можешь ошибаться, Йере, но я всегда тебя пойму. И я не хочу, чтобы ты забивал этим голову. Это бред.       Йере глядел на него не дыша. Переваривал сказанное, переводя для убедительности, и не мог подобрать слов. Казалось, что не заслуживал поддержки — ни на Евровидении, ни сейчас. Поверить в то, что Боян искренне волновался и старался помочь, было так же трудно, как и в его приезд. Но это было необходимо. Ведь это было правдой.       — Боян… — изумленно выдохнул Йере.       Широко улыбнувшись, Боян сделал пару шагов назад, отпуская его руку, и с намеком кивнул на плиту:       — Сгорит.       Йере опомнился и выключил конфорку. На деле же он не обратил бы внимания и на пожар, продолжи Боян стоять рядом. Возможно, в этом было что-то нездоровое. Но Йере было плевать. Как, впрочем, и на то, что ему скоро тридцать, а он робеет полудурком.       За окном уже зарделись сумерки, когда Йере домывал посуду, а Боян, устроившись за накрытым столом, скользил в ожидании кончиками пальцев по лепесткам роз. Йере вдруг понял, что забыл зажечь купленные ко всему прочему свечи. Под удивленным взором Бояна он поставил их на стол.       — Ты серьезно? — Боян скептично вздернул бровь.       Йере пожал плечами и поджег последнюю. В воздухе разлилась сладость вишни.       — Ты нежный, — объяснил он и развел руками. — Это тоже нежно. Разве нет?       — Блять, Йере, да… — Боян засмеялся — едва слышно и до боли умилительно. Потом взглянул с большей серьезностью и как-то смущенно проговорил: — Это очень нежно. Спасибо, что так стараешься для меня. Я даже не знаю, как тебя отблагодарить.       — Ты не должен, — отмахнулся Йере, опускаясь напротив. — Я просто захотел.       — Боже, Йере… — Боян прижал ладонь ко рту и, зажмурившись, помотал головой. — Ты лучший. Ты ведь знаешь?       — Боян, прекрати, — смутился Йере.       — Эй! — Протянув руку, Боян угрожающе стукнул его по плечу. — Ты самый-самый лучший. Я буду говорить это до тех пор, пока ты не поверишь. Понял?       — Хорошо, я понял, — хохотнул Йере. — Ты хочешь вино?       — Что за глупый вопрос? Наливай!       За ужином они много говорили. Потом — много целовались. Губы Бояна были влажными и сладкими от вина, взгляд — чуть рассредоточенным, сверкающим в полутьме природным блеском и отражением подрагивающих огоньков свеч. В прошлый раз Йере было так хорошо и уютно в их последнюю ночь вместе, невзирая даже на разочарование от второго места. С тех пор мир сошелся на Бояне и неповторимом тепле их связи. Это не мешало всецело отдаваться работе — напротив, только вдохновляло и двигало вперед: Йере знал, что после концерта короткая переписка или искореженные ветром или шумом голосовые помогут восполнить энергию.       Конечно, временами думалось, что он навязывается и обременяет, но каждым сообщением и звонком Боян доказывал обратное. И тогда Йере понимал, что получил на Евровидении что-то большее, чем почетное, казавшееся поначалу унизительным второе место. Он получил это.       И теперь оно вылилось в избитую ваниль ужина при свечах с красным полусладким и букетом роз.       С романтикой, как и с английским, у Йере было плохо, но он очень старался. А Боян, кажется, ценил и то, и другое. Повторял, говорил медленнее, иногда первым лез в переводчик, чтобы не потерять суть диалога, даже если смысловой нагрузки в нем было по нулям. А над попытками в идеальное свидание пусть и подшучивал, Йере все равно видел по глазам, по горящей в них искре, что сделал все правильно. Что Бояну очень приятно. Он бы устраивал что-то подобное хоть каждый день, только бы Боян улыбался так же застенчиво, как когда посматривал на цветы или постукивал по стенке стеклянной баночки со свечой. Боян был достоин сиять ярче любой звезды, которую Йере, будь это возможным, достал бы для него с неба.       Реальность под градусом ощущалась чуть расплывчатее, легче, растворив на затворках сознания свою естественную тяжесть и неутешительные мысли о быстротечности времени. Тот факт, что вскоре вновь придется расстаться на неопределенный срок, уже не сокрушал — только подталкивал на поиски новых идей. Может, удастся съездить куда-нибудь вместе. Или Йере приедет к Бояну в Любляну. К нему домой. Задумываться об этом было пока рано, но лишь это и могло обнадежить, не мешая, впрочем, по предречению ловить между тем момент.       Момент был хорошим. Йере выжег бы его на подкорке.       Как бы энергично Боян ни отнекивался от усталости, отвертеться от заботы у него не вышло. Возможно, Йере действительно переусердстовал и ему не стоило гнать его в кровать так скоро, только по-другому он не умел. Избавиться от привычки возводить до абсолюта каждую грань было непросто. Успокаивало то, что Боян не особо возражал — раскинулся на постели и блаженно разулыбался.       — Ложись со мной, — игриво предложил он, приподнявшись на локтях.       — Прости, я иду в душ.       Боян недовольно цокнул и откинулся обратно. Он разомлел от вина — тянул гласные, сиял расслабленной улыбкой и казался в целом еще более легким и беззаботным. Выпей он больше, точно потянул бы на улицу. Йере бы не отказал. Противостоять Бояну и его сумасбродным временами идеям он не мог и во время Евровидения. Не мог и совершенно не хотел. Это всегда было весело. Боян был веселым.       Наклонившись, Йере поцеловал его в лоб.       — Спи, Боян.       В ответ Боян забавно сморщил нос.       Вернувшись из душа, Йере замер в дверном проеме — прислонился плечом к косяку и с невольно заигравшей на губах улыбкой обвел комнату взглядом. Жалюзи были низко опущены, горел приглушенно торшер, а Боян так и лежал на кровати — листал то ли рилсы, то ли тикток, легонько усмехаясь экрану. Казался он едва ли не самым родным, пусть с момента знакомства прошло всего несколько месяцев. Йере не хотел себе этого объяснять. И без каких-либо объяснений было замечательно.       — Ты не спишь, — заметил он.       Встрепенувшись, Боян отложил телефон и ответил:       — Нет.       — Почему?       Боян сел, выпрямляясь, чинно сложил руки на коленях и улыбнулся — неясно и как-то заговорщицки, вызывая весьма противоречивые чувства.       — Ты поспишь, — продолжил Йере, встав перед ним. — А завтра мы пойдем гулять.       Боян насупился:       — Но я не хочу.       — Что? — глуповато спросил Йере, по-прежнему не улавливая хода мыслей. — Спать или гулять?       — Йере! — хихикнул Боян. — Спать. Я не хочу спать.       — Хорошо, — кивнул Йере. — А что ты хочешь?       — Тебя.       Он опешил:       — Что?       — Господи, Йере… — Боян снисходительно улыбнулся и потянул его за руки, усаживая рядом. — Да, представляешь? Я тебя хочу. Так бывает. — Он вдруг замолк, задумчиво опустив взгляд и сведя брови, а затем с опаской поинтересовался: — А ты не хочешь?       Когда до Йере наконец дошло, он с ужасом осознал, что совсем забыл об этом аспекте в процессе подготовки к их встрече.       — Боян… — растерянно прошептал он. — Я хочу. Но, боюсь, у меня нет…       — Секунду! — перебил Боян с вернувшимся энтузиазмом и вскочил с места.       Забывая моргать, Йере с изумлением наблюдал за тем, как Боян опустился на колени перед чемоданом. Он умел удивлять.       И, когда повернулся с плутоватой усмешкой, демонстрируя блеснувшую оберткой упаковку презервативов и флакон смазки, Йере едва не задохнулся.       — Неужели ты думал, что я приеду с пустыми руками?       Йере не думал об этом. Он в принципе не думал ни о чем, кроме того, что Боян просто придет. И вообще, не будь у него ничего, потеряй авиакомпания его чемодан, Йере без раздумий отдал бы все, что угодно. Даже последнее.       — Ты имеешь в виду…       Боян смерил его взглядом исподлобья, а потом вернулся на место, склонил голову к плечу и, невинно глядя из-под ресниц, отбрасывающих на щеки тени, томно прошептал:       — Трахни меня.       Он был таким нежным и вместе с тем порочным, что мозги от зашкалившего уровня диссонанса тотчас же достигли состояния каши.       Йере растерял всю неуверенность и загорелся в мгновение — зарылся пальцами в волосы на затылке и поцеловал с таким упоением и энтузиазмом, что воздух с витающим в нем напряжением сразу сделался на несколько градусов горячее. Довольно выдохнув, Боян откинулся на постель, утягивая за собой. Йере успел подставить руки, чтобы не навалиться сверху, и вновь нетерпеливо прильнул к его губам.       — Мне так тебя не хватало, — пробормотал Боян прямо в поцелуй.       Не сдержав улыбки, Йере отстранился. Хотел сказать, что ему тоже, что он скучал по кому-то так сильно впервые, что думал лишь о нем. Но никаких слов не было бы достаточно, используй он даже переводчик. Это было больше, чем просто слова.       От поцелуев сбивалось дыхание и горели легкие, от поглаживающих спину рук неистово рвало крышу без всяких тормозов. Этого было до безумия мало.       Йере было мало и когда он спустился поцелуями в пересчете ребер от ключиц до живота, и когда прикусил бедренную косточку, и когда заскользил языком ниже — к вздымающимся навстречу бедрам.       Бояну тоже было мало.       Йере сжимал его бедра, оставляя следы, с упоением целовал, вылизывая и прикусывая, мягкую разгоряченную кожу на их внутренней стороне. А Боян… Боян млел — подставлялся под прикосновения, путался, ероша и направляя, пальцами в волосах на макушке.       И Йере млел вместе с ним. Млел и плавился одной из ароматических свеч — только быстрее в стократ.       Боян был милым столько же, сколько и развратным, и это вызывало такой ураган эмоций, что становилось жарко от одного лишь вида. Казалось, быть таким запредельным попросту невозможно — но он был. От этого штормило и заносило, не давая опомниться ни на секунду.       Йере хотел этого в последнюю очередь. Потому что вот так — потрясно. Крышесносно и невообразимо.       В голове воцарилась тишина, его целиком охватили чувства — пылкие, до гулко бьющегося в висках пульса раскаленные. Он едва сдерживался: Боян так очаровательно выгибался на его пальцах, так бесстыдно стонал и метался, изнывая, по постели, что наслаждение и предвкушение жгли внутренности и туманили сознание сильнее вина и восторженных криков толпы на концертах.       Волосы его, местами прилипшие ко лбу, разметались по подушке, щеки раскраснелись в лихорадочном румянце, а губы, багровые и распухшие, блестящие в полутьме от слюны, манили с неистовым притяжением. Противостоять желанию не было сил. Наклонившись, Йере накрыл их своими, и Боян сдавленно застонал в его рот. Это стало последней каплей, наполнившей чашу терпения, и сорвало все предохранители.       Йере отстранился, переводя дыхание, и развел его колени шире.       — Vittu, — сказал он завороженно. — Olet hyvin komea.       — Блять, Йере… — Боян судорожно облизнул губы. — Пожалуйста.       И дыхание сбилось снова.       Йере до сих пор не мог поверить. Боян был тут, с ним, под ним, в его руках.       Очень близко.       Ближе некуда.       От того, каким он был податливым, жаждущим, горячим изнутри, Йере откровенно мазало — до пелены и вспышек перед глазами, хриплых несдержанных вздохов и катящихся по вискам и шее капель пота. Он не мог наглядеться, наслушаться, надышаться. Боян жмурился, терзая зубами заалевшие губы и сводя в томном изломе брови. Откровенно доводил до предела — цеплялся попеременно за напряженные плечи и запястья, а дышал часто и шумно, робко кусая себя время от времени за пальцы и все равно срываясь на стоны.       Это было слишком.       Йере поглаживал, сжимая, его испещренные укусами подрагивающие бедра, плавные изгибы талии, вздымающуюся от судорожных вдохов покрытую испариной грудь, и захлебывался в немыслимости этих ощущений. Он не смог отвести взгляда, когда Боян, приоткрыв рот, посмотрел на него потемневшими, влажными глазами. Не смог отвести взгляда и понял, что пропал. Утонул в их гипнотизирующей глубине.       Это было слишком. Слишком близко, слишком интимно.       Это убивало и воскрешало одновременно, доводило до грани, балансировать на которой с каждым мгновением становилось все невыносимее.       А когда довело — Йере показалось, что он сейчас сгорит. Сердце бешено забилось о ребра, словно порываясь сломать, а стуком в ушах на какой-то миг оглушило — стало до беспамятства хорошо.       С Бояном и не могло быть по-другому.       С ним все было иным — ярким, возведенным до невероятных вершин и крайне, как воздух, необходимым. С ним происходящее кипело, выливалось за края то в благоговейное умиротворение, то, как сейчас, в острое удовольствие — и было не то что просто хорошо, было…       — Йере, это было охуенно, — прошептал Боян, разомленно устроив голову на его плече. — Ты охуенный.       — Kiitos, — задушенно рассмеялся Йере. Заправил за ухо прядь его растрепанных волос и коснулся пересохшими губами виска. — Minulla ei ole sanoja. Olet uskomaton.       — Так нечестно, — фыркнул Боян. — Я еще не дошел до этого уровня. Что это значит?       — Я тебя научу, — пообещал Йере. — Потом. Не переживай.       Боян словно порывался сказать что-то еще, но в итоге просто ласково усмехнулся и кивнул, устраиваясь под боком поудобнее. Йере прижал его к себе.       — Мне лень идти в душ, — зевнув, промямлил Боян, обводя кончиками пальцев контуры татуировки на его груди.       — Но мы грязные, — неохотно отметил Йере. — Нам нужно. А потом спать, да?       — Да, — вяло согласился Боян. — Только… только давай полежим еще немного. Пять минут. Мне очень хорошо.       Йере не ответил — лишь чмокнул в щеку.       Пять минут уже прошли, уверенно превращаясь в десять, но он не торопился. Слушал размеренное дыхание Бояна на своей шее, чувствовал его невесомые прикосновения, а в голове прокручивал выученную накануне фразу и думал, стоит ли ее озвучить. Разум, все еще опьяненный их близостью и остатками не выветрившегося вина, сковывал рациональностью — обострившиеся же чувства побеждали всухую в неравном бою. Йере даже не понадобилось набираться смелости.       Он просто сказал:       — Ljubim te. — И затаил дыхание.       Боян замер — прекратил выводить линии и, кажется, тоже перестал дышать. Приподнявшись на локте, он изумленно заглянул Йере в глаза и заторможенно моргнул.       — Погоди, что?       Йере снова показалось, что он ошибся, что так бездарно испортил момент. Резко сделалось неуютно, но деться от крайне удивленного взора было некуда.       — Я сказал…       — Ты сказал — что? — перебил Боян. С губ его сорвался нервный смешок.       В кои-то веки, после тонны несерьезного флирта, Йере было не до шуток. Отнекиваться было бессмысленно: он уже это сказал, а Боян все услышал и все понял. Йере серьезно произнес:       — Я люблю тебя.       Боян скатился на спину, закрыл лицо ладонями и расхохотался — не то радостно, не то истерично. Йере абсолютно ничего не понял и совсем растерялся. Стало не по себе. Чувство стыда вмиг улетучилось, уступив место неясному волнению.       — Прости, — выдавил он.       Резко замолчав, Боян рывком приподнялся и закрыл ему рот ладонью. И тут же убрал. Йере недоуменно глядел на него, распахнув глаза.       Это все было очень странно. На его памяти никто не реагировал на признание в любви таким образом.       — Нет-нет-нет. — Боян замотал головой. — Никаких извинений. Ты все неправильно понял. Я просто… э-э… — Он поежился, порывисто смахнув упавшую на лоб челку. — Немножко в шоке. Я просто не думал, что ты…       — Боян, — выпрямившись, твердо прервал Йере. — Успокойся. Я пойму, если…       — Нет, подожди! — Боян зарылся в волосы и зажмурился, словно пытаясь отдышаться. — Я… Йере, ты еще не так хорошо меня знаешь, чтобы… чтобы говорить такое. Мне кажется, ты спешишь. И когда ты узнаешь меня лучше, то… тогда ты…       Йере по-прежнему ничего не понимал. Боян когда-то рассказывал, что у него был неудачный опыт в отношениях, но Йере и не думал, что это могло повлиять на него настолько. Он уже успел пожалеть о безрассудном отчасти признании, и единственным, что было в его силах, — это взять ответственность за сказанное и разобраться с последствиями. Весьма противоречивыми.       — Боян, милый, замолчи, — ласково попросил Йере, обнаружив, что подбирать слова стало в разы легче. Наверняка сказывался на этом выброс адреналина. — О чем ты говоришь? Ты самый хороший человек, которого я встречал. И я не понимаю, что не так. Я просто захотел тебе это сказать. Все в порядке.       — Ты не можешь… — пролепетал Боян, как-то совсем сжавшись и обняв себя за плечи. Его повлажневший взгляд беспокойно заметался. — Просто… просто сейчас ты говоришь это, а потом…       — Что — потом? — озадаченно поинтересовался Йере.       — Ну… — Боян отвернулся, тяжело вздыхая, и пробормотал: — Потом ты меня бросишь. А мне будет очень больно. Я пока не готов… к такому.       Йере оторопел. В голове было одновременно и пусто, и до запутывающего много мыслей — они скакали, перебивая друг друга и не давая зацепиться ни за одну. Боян нес какую-то чушь, и слышать ее было до болезненного неприятно. Йере понимал, что на то были причины и определенно не самые позитивные, и вместе с тем боялся не суметь помочь.       — Что? — насупившись, переспросил он. — Боян, извини, но это бред. Я тебя не брошу.       — Я уже слышал такое. И… и это привело к невероятно плохому концу.       — Боян, мне очень жаль, что такое случилось. Если ты не хочешь быть со мной, я...       — Я хочу! — горячечно перебил Боян и, в одночасье поникнув, тише добавил: — Я очень-очень хочу. Как сказать это по-фински? «Я хочу быть с тобой»?       Йере был обескуражен внезапной переменой.       — Haluan olla kanssasi, — помешкав, ответил он.       — Блять, — выдохнул Боян. — Повтори медленнее.       Йере повторил. Боян все так же хмурился. И тогда Йере повторил по слогам.       — Haluan… olla kanssasi, — неуверенно проговорил Боян; глаза его забегали в поиске подтверждения. Йере поощрительно кивнул. — Haluan olla kanssasi.       — Все правильно. — Помедлив в нерешительности, он все-таки протянул ладонь и погладил его по щеке. — Ты молодец.       — Я хочу, правда. Но вдруг ты…       — Пожалуйста, не думай об этом.       — Господи, — вымученно улыбнулся Боян, — я не могу. Я сейчас расплачусь.       — Тебе грустно? — осторожно уточнил Йере.       — Нет, нет. — Боян слабо махнул руками. Голос его вновь надломился, а в глазах заблестели слезы. — Просто, знаешь… Так много всего. Наша встреча, и вино, и… Слишком много эмоций. Я-я не знаю, наверное, я не справляюсь с ними.       Йере молча притянул его в объятия. Уткнувшись в плечо, Боян шмыгнул носом.       — Ужас, — иронично всхлипнул он. — Я все испортил, да?       — Нет, все хорошо, — зашептал Йере, с нежностью поглаживая по волосам. — Все очень хорошо. И ты тоже хороший, Боян.       Он решил, что вернется к этому разговору в другой раз — не поздним вечером, не после вина. И не после выбившей все эмоции физической близости. Винить себя не имело смысла: рано или поздно он бы сказал то же самое, и с большой вероятностью Боян отреагировал так же. Ему попросту стоило отдохнуть. Переварить насыщенность этого дня.       А потом они обсудят все это. В подходящей обстановке и на трезвую голову.       Отстранившись, Йере скользнул напоследок по растрепанным прядям и аккуратно вытер влагу с щек. Боян тихонько усмехнулся. В его глазах все еще стояли слезы.       — В душ, да?       Ластясь под прикосновения, он согласно закивал. Йере коротко поцеловал его в приоткрытые соленые губы и подумал, что все обязательно будет хорошо.       Потому что иначе просто не получится.