Любовь с первого латте

Зимний ветер неприятно вонзается в щёки, пронося своим потоком тусклый шлейф ночного неба. По одинокой площади звучит мелодия, которая, — несмотря на покрасневшие пальцы, — не стихает ни на миг. Белоснежный слой снега отчётливо хрустит под тонкими кроссовками. Он продолжает играть, отдаваясь полностью накопившимся эмоциям, словно так и хочет что-то сказать. Металический звон выбивает из мыслей. Сынмин ошарашено поднимает голову, встречаясь с тёплым взглядом Хёнджина с двумя стаканчиками кофе в руках и лежащими монетами в чехле гитары. — Будешь? — Хёнджин протягивает стаканчик с капучино, которое так нравилось Сынмину, ожидая, когда тот поставит гитару на снежный асфальт. — Как ты узнал, что я здесь? — Сынмин выпрямляется и берёт обжигающее пальцы кофе. — Я бы мог что-то сказать про зов сердца или что чувствовал, что тебе плохо и прочую ваниль, но на самом деле ты не отвечал на звонки и свет в окне не горел. Беззаботный смех обоих приласкал безжизненную тишину улиц. Хёнджин в глупой манере посмеивается, и Сынмин продолжает тоже глупо. Спустя время он замолчал, смотря куда-то себе под ноги, не решаясь начать диалог. — Опять выгнали? — Естественно. — Поделишься причиной? — Им и причина не нужна. С минуту продолжается тишина. Обычно в таких моментах принято отшутиться и больше не затрагивать эту тему. Но вместо этого Хёнджин ставит кофе на пол и подходит ближе, притягивая Сынмина почти вплотную, оставляя лишь жалкие сантиметры от их губ. — Всё будет хорошо, — Хёнджин шепчет в самые губы, голос почти неуловимый, такой тихий и спокойный. Вселяет надежду на лучшее. Чёртов Хёнджин, всегда он так. Заставляет чувствовать себя таким любимым и нужным, словно иначе быть не может. Хотя так действительно и не может. — Всё уже хорошо, — Сынмин улыбается, приятное тепло распространяется по телу, выгравироваясь где-то в памяти. Он нежно целует, примыкая мягко к губам, совсем теряясь в таких родных чувствах. Сынмина слегка потряхивает, но он уверен, что это от Сеульского холода. Он вдыхает лёгкий аромат персиковых духов, что так успели запомниться, и медленно отстраняется, заглядывая в глаза напротив, что отражают некое беспокойство и переживание. Хёнджин ничего не говорит. Он продолжает ненавязчиво гладить спину Сынмина, пока тот вздыхает, явно понимая, в чём дело. В такие моменты даже гадать не нужно, чтобы узнать, что в голове у Хёнджина. — Они узнали, что я играю на улице. — Серьёзно? — Хёнджин задумчиво закусывает губу, совсем не замечая, как Сынмин заглядывается, желая самому их искусать. — Но в любом случае, ты неплохо так скрывался несколько месяцев. — Да, но, видимо, оправдание в стиле «репетиция в универе» уже не работает. Хёнджин опускает голову ему на плечо, мягко поглаживая спину сквозь лёгкую кофту, вырисовывая свои узоры. — Могу ли я тебе помочь? — Поцелуй меня. Сынмин ухмыляется уголками губ, слыша шорох и уже через секунду видя перед собой улыбающегося Хёнджина. Сегодня он без привычных ему очков: лицо совершенно чистое, и даже чёрные пряди не лезут в глаза, позволяя рассмотреть каждый участок лица Хёнджина. Уже чуть высохшие от холода губы отдают розоватым оттенком, а шарф прилично закрывает шею, защищая от холодного ветра, от которого Сынмин успел несколько раз неприятно поёжиться, жалея, что в порыве спешки взял первую попавшуюся куртку, лишь бы не получить ещё один нагоняй от родителей. Хёнджин это явно чувствует, потому отстраняется, заставляя Сынмина зябко встрепенуться. Зато чтобы в следующие секунды почувствовать невероятное тепло на плечах, исходящее то ли от парня, то ли от его шарфа, что опоясывает их двоих. Благо, сейчас по бульвару почти никто не ходит, только они здесь двое сумасшедших в своей истории, которые стоят в холодную ночь и наслаждаются тёплыми касаниями друг друга. — Я тебя люблю. Сынмин глупо улыбается, чувствуя себя до нелепого счастливым, радуясь обычным трём словам. А всё потому, что их говорит Хёнджин. Он и не знает, как же быстро он успел привыкнуть к нему настолько сильно, что уже и не представляет свою жизнь без него. Без его присутствия, без расслабляющих разговоров и теплых рук на своих. Он слишком привык, что Хёнджин всегда находится с ним. Мысленно, — но и не только, — благодарит судьбу, что именно в тот день он вышел на бульвар и исполнял «The Neighbourhood», и именно в этот день Хёнджин остановился и стал слушать. Это было действительно особенно, ведь не все так могли.       Остановиться и услышать. В тот день всё шло наперекосяк, начиная с пролитого кофе дома, заканчивая тем, что его вытурили с работы официанта. Якобы из-за него чуть не спалилась кладовая. Хотя изначально это произошло из-за коллеги, который по ошибке включил утюг, пока Сынмин обслуживал клиента в зале, на время перестав гладить передники, которые ему поручил гладить тот же менеджер, что его и выгнал. Сынмин не злился. Он лишь напоследок культурно послал менеджера матом, уже ни в чём себе не отказывая при выборе сравнений. Груза на душе не было. Он даже наоборот, чувствовал легкость на душе, осознавая, что ему не придётся видеть искореженное лицо старикашки, который только и искал повод показать Сынмину лицевую табличку «Открыто». Впрочем, он действительно её увидел. Уже спустя неделю, оказавшись на аллее музыкантов, он проходил мимо, саркастично усмехаясь, замечая всё такого же мерзкого менеджера в окне. В первое время получалось не очень. Нестабильный заработок выбивал из равновесия и Сынмин иногда приходил с окладом, на который он бы даже не смог оплатить обед в кафетерии. Это удручало, но он быстро к этому привык и стал пробовать разные точки и разное время. И он выяснил, что больше людей проходят по определённой части вечером, и воспользовались этой тактикой, успешно заняв место другого артиста, что пришёл позже — он стал играть. Музыка звучала с особой трепетностью, ведь в тот вечер он сам был по-особенному чувствительным. Если бы передавать все чувства и мысли через мелодию было супер способностью, то Сынмин устоявшийся герой американских комиксов. У него нет аллергии на Криптонит или укуса от радиоактивного паука, но у него явно есть заёбанность от этой жизни. Стресс с учёбы, конфликты с родителями и нехватка денег сказываются на нём с каждым днём, а ко всему прочему пробирающий до дрожи холод подливает масла в огонь. Огромное «спасибо» Сынмин сейчас шлёт небесам, уже желая доиграть песню и пойти домой, к сожалению, с совсем небольшой выручкой. Как только мелодия утихает, он встречается взглядом с незнакомцем, что всё это время, — пока Сынмин находился в мыслях, — стоял, неустанно рассматривая Сынмина. И дождавшись, когда музыка утихнет — подошел ближе, начиная с ним диалог. — Не замёрз? — Есть такое, — лукавить смысла нет, ему кажется, что по его темным кругам и измученным пальцам можно догадаться. И он слишком измотан, чтобы обращать внимание на неформальный тон собеседника. — Почему домой не идешь? Поздно ведь, мало людей ходит, — парень оглядывается, замечая, что только они здесь находятся, не считая пожилую парочку в конце тропинки. — Знаю, но хотел ещё подзаработать, — Сынмин вздыхает, не знает почему говорит это но. — Честно, ебучий день вышел. Он уже собирается убирать гитару в чехол и, как обычно это делают люди — уйти и больше никогда не видеться вновь. Но незнакомец делает нечто не похожее на «обычно» и протягивает почти полный горячий кофе в руки. Сынмин стоит ещё пару секунд, чувствуя пальцами обжигающе горячий напиток, немного глупо хлопая глазами и всем видом задавая немой вопрос «зачем?». — У меня тоже ебучий. Сынмин чувствовал себя как в до нелепости тупой дораме, где на ущербную главную героиню заглядывается всемирный красавчик школы, ведь иначе он описать свои чувства не может. Он ненавидел клишированные дорамы, ненавидел роль ущербного главного героя, ненавидел всемирных красавчиков, но, видимо, был слишком зациклен на своей ненависти, чтобы прекратить пялиться. Осознание пришло не сразу, лишь только тогда, когда «незнакомый красавчик» тихо засмеялся, словно боясь спугнуть вечернюю безмятежность, пока Сынмин себе отметил, что его день перестает быть настолько ужасным.

«Хван Хёнджин»

Знал бы он тогда, что через два месяца это имя станет его первой мыслью утром и последней ночью — покрутил у виска. Но, глядя на такие сверкающие глаза, полные восхищения и любви, — которыми он не перестает смотреть на Сынмина ни на миг, — уже смеяться не хочется. Хочется целовать и любить. Что, собственно, он сейчас и делает. Пальцы зарываются в чёрные волосы. «Уже отросли» — отмечает он про себя. Хёнджин поддается его мягким губам, становясь совсем уже пластилиновым, чуть сильнее вжимая ладонь о его спину. Он чувствует, как постепенно сходит с у-м-а. Чувства нахлынули волной, словно они и не целовались точно так же вчера вечером. А всё от того, что губы Сынмина, как нежный крем в лимонном торте: такие же воздушные и лёгкие, но оставаясь со своей кислинкой, что дарит новых красок в поцелуй. Сынмин первым скользит языком по нижней губе, оставляя лёгкий шлейф по мокрым губам. Хёнджин выдыхает в губы, ясно понимая намёк. Он приоткрывает рот, позволяя Сынмину проникнуть глубже и столкнуться своим языком о его. Пальцы играющее поглаживают угольную макушку, пока руки Хёнджина впечатываются в спину. Хёнджина слегка потряхивает. Вызываемый трепет не оставляет ничего другого, кроме как прижимать Сынмина ближе и в порыве страсти случайно укусив его за губу. Он пугается и сразу же слизывает в знаке извинений. Тот, в свою очередь, слегка ухмыляется. «А я думал, что сегодня я укушу тебя за губу, вот же…» Сынмин хочет перестать, потому что это улица, на которой может находиться кто угодно. Но он не может. Ему слишком приятно от компании Хёнджина, ему слишком приятно от его поцелуев и приятно рук, что мягко поглаживают. Поцелуи совсем не возбуждают, скорее согревают, вызывая легкое головокружение. — Я тоже тебя люблю, — выдыхает между поцелуями Сынмин, тяжело дыша, уже не выдерживая интенсивных поцелуев. Губы пульсируют и смотря на багровые губы Хёнджина, он понимает, что тот тоже. Оба парня прерываются, восстанавливая дыхание и любуясь друг другом. И только сейчас Сынмин понял, что сердце его бьется 100 ударов в минуту. Сынмин не учится на медицинском, но может предположить, что его диагноз — это Хёнджин. — Тише, — шепчет Сынмин, когда замечает, что тот слишком долго пялит на его губы. — Думаю, твоя порция на сегодня была потрачена. — Твои губы вызывают зависимость, ты знал? — Хёнджин посмеивается, ослабляя хватку. — Неси за это ответственность. — Не собираюсь, бешенный наркоман. — Кто бешенный? Не ты ли меня сейчас чуть не съел? — Но не я кусал за губу, животное, — посмеивается Сынмин, ероша волосы, придавая им несуразный вид. Он улыбается, чувствуя мягкие поглаживания на руках. — Пошли погуляем? — Снова под музыку? — Снова под музыку. — The smiths или Cigarettes After Sex? — Cigarettes After Sex. Сынмин выходит из объятий Хёнджина и чувствует, как тот полностью отдает ему шарф. Он всё ещё трясется, пытаясь достать наушники, слыша над ухом гогот Хёнджина, который шепчет: «Тише», уже беря в свои руки его наушники, скрывая то, что он трясётся не меньше.