Вкус мультфильма

      Белые рукава, мягкий жакет, аккуратно убранная в косу чёлка. Лёгкая, чуть вздёрнутая жакетом юбка. Курносый нос, почти прилипший к стеклу так, что остаётся пятно пара — а вот ладони, наоборот, она старательно держит при себе, ни в коем случае не касаясь витрины. Светлячок…       Пожалуй, он не был настолько умён, чтоб понять тонкости её появления: на людях и без. Однако, каждый раз, когда она одиноко слонялась в холле Золотого мига, вежливо пересаживалась с и так пустого дивана, чтоб уступить кому-то место… Глазела на витрины, тут же, в холле — и из витрин на неё глазели часы, блестящие и золотые… Келус подумал, что она бы выбрала именно такие: не обязательно золотые, но точно золоченые, с тонким женским ремешком-цепочкой… Глянул на свои — скучные, электронные. Сколько там шагомер намерил?.. Маловато. Надо исправить.       Ему бы и в голову не пришло, что глазела она на витрины, на удачу скрестив пальцы — лишь бы сработало. Даже пальцем, даже ногтем немного поскребла ладонь, вдруг поможет. Услышала, периферией зрения заметила, как стойка опустела, как прятавшаяся за её высотой взъерошенная серая голова резко выросла до высоты выше её плеч, как его тёмная куртка стала ближе на пару шагов…       «Получилось… Получилось!..»       Она обернулась, счастливая, запоздало улыбнулась тревожнее и слабее, будто бы он сумел разгадать тайну её жадных глаз и идёт сказать, как глупо так пытаться привлечь… Но Келус только смутился, не ожидав, что она обернётся так быстро и так безошибочно, словно догадалась, что его притянула ближе неведомая сила и сейчас предложит обменять на эти часы все хрустящие в кармане кредиты. — Привет… — поздоровалась она первой, неловко смахнув чëлку. — Работаешь? — Балду гоняю, — он кашлянул, решив, что не хочет при ней сквернословить. — Привет. — Не отвлекаю? — Вообще-то будет отлично, если отвлечешь, — заговорщицки он наклонился ближе и обернулся обратно на стойку. — Там кое-что сломалось, и… Ну, делать в общем тут нечего. — Ты сломал? — моментально догадалась она. — Влетит же. — Никто не заметит. — Может, могу помочь? — Так хочешь, чтобы я помер от скуки?       Светлячок рассмеялась и отвернулась, уставившись на носки ботинок. Келус вспомнил, зачем подошёл. — Ты часы хотела? Купить тебе? — О? Нет, ты что… Я просто смотрела, — глянула она на витрину без особого интереса. — Не трать на меня деньги. Тем более… Я с кредиткой Кафки.       Он почесал бровь. — Это хорошо, потому что… Если что-то захочешь, покупай не здесь… Я сломал кассовый аппарат.       Она посмотрела на него жалостливо и смешно. — А как же починить? Сбежишь от трудностей? — Не сбегу, а пойду навстречу приключениям, — глянул он на счётчик шагов. — Сами разберутся. Всего полторы. Пойдём? Сидя на жопе много не находишь.       Она хихикнула, коснулась ладонью вдоль руки — одним мизинчиком проверила тонкость и грубоватого денима куртки, и длинного, скатанного на локте рукава… Дотронулась до тёплой кожи, испугалась, что кожа растаяла, отстранилась, но густо залилась краской, когда поверх её ладони опустилась чужая, ещё теплее — пальцы в мягкой перчатке обернули и остались, желая одним жестом сказать, что такое касание может быть привычным, а не долгожданным — даже если для него самого было именно таким. Однажды он уже проломил её броню отчуждения и только что сделал так снова — по наитию, без злого умысла, и мягкое осознание, что он совсем не против сближения, а добровольно идёт на него сам, развязало ей и руки, и мысли… Но Светлячок так и осталась стоять, неловко подбираясь ближе по-привычке совсем крошечными шагами.       Иронично, ведь он только что смотрел на шагомер. — Рада, что всё закончилось хорошо, — обернулась она на ступени отеля, стиснув ладонь крепче, — и что вы не пострадали. — Рад, что ты в порядке, — честно ответил он. — Не будь Пом-Пом так строга к Охотникам, я бы пригласил тебя посмотреть Экспресс. Всё-таки вы неплохие ребята.       Она, казалось, была готова поспорить, но сдержалась. Подумала, что какой бы ни была, всё же лучше, когда тебя считают хорошей, даже если на самом деле ты сама не поймёшь, из какого ты теста. Вот он… он точно хороший. Пусть и не самый добряк, но… Первопроходец, Безымянный, Освоение — всё завертелось у неё в голове, когда она обдумывала приглашение на Экспресс, — нет. Это всё, конечно, правда, но просто «Келус» звучало по-другому. Лучше и ближе всего.       Она заморгала, поняв, что он что-то спросил, и что прослушала всё до последнего слова. — Не важно, — поморщился он, догадавшись, что его внезапный порыв чувств не заметили — то ли от досады, то ли от облегчения. — Я просто… Просто хочу… надеюсь, что в следующий раз мы не встретимся как враги.       Светлячок не сразу нашлась с ответом. — Ваша философия ведь говорит двигаться дальше, что бы ни случилось. Даже если мы станем врагами, не так ли? — Наверное, — хмыкнул он, не настроенный болтать на философские темы, — но это будет потом. А сейчас мы можем хорошо провести время, и… Всё, что было на Пенаконии, останется на Пенаконии. Хочешь… в кино? — На «Хану»?.. — Что-то имеешь против мультфильмов? Обожрëмся попкорна. Сладкий или солёный? — Сладкий! — Солëный… — Сладкого можно много съесть, а от солёного быстро салится язык, — возмутилась она. — Если бы я хотел карамель, я бы пожевал леденцы, — парировал он. — Возьмём оба.       Конечно, это было глупо. Поначалу они и правда смотрели — и лезли друг другу в стаканы, потому что ей внезапно хотелось солёного попкорна, а ему — сладкого. Он пытался не дышать ей в лоб, вдруг воняет сыром, а ей хотелось… Ладно уж, ряд был не последний, а в зале одни дети — или пепеши. Это был первый час только вдвоём — неловких, но желаемых прикосновений к коленям — вместо стакана с попкорном. Потом шорох салфеток, пока пытаешься оттереть жирные пальцы, потом — пальцев в пальцах.       Потом, с наступлением ночи, сумасшедшая высота крыши — и ночные огни, и высаженные идеальным рядом пальмы в кадках, и далёкая музыка, и прожекторы, уходящие в небо — всё дышало жизнью… А хотелось дышать сыром — ей, по крайней мере. Ветер смахнул с неё аромат яблока и сирени, вкинул в ноздри — Келус инстинктивно приблизился из желания вдохнуть больше, но задел краешком футболки лёгкий слой её одежды — но Светлячок не вздрогнула, не обернулась, шагнула назад, а не вперёд, и руки сомкнулись вокруг неё, и губы утонули где-то в шее, жадно желая отделить от яблок, фиалок и сирени аромат её кожи. Он обнял её, дыша в затылок, словно только что пробежал милю и хотел вернуть себе власть над лёгкими. Диафрагма ширилась, толкала грудь вверх — сквозь тонкую ткань он касался её рëберной клеткой и хотел коснуться всем, что пряталось под ней.       Дальше она обернулась, наконец, взволнованная, трепещущая — как чуждая этому городскому миру тропическая бабочка, загорелась, зажглась щеками, поймала на них дыхание, и…       Лучше, чем попкорн, это точно.       Внутри заныло от восторга, в голове запестрели и полопались от перегрева фонари, как маленькие вспышки — как из порывистого в жизни в поцелуе он стал нежен, тревожен, слишком тих. Её, огрело, кажется, битой, будто бы он обязан был любое своë появление оглашать её ударом. Пальцы вцепились в одежду, перебежали на шею. Мечтала потрогать его волосы, перебрать их ногтями — загребла рукой к себе, склонила ниже, к своему росту. Расплавилась, когда, потянувшись выше, ощутила, как рука по спине соскальзывает на бедро, теребит юбку и закидывает на себя. Ноги оторвало от земли — и пятки, и носки, и…       Светлячок поморщилась, ткнувшись носом в рыхлую гору ткани на груди. Сверху её накрыло вверх взлетевшими волосами, а Келус чуть привстал на локте, неловко потирая ушибленный затылок. — Не ударилась?       Она кивнула в грудь со всхлипом, не имея моральных сил поднять лицо. — Ну и хорошо, — внезапно он сгрëб волосы, сбросил их с лица и погладил краснеющую скулу, — и так натерпелась. Прости… Не рассчитал немного. — Всё в порядке, — залилась она краской, не зная, как объяснить и себе, и ему, что хотела бы вернуть и руки на себя, и губы, и… — Точно?..       «Зачем ты болтаешь, — подумалось ей, — муха в рот залетит.»       Скромность покинула её — нет, у неё не было сомнений, что есть отчаянная тяга к нему, такому… напористому, яркому, принципиальному. Она знала, что он смел. Она знала и чувствовала, как он любит жизнь — и как умеет ей наслаждаться. Он не ощущался тем пламенем, о которое можно опалить крылья — Келус горел ровно, но не обжигающе горячо. Помнится, она слегка позавидовала Кафке — за власть над мужчинами. За то, как желание воспламенить её она сознательно перекладывает на других — как Блэйд, пошатываясь, в бреду Мары шепчет её имя, как временами требует от неё и слова, и жеста, и взгляда. Завидовала, что и над Келусом у Кафки есть странная власть, ничем разумным не подкреплённая — и на насмешливый вопрос, кем ощущается Первопроходец, Кафке она честно ответила «другом».       Обманывать себя не хотелось — Светлячок не терпела лжи сама для себя, и стоило ему сказать что-то о том, как Пенакония сохранит любые секреты, как жить рядом захотелось и ради другого тепла. Сгорающего до логичного финала. Любовь? Это ведь тоже пламя жизни — искра, подобная тысячам других резонов жить.       Она не стала отвечать «точно», «да» или что-то вроде того. Только блаженно придвинулась выше, роняя на шею волосы, в которые он зарылся ладонью, расслабившись, забывшись, откинувшись назад, на крышу, и её мягкий язык из мозга отжал удивительные, реалистичные картинки снов — где было видно её бьющую светом в лицо бледную кожу, веснушки на щеках, похожие на кофейные брызги, ресницы — как она обмакивает кисточку в тушь и лёгкими зиг-загами красит, вешая на них комочки. Прячет синяки под слоем пудры — даже если врёт, что сон не так уж важен… Во снах она — моль, рождённая сгореть. Бледная, невзрачная, пытающаяся добавить себе красок и цветов — такой она хочет быть, избегая грубых или, наоборот, слишком сладких слов, не вешая на себя ярлык друга или врага… Говоря, что не любила и не хочет любить. Не так ведь — она цветная. Красочная, насыщенная — он даже мельком злится, что во снах нельзя подкрутить ползунок фильтра. Как мультик из кинотеатра. Как карамельный попкорн.       Так ли не важно не смотреть в будущее? Там ничего однозначного.       Расстаться — значит быть готовым к превратностям судьбы. Они готовы, и прощание даётся им легко — хотя бы на первый взгляд. Но тайная надежда, что судьба не обойдётся жестоко, так и остаётся с ней пламенем, о котором Светлячок и мечтала: «Мы ещё встретимся, Келус. Обещаю».       Кафка на это ничего не скажет. Разве что подумает, что Охотник наконец-то нашёл свой Стелларон. Наградит ли теперь Элио? Его методы вести дела не поддаются описанию.