Безликие, кровоточащие

      Феликс никогда не был похож на типичного альфу. В детстве он был щуплым и невысоким и больше напоминал несуразного, но обаятельного омегу, чем сильного и волевого представителя своего вторичного пола. С ходом времени его физическая форма потерпела изменения: он ненамного вытянулся, плечи расправились, а тело стало крепче, приобрело едва заметный, но рельеф. У него не было спортивных достижений как у остальных, а длинные волосы не добавляли мужественности. Вдобавок ко всему он рос только со старшим омегой — отец исчез, как только узнал о беременности своего, как выяснилось, любовника. Отказался от собственного ребёнка, предпочёл никогда не знать о нём, обозначая своё участие в его жизни деньгами, высылаемыми на воспитание. Лишнее внимание к себе прокурором никогда не было нужно. Но как не скрывай, а чужие рты любят разносить слухи, равно как и чужие уши слушать и запоминать. О них судачили родители в саду, шептались учителя. А дети не терпят белых ворон в своей безпринципной стае. За всё это ему доставалось ещё в младшей школе. Одноклассники дразнили его, не ставили ни во что и не считались с его мнением. Своё дело делали и мягкие черты лица. Всю свою короткую жизнь он ненавидел себя за такую внешность и пытался сделать всё, чтобы измениться. Но даже занятия тхэквандо, куда его взяли только из-за упоминания отца, не помогли. Он всё ещё был слабым и неуклюжим, за что получал тычки от других членов команды, которые были в два, а то и три раза шире него. Единственными людьми, кто поддерживали его, несмотря ни на что, были папа и единственный, по сути, друг. Который был омегой. Улыбчивый, жизнерадостный. Долговязый, ещё по-детски угловатый, но зато с самыми красивыми глазами, какие только видел тогда ещё маленький Феликс. В таком окружении, не получая должного общения с другими альфами, превратиться из щенка в тех, кто был для него примером, было невозможно. Но со временем он понял, что есть ещё кое-что, что отличает его от остальных. Характер. Нежный и ранимый, он плакал при просмотре мелодрамм, над грустными книгами и, словно самая обычная омега, обожал возиться с маленькими животными. Ему иногда казалось, что природа жестоко пошутила над ним, сделав его именно альфой. Преследовали мысли, что его омега определённо должен быть таким, каким не стал он сам. Но так было до старшей школы, пока у его друга не началась течка. Тогда слюнями истекали все альфы в классе, но именно ему было хуже всех. Он сидел рядом с Хёнджином, тот пах настолько одуряюще, что Феликс потерял связь с реальностью, видя перед глазами только белые пятна. Ему пришлось сбежать с уроков домой и не показывать носа из комнаты, пока не пришло осознание того, что его омега совершенно не такой, каким он себе его надумал. Но он не мог и представить, как прикоснётся к Хёнджину больше, чем по-дружески. От этой мысли он ненавидел себя, проклинал все свои грязные фантазии, но тот запах словно въелся в подкорку, постоянно напоминая о себе. Теперь даже самое незначительное воспоминание будоражило, и сущность альфы просилась наружу. Но, как только течка у друга закончилась, всё пришло в норму. Хёнджин тоже всё понял, но между ними почти ничего не изменилось. Просто они стали ещё ближе друг к другу, словно связанные чем-то невидимым, неосязаемым, но таким прочным, что разорвать эту связь было невозможно.              Невыносимо стало после окончания школы. Они поступили в один университет, на одну специальность и, будто по велению судьбы, оказались в одной группе. Они всегда были вместе, стараясь не разлучаться ни на секунду. Неизвестно, кто кого защищал из них. Обманчиво хрупкий и изящный Хёнджин со стороны казался старшим братом всё ещё несуразного и мягкого характером Феликса, а тычки и едкие подколы стали только жёстче. Сменилось окружение, они выросли из детских шуток, и теперь каждое обидное слово оставалось незаживающим ожогом на душе. Феликс выслушал в свой адрес за первый месяц столько, сколько не слышал за всё своё обучение в школе. Несколько раз к нему подходили альфы с недвусмысленными предложениями, на что сначала он огрызался, а потом просто перестал реагировать. Рассказывать о своих проблемах старшему омеге он не решался, чтобы не заставлять его волноваться, но не заметить постоянное напряжение во всём теле и грусть в родных тёмных глазах было невозможно. Но на все вопросы он отвечал одинаково — тяжёлая учёба. Джихун вздыхал, но ничего не говорил. Лезть в проблемы сына он не решался, совершенно не понимая, как помочь своему ребёнку. Решено было пустить всё на самотёк. Но с каждым днем Феликс становился всё мрачнее, футболки сменились широкими кофтами с длинными рукавами, чтобы скрыть синяки от побоев. Пора было бить тревогу, но омега, погрязший в собственных делах, не обратил на это внимания, списав всё на запоздалый переходный возраст.              Феликс понимал, что избавиться от такого отношения к себе будет ему не по силам. Обиднее всего было от того, что он не только не мог постоять за себя во всех студенческих склоках, так ещё и не мог защитить собственного омегу. Хёнджина зажимали все, кому не лень, и от этого в венах бурлила кровь. Но он мог только стоять и смотреть на своего друга, который морщился от очередной ладони, пытающейся пробраться под кофту, с кривой улыбкой на пухлых губах отшучиваясь и поправляя на себе одежду. Игнорирование группы тоже не стало выходом. Вместо того, чтобы сделать нерадивого парня изгоем и вообще перестать с ним общаться, его вывели чуть ли не в любимчики, каждый день обсуждая их с омегой отношения и доводя до сумасшествия. Через пару месяцев, когда жёлтая листва падала с деревьев под ноги с тихим шелестом, на них показывал пальцем весь университет. Другие факультеты, старшие курсы… Каждый считал своим долгом отпустить колкость в адрес неправильного альфы и насладиться тем, как он пытался справиться с накатывающмися слезами. Первым о смене университета заговорил Хёнджин. Уткнувшись в изгиб шеи, касаясь губами покрытой мурашками кожи, просил подумать об этом. Уверял, что в новом месте всё будет по-другому, он сможет начать всё с начала. Что согласен перейти вместе, стоит только сказать, как он без раздумий последует следом. Феликс в ответ молчал. Тепло чужого, такого родного в его руках тела, обжигало, каждое смазанное касание губ доводило до дрожи, а одна только мысль о том, чтобы оставить его, такого светлого, на растерзание этой своре, сводила с ума. А Хёнджин всё говорил, не понимая, что сказанные им слова рассыпаются, подобно пеплу. Феликс закрыл глаза, со злости прикусывая язык. Он не мог. Хёнджин не понимал, что дело было не только в этом, что рассказать родителям о происходящем они не могли. Он не мог. Просто не знал, как рассказать обо всём папе. Начались бы расспросы, вся правда вылезла бы наружу, и они оба бы получили по полной. Сначала от родителей, которые обязательно бы устроили скандал в университете, а потом и от студентов. Оставалось только терпеть, крепко стиснув зубы, и молиться, чтобы очередные побои не закончились тяжёлыми травмами.              На дворе стоял ноябрь, такой нетипичный для этого города, холодный и дождливый. Очередная лекция, последний ряд, чтобы быть как можно дальше от остальных студентов, спящий на коленях Феликса омега, второй месяц, мучающийся кошмарами из-за плохого сна. Вся ситуация угнетала, давила на нервную систему, истощая морально и физически. Всё шло по обычной схеме, если бы не записка, которую с издевательскими смешками передали с передних рядов.              «Как насчет того, чтобы развлечься сегодня, крошка? Отлично выглядишь — черный свитер тебе к лицу».              Поджав губы, Феликс недовольно посмотрел вперёд. Староста их группы, который по совместительству был старостой потока, поймал его взгляд и пошловато улыбнулся, обнажая зубы. Это было первое за сегодня издевательство, и оно было слишком мягким. Стоило готовиться к худшему, но завозившийся на его коленях Хёнджин не должен был уловить даже и капли волнения. Феликс осторожно провёл пальцами по тёмным, мягким волосам, и омега довольно улыбнулся. Ему невдомёк было, какой страх съедал парня изнутри, как дрожит внутри каждый нерв. В окно аудитории ударила от сильного ветра ветка близко растущего к зданию дерева, и Хёнджин вздрогнул. С детства он боялся грозы, и каждую бурю он проводил дома у альфы, прячась с головой под одеялом на его кровати и чувствуя заботливые объятия. Но побледневшее лицо Феликса не давало ему покоя. Он уселся ровно, поправляя растрёпанные волосы, и подвинулся ближе, чтобы их никто не услышал.              — Что случилось? — тёмные глаза его были настолько внимательными, что альфе пришлось отвести взгляд.              — Ничего, просто стало нехорошо…              — Ты врёшь. Я всегда вижу, когда ты говоришь мне неправду.              — Все хорошо, правда, — Феликс зажал в руках записку, надеясь, что омега ничего не увидит.              Но он увидел. Хёнджин вцепился в его запястье, надеясь отобрать злосчастный клочок бумаги, но встретил небывалое раньше сопротивление. Ему пришлось надавить коротко остриженными ногтями на нежную кожу, чтобы пальцы разжались, и только тогда он смог прочитать содержимое записки.              — И это ты называешь «всё хорошо»? Феликс, с этим нужно что-то делать. Давай сегодня поговорим с твоим папой? Он не будет задавать лишних вопросов. Они доведут если не меня, так тебя. Это не может продолжаться вечно. Сколько ещё ты будешь прятать под этими безразмерными кофтами синяки? — Хёнджин схватил его за другую руку, но в ответ получил тихое шипение.              Омега тут же задрал рукав свитера и охнул. На бледной, почти прозрачной коже, слишком ярко выделялись ожоги. Крохотные круги, абсолютно одинаковые, чуть красноватые и воспалённые. Словно кто-то методично прижигал кожу сигаретой. Подозрения подтвердили свежие синяки от крепкой хватки.              — Ты вообще умом тронулся? Как вообще… Господи, Феликс, у меня слов нет. Сегодня же я приду к тебе, и мы поговорим с твоим папой. Мне не очень хочется, чтобы кто-то из нас попал в больницу. Или ещё что похуже.              Договорить им не дал гул, поднявшийся в аудитории из-за окончания лекции. Оба напряглись, глядя на то, как уверенным шагом староста группы со своими прихвостнями шёл к ним. Феликсу захотелось раствориться, превратиться в крохотную песчинку и затеряться в океане. Он не был готов к сегодняшним издевательствам, тело ещё болело после недавних побоев. Но взгляд старшего в группе альфы заставил поёжиться.              — Ну, что насчет моего предложения? — Сонбин хрустнул пальцами и приблизился к ним. — Тебе понравится, я обещаю.              — У нас уже есть планы на вечер, и они ничуть не хуже твоих, — Хёнджин мотнул головой, пытаясь убрать длинную чёлку с лица.              — А тебе бы я посоветовал молчать, детка. То, что у тебя через неделю течка начнётся, чует весь поток. Поэтому закрой свой очаровательный ротик, пока мы его тебе не заняли.              — Сонбин, у тебя, наверное, полно дел. Так и иди, вдруг опоздаешь, — Феликс приподнялся, показывая готовность вступиться.              — Не нарывайся, Ёнбок, — парень поморщился — он не любил, когда его звали настоящим именем. Именем, которое дал отец. — Иначе мы устроим тебе незабываемый отдых.              — Я всё понял, Сонбин. Оставь нас в покое…              Альфы засмеялись в голос и поспешили на улицу, чтобы успеть покурить перед началом следующей лекции. Преподавателя, который читал её, даже они боялись, как огня, поэтому старались не рисковать. Хёнджин тяжело вздохнул и прижался к тёплому боку, стоило им остаться вдвоём. Скрывать страх было бесполезно. Особенно при учёте того, что Феликс никогда не дрался. Альфа растрепал под недовольное бурчание его волосы и, подхватив их сумки, направился в другую аудиторию, чтобы снова занять место в последнем ряду. Эта лекция дала им возможность хоть немного расслабиться. После занятий они спешили первыми покинуть территорию университета и смешаться с толпой, чтобы не попасть на глаза готовым к очередным издевательствам одногруппникам. Им было невдомёк, что те шли прямо за ними, так же теряясь в толпе, но ни на секунду не спуская глаз с парочки.              Феликс до сих пор боялся перейти какую-то непонятную ему черту в их отношениях. Он робко держал Хёнджина за руку, говоря обо всякой ерунде, стараясь отвлечься от не слишком радостных мыслей. В словах Хёнджина был толк — он не знал, сколько ещё сможет терпеть эти нападки со стороны более сильных студентов. Но как объяснить папе своё решение, он не мог представить. Нужен был веский аргумент, чтобы тот поверил и поддержал желание сына перевестись в другой университет. Но это он оставил на вечер, останавливаясь около дома, в котором жил омега. В нескольких метрах от них остановился миловидный парень, беседуя с кем-то по телефону, и они не обратили на это внимания. Феликс стоял близко, но всё ещё держал дистанцию, по-прежнему сжимая в своей маленькой ладони длинные изящные пальцы.              — Я приду к семи, — Хёнджин улыбнулся, демонстрируя очаровательную ямочку на левой щеке. — Не усни.              — Как скажешь, дорогой, — альфа хихикнул, словно застенчивая школьница, а потом потянулся к нему, чтобы оставить долги поцелуй на виске. Исходящий от кожи тонкий аромат парфюма идеально гармонировал с родным запахом самого омеги. Ненавязчивый, лёгкий, до щемящего чувства в груди любимый. — Позвони, когда выйдешь из дома. Я тебя встречу.              Хёнджин покраснел от поцелуя и, кивнув в ответ на последнюю реплику, поспешил скрыться, чтобы совсем уже не потерять лицо перед своим альфой. Иногда ему до дрожи в коленях хотелось, чтобы Феликс, наконец, перешёл границу и прижал его грубо и жёстко, награждая красноватой меткой на шее. Но за столько лет, которые они провели рядом, тот никогда даже не целовал его, как положено. Только пара коротких поцелуев в губы, и те были робкими и неумелыми. О метке не шло и речи. Оставалось только мечтать, что когда-нибудь его альфа поддастся природным инстинктам и перестанет отсиживаться дома во время его течки. Феликс же, надев на голову большие наушники и включив музыку погромче, медленно побрёл к своему дому.              Парень, разговаривавший по телефону в нескольких метрах от того места, где они стояли с Хёнджином, махнул рукой, и на другой стороне улицы обернулись молодые люди. Сонбин хлопнул в ладоши и вокруг него плотным кольцом встали его прихвостни. Рассказывая о своём плане на вечер, он в голос смеялся, наслаждаясь восхитительной задумкой.              Феликс не находил себе места в ожидании звонка. Время приближалось к семи, а телефон молчал. Он попытался дозвониться сам, но трубку никто не брал. Даже его папа начал нервничать и порывался позвонить родителям омеги, чтобы узнать об их сыне. Но Феликс попросил подождать хотя бы ещё немного, а потом уже поднимать панику. Он собирал сумку на следующий день, стараясь не обращать внимания на то, как от нервов дрожат руки. Боялся думать о плохом, гоня от себя самые мрачные мысли. Но, когда в половине восьмого его телефон зазвонил, внутри всё перевернулось, а сердце застучало, как сумасшедшее. Казалось, что произошло что-то плохое.              — Ёнбок, — от этого голоса заложило уши. – У нас здесь в гостях один крайне милый, но непослушный мальчик. Если хочешь увидеть его в целости и сохранности, то советую тебе быстренько подъехать к нам. У тебя полчаса. Адрес смс-кой. Если тебя не будет в ближайшее время, то мы, пожалуй, попробуем его на вкус.              По телу прошла дрожь, белый шум вытеснил все прочие звуки. Этого он боялся больше всего. Своими сегодняшними речами Хёнджин подписал себе почти смертный приговор. Это значило, что снова придётся подставиться под удары этих ублюдков, чтобы спасти ни в чём неповинного человека. На ходу крикнув папе, что у друга изменились планы, и они идут в кино, он накинул на плечи куртку и вылетел из дома раньше, чем услышал, что говорил ему родитель. Он бежал, не разбирая дороги, постоянно глядя на время. Больше всего он боялся, что не успеет. Но судьба хоть немного, но улыбнулась ему. Он позвонил в нужную квартиру, заколотил по двери кулаком. Сонбин лично открыл ему дверь, улыбаясь так, что хотелось умереть на месте. Ему любезно помогли раздеться, при этом несколько раз ощутимо ткнув под рёбра, а потом повели в комнату. И там, на стуле, связанный, с заклеенным ртом сидел его Хёнджин, и если бы взглядом можно было убивать, то в живых бы остался только он. Глаза были красными от плохо сдерживаемых слёз, а на скуле в приглушённом освещении виднелся синяк. От осознания случившегося в венах словно вскипела кровь, обжигающим потоком растекаясь под кожей. Они посмели тронуть его омегу, его улыбчивого, светлого мальчика. Он уже повернулся, чтобы сорваться на крик и показать, что он хоть чего-то стоит, но впечатался лицом в крепкую грудь.              — Я тут посмотрел на вас сегодня после универа. Такая милая парочка, аж зубы сводит от вашей сладости. Поэтому мы с парнями решили помочь вам сделать первый шаг.              — О чём ты? — Феликс гордо вскинул подбородок. — Объясняй понятнее, чтобы я понял слова тупой табуретки.              За это он тут же получил крепкий удар под дых. Глухо застонав он согнулся, рвано дыша и пытаясь глотнуть воздух.              — Здесь я решаю, как говорить и что говорить. А тебе советую слушать меня внимательно, если ты не хочешь, чтобы с нашим милашкой что-нибудь случилось, — у Сонбина запульсировали вены на висках. — Значит так. Мы решили вам помочь сделать первый шаг. Либо ты сейчас нам всем докажешь, что ты действительно альфа и трахнешь его, либо… Либо мы вас обоих пустим по кругу, а твоя жизнь превратится в сущий ад до самого конца университета. Выбирать тебе.              Последние слова были сказаны интимным шёпотом на ухо, и от этого по спине пошли мурашки. Так паршиво Феликс никогда себя не чувствовал. Он понимал, что у него нет выбора, что он должен выбрать из двух предложенных зол меньшее, но он так не хотел делать этого. Прикоснуться к Хёнджину на глазах у этих отморозков, унизить доверявшего ему человека… Он получил очередной удар в плечо, подталкивающий его к стулу. Было так противно от самого себя.              — Ну, каков твой выбор, радость ты наша? Или ты всё-таки хочешь, чтобы мы поразвлеклись с тобой и твоим дружком?              Феликс посмотрел в полные надежды глаза омеги, но не увидел там никакого ответа. Ему приходилось решать самому свою судьбу и чужую. Но свора решила всё за него. Чья-то большая ладонь прошлась вдоль его спины и остановилась на ягодицах, с силой сжимая. Перед глазами пронеслись картинки его собственного унижения, когда он будет стоять здесь на коленях, голый, не смеющий сказать ни слова протеста. И он подошёл к этому чёртовому стулу, осторожно отдирая ото рта омеги скотч. Тот прошептал одними пересохшими губами «Не надо», но Феликс понимал, что остановиться не имеет права. Его гордость, гордость альфы будет растоптана, если он сейчас сдаст назад. Он медленно развязывал узлы на верёвках, что впились в мягкую кожу запястий на чужих руках. Он слышал, как улюлюкали за его спиной парни, но не мог сделать абсолютно ничего. Хёнджин задрожал, когда последний виток верёвки ослаб и упал на пол. Феликс, как мог, осторожно взял его за руку и повёл к огромной кровати. Сейчас он в полной мере осознавал, во что вляпался. А глаза Хёнджина в одно мгновение стали мёртвыми. Он словно соглашался на всё, что с ним собираются сделать. Будто тряпичная кукла, он упал на постель, отводя безжизненный взгляд. Меньше всего он ожидал, что Феликс согласится на эти ужасные условия. Но реальность была слишком жестока.              Феликс же, словно марионетка, подстёгиваемая выкриками парней за спиной, стягивал с него футболку, обнажая гибкое тело. Бледная, такая мягкая наощупь кожа, с голубоватыми дорожками вен на предплечьях, растрёпанные тёмные волосы, что выделялись на светлых простынях, и выступающие при каждом глубоком вздохе рёбра. Он был таким красивым, но таким неживым. Словно вынутая из упаковки фарфоровая куколка. Взгляд в никуда, никакого сопротивления. С ним можно было делать всё, что угодно. Дрожащими руками Феликс расстёгивал ремень на тёмных джинсах, чтобы оставить своего близкого сердцу человека в одном белье на глазах у тех, кто изводил их обоих, кто загнал его в угол. Но внезапно кто-то дёрнул его за руку, поворачивая лицом к собравшимся за спиной. А потом рядом с его лицом появился бокал с чем-то ужасно пахнущим, отвратительного цвета. Он не хотел, но кто-то из прихвостней Сонбина заставил его выпить содержимое до дна. Затем ещё один бокал. И ещё. Голова кружилась, в теле появилась неведомая до этого момента лёгкость. Теперь обнажённое тело под ним казалось таким желанным, им захотелось обладать. И ободряющие голоса только раззадоривали. Он резким движением стянул с себя сначала кофту, а затем и джинсы, неожиданно для себя наслаждаясь тем, что увидел в глазах Хёнджина. Теперь там был страх, животный, всепоглощающий. Феликс наклонился, проводя носом по его шее, глубоко вдыхая. Запах сводил с ума, зарождая голодный рык в груди. Приближающаяся течка придавала аромату нечто возбуждающее, пробуждало животное начало. Он провёл раскрытой ладонью по судорожно двигающейся от частого дыхания груди, втянувшемуся животу, наслаждаясь тем, как вздрогнул парень под ним, забился, ногтями вцепляясь в плечи в попытке оттолкнуть от себя. Вырвавшийся из груди рык волной оцепления прокатился по телу, проник под кожу. Хёнджин замер. Опустил руки, мгновенно сжатые в грубой хватке невменяемого Феликса, не сводящего с него полного желания взгляда. Тому хотелось вцепиться в желанную плоть, терзать её, не давая возможности выбраться. И альфа не отказал себе в этом желании. Он прихватил зубами кожу на изгибе шеи, на периферии сознания ловя болезненную мысль, что он не сможет быть грубым. Одно дело — разбуженный алкоголем зверь, а другое — то, что этот омега принадлежал ему, был его частью. Зубы тут же заменил влажный язык, унимающий боль, а пальцы с силой надавили на внутреннюю сторону бёдер, требуя раздвинуть ноги шире. Снова взгляд в глаза, в которых на мгновение промелькнула надежда, и Феликс почувствовал, что действие алкоголя немного ослабевает — его чувства были сильнее. Но Сонбин твёрдой походкой подошёл к постели и сдернул с омеги бельё. И в этот момент в голове его здравый смысл окончательно потух. Запах кожи, её мягкость, слабые попытки сопротивления. Всё это сводило с ума. Как бы Хёнджин ни старался, но прикосновения того, кто занимал в сердце особое место, были для него желанными. Его тело не могло противиться этому. И знать, что он так позорно истекает смазкой на глазах этих ублюдков, изводивших их на протяжении последних нескольких месяцев, было просто отвратительно. Но ещё хуже было от осознания того, что Феликс не остановится. Его альфа сейчас просто трахнет его, как шлюху, устроит для присутствующих бесплатное порно, не задумываясь о его чувствах. Много раз он прокручивал в голове, представлял, как они останутся наедине, что будет происходить между ними. Но это явно не входило в его планы. Пока он путался в своих мыслях и искал возможность спастись, Феликс уже разделся, и в горле у омеги пересохло. Он никогда не хотел другого альфу. Феликс казался ему идеальным, хоть и не был тем, на которых пускали слюни его знакомые. В какой-то момент он даже забыл о том, что за ними наблюдают. Но низкий, хриплый голос из угла комнаты попросил их поторопиться. И это словно вернуло его в реальность. Он снова увидел в своём Феликсе животное. Дикое, голодное. Которое уже не знало пощады.              Альфа резко развёл его ноги в стороны, причиняя лёгкую боль в мышцах, и провёл пальцами между ягодиц. Вязкая смазка стекала тёплыми каплями на бёдра, и от её запаха окончательно терялся рассудок. Хёнджин лежал на смятых простынях, глотая горький ком, вставший поперёк горла. Не верил, не хотел. Феликс медленно ввёл сразу два пальца в девственное, никем прежде не тронутое тело, наслаждаясь тем, как изменилось лицо омеги. Голова откинута назад, глаза с бриллиантами слёз на ресницах и мокрые дорожки на щеках. Хёнджин кусает губы, противится всем естеством проникновению, но болезненный шлепок ладони по бедру вынуждает против воли расслабиться. Подготовка слишком быстрая, слишком резкая. Но Феликс удивил его. Он настойчиво растягивал тесные мышцы, глядя за каждой эмоцией на лице, слышал судорожное дыхание и ориентировался по этаким незначительным изменениям. Он тихо рыкнул, прикусывая нижнюю губу от нетерпения. Глаза. Эти тёмные, темнее самой ночи глаза, что всегда смотрели на него с любовью, сейчас испепеляли. И, как только они прикрылись, Феликс тут же устроился между широко разведёнными ногами омеги и, проведя кончиками пальцев от колена до паха, медленно толкнулся в напряжённое тело. Свора за спиной ликовала, аплодируя. Было до одурения приятно ощущать это давление на собственной плоти, а от того, что Хёнджин всё ещё пытался сопротивляться, ударяя кулаками его в грудь, предательски дрожали колени. Очередной толчок принёс ему царапины на спине, глубокие и болезненные. Хёнджин вырывался, сам делал себе больно, но не кричал. Он не позволял себе издать ни одного звука, пока на него смотрели, пока его унижали. Единственной мольбой было то, чтобы потом они не решили все вместе издеваться над его телом. Этого он точно бы не выдержал. А сейчас, пока над ним был невменяемый Феликс, которого он любил всей душой, одержимый им, его телом и запахом, он смирился. Он просто перестал бороться, понимая, что никто не собирается помогать ему. Альфа, словно сойдя с ума, снова и снова терзал его, подстёгиваемый криками и свистом ненавистных зрителей. Хёнджин выгибается в спине, раскрывая в немом крике рот. Чужие, обветренные губы еле-еле касаются его собственных. Тонкие пальцы ногтями проводят по скуле, в грубой ласке очерчивают линию нижней челюсти, а Хёнджин всё беззвучно кричит, дрожит, словно в лихорадке. Ему больно от каждого движения, но он терпит. Ни звука, не закричит. Свора любит мольбы о помощи, но сегодня останутся ни с чем. Язык обводит контур его губ, скользит внутрь, сплетаясь с чужим, и дразнит, распаляет. Поцелуй солёный от слёз, с характерным привкусом крови. Он и не заметил, как сам их прокусил. Поцелуй такой одновременно желанный и болезненный. Ещё пару минут губы соприкасаются, языки танцуют свой безумный танец, прежде чем Феликс отстраняется, смакуя вкус. А Хёнджин умирает на глазах слепых. Руки против его воли потянулись к крепким плечам, цепляясь за них, оставляя следы ногтей на коже. Он продолжал молчать, не показывая никому, как унизительно, как больно ему сейчас. Феликс прикоснулся губами к его шее, а потом впился в неё зубами, грозя прокусить, оставляя пульсирущий болью след от зубов. Печать, как на своей собственности. Хёнджин почти до крови впился ногтями в его плечи, снова ёрзал под ним и пытался сбежать. Оргазм был таким близким, а ему совершенно не хотелось сцепиться на глазах у всех. Он бы лучше умер. Но Феликс и сам не хотел этого так. Как только первая судорога такого гадкого удовольствия начала проходить по телу, он вышел, пачкая его живот своей спермой. Послышались аплодисменты. Хёнджин отвернулся, подтянул колени к груди, пытаясь скрыться. Он так и лежал голый, неприкрытый на этой кровати, где неизвестно, сколько таких же, как он, несчастных омег перетрахали эти нелюди. Матрас прогнулся под весом чьего-то тела, а подбородок обхватили сильные, перепачканные тёплой жидкостью пальцы.              — Потрясающе, — Сонбин скользил взглядом по его лицу, дыхание его было сбитым. — Может, это всё-таки у вас не впервые? Выглядело очень даже вау.              Хёнджин промолчал. Любое сказанное им сейчас слово могло спровоцировать на ещё большее насилие, чем он испытал до этого. Но если с Сонбином больно было бы только физически, то Феликс словно живьём содрал с него кожу, нагло выпотрошил его душу, оставляя от неё жалкие ошмётки. Он верил ему, готов был отдать самое дорогое, что у него было — собственные честь и достоинство — по первой просьбе, стоило ему захотеть. Но вместо этого он решил спасти свою задницу, втаптывая своего омегу в грязь.              Сонбин оказался куда более великодушен, чем он сейчас от него ожидал.              — Одевайтесь и проваливайте. Я получил от вас всё, что хотел… Шевелись, принцесса! — он ударил раскрытой ладонью по обнажённой ягодице. Хёнджин прикусил язык. — Или ты хочешь, чтобы я занял его место?              Хёнджин медленно сполз с кровати, под непрекращающийся смех одеваясь и всё время косясь на Феликса. Который уже был одет. Словно во всём этом спектакле только один омега не знал своей роли. Он не понимал, из чьих рук забрал телефон, схватил куртку и застегивал её на ходу, спешно спускаясь по ступенькам, вытирая злые слёзы с лица. Только когда холодный ветер ударил в лицо, он остановился и упёрся ладонями в колени, жадно глотая воздух. Он кожей чувствовал, что за его спиной стоит Феликс. А от его слов стало еще хуже.              — Ты должен понять меня. Я не хочу, не смогу терпеть их издёвки и дальше. Ты… Пойми меня, пожалуйста.              Хёнджин не сказал ему ни слова. Он медленно побрёл по тёмной улице, чуть прихрамывая — альфа всё-таки растянул мышцы на его бёдрах. Феликс так и остался стоять в крохотном круге жёлтого цвета от фонаря, не смея догнать и вымаливать прощение.              Джихун уже спал, когда он вернулся домой. Это было ему только на руку — он не почувствовал запах алкоголя и не задавал вопросов об обеспокоенном виде сына. Феликс закрылся в душе, пытаясь отмыться от того, что произошло. С остервенением тёр кожу, словно соскребая её, а потом швырнул мочалку к ногам, сполз по стене и зарыдал. Ему хотелось умереть, хотелось потерять память, лишь бы не вспоминать полные боли глаза, умолявшие остановиться. Хёнджин был прав — он трус. Трус, которому не было оправдания. Он не спал всю ночь, так и не осмелившись написать хотя бы одно сообщение человеку, которого уничтожил. И потом пожалел об этом.              Утром Феликс чувствовал себя ужасно. Всё тело ныло, в голове звенело, а руки дрожали. Папа задавал ему вопросы, но ответы звучали невпопад, находился разумом, мыслями в другой вселенной. Он бросил сухое «до вечера» и вышел из дома на полчаса раньше, чтобы точно встретиться с Хёнджином и поговорить. Но, прождав почти час, он понял, что омегу сегодня не увидит. Он понимал, что не имеет права требовать общения, но стало страшно. Вдруг тот рассказал о случившемся родителям? Тогда больше всех достанется именно ему, Феликсу, а не тем отморозкам, которые заставили его это сделать. Он дёрнул плечами и уныло побрёл в сторону университета. Видеть не хотелось никого. Стоило ему зайти в нужную аудиторию, как ему показалось, что все смотрят на него. Хоть на него и смотрел только Сонбин, но складывалось ощущение, будто все обо всём знают и смеются над ним. Феликс постарался как можно быстрее пробраться на последний ряд, чтобы спрятаться от любопытных глаз, но Сонбин уже через несколько секунд сел рядом с ним.              — Можешь не волноваться — мы тебя больше не тронем. И его тоже. Живи спокойно, — альфа хохотнул, а Феликс поёжился от этого голоса.              Хёнджин так и не появился в этот день, а самому Феликсу не хватало смелости набрать его номер и просто спросить, как тот себя чувствует. Он ненавидел себя за эту слабость, но перешагнуть через собственную трусость не мог. Каждую секунду он боялся, что к нему заявится полиция, обвиняя в изнасиловании. Но шло время, а ситуация не менялась. Хёнджин не посещал университет, его родители не звонили. Сердце билось, будто после марафона, каждый раз, когда на телефон поступал входящий звонок. Четыре или пять дней в страхе, он сбился со счёта. Снова по аудитории раздавались смешки, сыпались подколы и тычки. Он напоминал себе загнанного в угол зверя, не знающего, как себя спасти. Но Сонбин действительно перестал его доставать. До того утра, когда жизнь полетела в пропасть.              Феликс не находил себе места в этот день. Хёнджин до сих пор не позвонил, а сам он почти перестал спать и стал похож на привидение. Сонбин подошёл к нему вальяжной походкой, нагло усаживаясь рядом и выдёргивая один наушник, привлекая к себе внимание.              — Ты такой нервный, потому что уже слышал новости? Может, тебе поехать к нему? — в его голосе не было ни капли какого-то сочувствия или волнения, но он выдавал с головой издевательство.              — О чём ты? — руки его задрожали, а по венам с кровью растекался страх.              — Так ты ещё не знаешь? Нашли твою принцессу сегодня рано утром. Сейчас в больнице, — Сонбин хохотнул. — Или тебе больше нет до него дела, Ёнбок?              Он не понимал, что творит. Одним движением смахнул со стола в сумку вещи и бросился на выход под громкий хохот студентов, сбивая вошедшего в аудиторию преподавателя с ног. Он бежал, не разбирая дороги, пытаясь дозвониться до родителей Хёнджина, чтобы узнать, в какой больнице тот находился. Его трясло, как от высоковольтного разряда, колени подгибались, а дыхание сбилось, вызывая ужасное головокружение от недостатка кислорода. Феликс сходил с ума всю дорогу до центральной больницы, виня себя во всех смертных грехах. А особенно — в собственной трусости. Это в себе он сейчас ненавидел больше всего. В холле он впечатался лицом в грудь отца Хёнджина и увидел такую боль в его глазах, когда поднял голову, что готов был выть волком. Это он во всём виноват. Он и больше никто. Мужчина вывел его на улицу, где нервно курил и срывающимся голосом рассказывал, что нашли еле живого сына в ванной комнате, с колоссальной потерей крови и изрезанными руками. Старший альфа не мог понять, что толкнуло его мальчика на такой шаг, и сейчас он прижимался спиной к стене больницы, чуть ли не теряя сознание. Его сын бы никогда так не поступил. Он любил жизнь, с улыбкой на губах справлялся с трудностями, не имел тайн от них, делясь если не с ним, так с папой самым сокровенным. Наверное, так думает любой родитель. Феликс не замечал, как по лицу стекают горячие, солёные слёзы. В голове набатом звучало: «Это твоя вина. Трусливый ублюдок. Ты довёл его до такого. Из-за тебя он захотел умереть». Он медленно брёл по коридорам в поисках нужной палаты. На жёстком пластиковом стуле, спрятав в ладонях лицо, сидел бледный, как лист бумаги, господин Джунки. Мужчина, на которого омега был так похож, сейчас напоминал тень прежнего себя. Его плечи еле заметно содрогались от несдерживаемых рыданий, а пальцы были белыми, словно снег. В красных разводах, как и некогда белоснежная рубашка. Кровь собственного ребёнка, того, чьего рождения так ждал, радовался и всем сердцем любил. Феликс не смел обнять его, терзаемый ненавистью к себе. Он просто сел рядом и тяжело вздохнул. Шли минуты, больше похожие на часы, спустя некоторое время казалось, что прошли дни. Врач, мужчина лет сорока, вышел из палаты и отвёл взгляд. Феликс узнал его — отец Сонбина, лучший реаниматолог города. Его недолгое молчание сводило с ума.              — Мне хотелось бы увидеть всю семью, — мужчина строго посмотрел на него. — А Вы кто?              — Я, — так гадко было говорить это сейчас. — Я его альфа.              Господин Хван Ёндже неслышно подошёл к всхлипывающему супругу и положил ладонь ему на плечо. Он всё понял.              — Мне очень жаль, — врач продолжил, а надежда вспыхнувшая в глазах Джунки угасала с каждым последующим словом. — Мы ничего не смогли сделать. Слишком критическое состояние.              Коридор сотряс крик. Нечеловеческий, надрывный вопль. Крича, отрицая, отказываясь принимать правду, Джунки бился в руках мужа, а потом просто упал на колени, воя диким зверем. Ёндже, этот рослый мужчина с суровым лицом и хищным взглядом, ронял беззвучные слёзы. Ничего нет страшнее потери родителями ребёнка, им нельзя помочь, и ничто в мире их не утешит. Феликс не смог сказать ни слова. Голос пропал, а в горле был ком. Он убил его. Собственными руками, собственной слабостью и трусостью. Если бы он послушал его, если бы поговорил с папой раньше… А Джунки уже не кричал, хрипел и просился к сыну, на коленях умолял. До последнего отказывался верить. Его сын, его любимый мальчик умирал долго, болезненно. В полном одиночестве и все эти дни на их глазах, пока не решился на страшное, необратимое. Джунки видел перемены, видел, но предпочёл закрыть глаза. «Поссорились, помирятся», говорил он мужу. Надо было подойти, первым заговорить и высянить причину таких перемен. Надо было…              Феликс оцепенел. Ему стало дурно, когда взгляд заскользил по телу уже мёртвого омеги. Болезненно исхудавший за эти несколько дней, с располосованными запястьями и закрытыми глазами. Всё произошедшее с ними пронеслось перед глазами за несколько секунд, и он потерял сознание. Сколько он пролежал на больничной койке, столько же его папа просидел рядом с ним, узнавший обо всём от господина Хвана.              Приходить в себя не хотелось. Это означало только одно — снова оказаться в этом мире, где он был виновен в самом страшном грехе. Но признаться не хватало смелости. Феликс не помнил, как оказался дома.              Он не выходил из комнаты несколько дней. Просто лежал на кровати и смотрел в одну точку, коря себя за каждое слово, за каждое действие, которое он совершил. А больше всего за то, чего не сделал. Джихун только тяжело вздыхал, каждый раз выкидывая в ведро несъеденный обед. В день похорон Феликс еле держался. Ноги были ватными, а в глазах уже не было слёз. Он посмотрел на голые деревья. Обычно в это время уже выпадал снег, за это Хёнджин и любил ноябрь. Но сегодня шёл дождь. Мелкий, ужасный, попадающий за воротник куртки. Может быть, он плакал, но за стекающими по лицу каплями дождя этого не было заметно. В последнем ряду среди желающих попрощаться с милым мальчиком он заметил Сонбина. Но в этот день на его лице не было извечно самодовольной улыбки. Было что-то, похожее на сожаление, но не чувство вины. Кинув горсть земли в крышку гроба, Феликс, содрогаясь от сжираемых изнутри ненависти, ярости, подошёл к старосте.              — Это твоя вина. Это всё из-за тебя, — ненавидел, как же до боли за рёбрами он ненавидел этого человека, принёсшему ему столько боли.              — Если бы ты смог защитить его, это бы не случилось. Не перекладывай ответственность со своих плеч на мои. Ты никогда не мог дать отпор. Рано или поздно кто-нибудь из вас закончил бы так. Так получилось, что он не смог с этим жить. А ты будешь, неся чувство вины за произошедшее. Вот и всё, Ёнбок. Вот и все, — Сонбин с силой сжал его плечо, прежде чем уйти.              Стоя под моросящим дождём, Феликс мог только смотреть ему вслед, понимая, что каждое сказанное слово было правдой. Во всём виноват только он. Они с папой молчали всю дорогу до дома. Не было желания говорить. Альфа снова заперся в своей комнате, отказываясь от еды. Есть не хотелось. Да и жить тоже. Весь вечер он провёл, перелистывая альбом с фотографиями, который Хёнджин подарил ему на день рождения. Глаза щипало, но заплакать он действительно не мог. Выплакал всё в прошлые дни. Очередная бессонная ночь, и единственное решение, которое пришло ему в голову. Как только за Джихуном закрылась дверь, он отправился в ванную. Несколько часов он потратил на то, чтобы узнать все тонкости и особенности этой процедуры. Набрав тёплой воды, чтобы кровь не свернулась, он разделся до белья и, опустившись в ванную, взял с полки заготовленный канцелярский нож, которым папа в свободные часы вырезал фигурки из бумаги для души. Но, как только острое лезвие оказалось над запястьем, снова появилась трусость. Жалкая, съедающая изнутри. Феликс попытался хотя бы раз в жизни довести начатое до конца. Но он не смог. Едва на коже появилась неглубокая полоса и капли тёмно-красной крови, как Феликс поспешно отбросил нож в сторону. Протяжный, полный боли вой эхом отдался от стен. Даже сейчас он был слабаком. Послышались шаги и голос Джихуна, просящий открыть дверь. Ему нужно было выговориться, иначе это убьёт его. Он как был, мокрый, полуголый, выбежал из ванной, кидаясь омеге на шею и захлёбываясь в рыданиях.              — Папа… Это я… Это из-за меня он… Я так больше не могу! — окончания фраз тонули в слезах. — Во всём виноват я один!              Омеге стало дурно. Никогда он не видел сына таким. Ему пришлось волочить его в комнату, укладывать на кровати и обнимать, чтобы тот мог успокоиться. А когда услышал всю историю, от начала и до конца, начиная с детства, школы и заканчивая последней неделей, то побледнел. Ему нечего было сказать. Ситуация была отвратительной, грязной, и Джихун не знал, кого стоит винить. Он понимал сына, понимал всё, что произошло. Он поцеловал всё ещё всхлипывающего в крепких объятиях сына в лоб и провёл рукой по влажным волосам.              — Мы переедем. В другой город, на другой конец страны. Куда-нибудь подальше отсюда. Ты не сможешь жить здесь нормально.              — Я вообще не хочу жить, папа, — Феликс вцепился пальцами в запястье мужчины, оставляя следы от ногтей. — Без него не хочу.              — Хёнджин бы не обрадовался этому, — на имени омеги парень снова зарыдал. — Я поищу подходящие варианты. Но мы уедем.              Джихун вышел из комнаты, оставляя сына наедине с собственной болью. Да, они соберут вещи и переедут, начнут всё сначала, но воспоминания никуда не денутся. Бедный его ребёнок, столько лет топивший в себе всё происходящее с ним. Бедный Хёнджин, не вынесший столь жёсткого испытания. Он остановился на полпути. Рука потянулась в карман, в тот, где лежал телефона. Подобное нельзя оставлять без вмешательства со стороны. Он не смог уберечь сына, но сможет наказать виновных. Знает, кто сможет.               Раз они покинут этот город, ему хотелось забрать что-то важное с собой, то, что не даст ему забыть не только совершённое, но и омегу. Через несколько часов Феликс уже стоял на пороге заветной квартиры, не решаясь нажать кнопку звонка. А когда решился, то увидел совершенно изменившегося господина Хвана. Идеально выбритый, костюм без единой складки, сверкающие чистотой начищенные ботинки. Такой, каким и был всегда. Только лишь прибавилось морщин вокруг глаз, у рта. Идеален и строг во внешнем виде, но постаревший лицом. Его супруга не было видно, но из глубины комнаты слышались приглушённые всхлипы. Смутно объяснив всю ситуацию, еле контролируя сбивающееся дыхание, Феликс прошёл в комнату, каждый уголок которой знал наизусть. Он проводил пальцами по крышке стола, перебирал исписанные мелким почерком листы. В ящике стола, под стопкой тетрадей, он нашёл конверт. Чистый белый конверт, без надписей и рисунков. Только в углу ручкой была крохотная «F», словно вырезанная на бледной коже и кровоточащая. Он долго не решался открыть его, а когда всё же сумел, то увидел там лист бумаги и браслет. Тот самый браслет, который подарил много лет назад, когда впервые признавался в любви. Глаза бегали по строчкам, снова выступили слёзы. А на последний словах он разрыдался, роняя лист на пол.              «Ты ни в чем не виноват, Феликс. Постарайся не думать об этом. Что бы ты себе не придумал, я прощаю тебя. Ты пытался спасти нас, а я был слишком слаб. Не твори ерунды, я буду смотреть на тебя сверху».              Последние слова были расплывчатыми из-за упавших на бумагу слёз самого Хёнджина. Феликс грузно осел на пол, сжался в комок на мягком ковре, обхватил колени руками и не мог справиться с собой. Слёзы бесконтрольно текли по его щекам, а воздуха почти перестало хватать. Его привёл в чувства Ёндже, жёстко встряхивая и отпаивая успокоительным. Но простить себя он не мог.              Уже через пару дней они паковали вещи — Джихун действительно нашёл работу на другом конце страны, пусть и при помощи человека, видеть и слышать голос которого было до сих пор тяжело. Феликс осторожно укладывал в коробки тетради, книги, те бумажные письма, которые они с Хёнджином писали друг другу. Последним, что он забрал с собой из этого города, была крохотная горсть уже помёрзшей земли с могилы возлюбленного, вместо этого оставляя белоснежную розу. Феликс не собирался прощать себя, не собирался ничего забывать. Первый раз в жизни он хотел поступить так, как был должен. Сидя в машине и глядя, как сменяется пейзаж за окном, он чувствовал некую иронию в том, что они переезжали в тот город, где они с Хёнджином хотели поступить в университет. Он закрыл глаза и попытался уснуть — дорога предстояла неблизкая.