Когда одна невская лужа

”Лицо закрыли простынью, а крест втоптали в снег.

В костёр охапкой-россыпью летит гвоздик букет.

Удар и юшка теплая смыла грязь с лица

И пыль с широких скул.

Ещё одна невская лужа

От людей стала чуть красней. „

Все искажено. Все вокруг копия когда-то безупречного мира, но стоит задуматься, а был ли так безупречен этот мир, или просто настальгия настолько сильно убивает восприятие прошлого? Романов Невский не знает. На дворе 1922 год. Четыре года полной слепоты. Четыре года абсолютного неведения. Снег за окном валил неприступной каменной стеной. Из форточек в любезно предоставленной ему квартире сквозило знатно. Холод угрюмой тенью, не стесняясь своего невежества, проникал в чужие дома, квартиры, забирался людям в окна, не спрашивая разрешения. Должно быть, его не интересовало, ждет ли его кто-то. Революцию тоже не интересовало. Она пришла не неожиданно, но навязчиво цепляясь за все вокруг, въедаясь в кожу, вылизывая блеклые стены домов и лица людей, походивших на серые холодные камни на мостовых. Александр сутулится, сидя на диване. За короткое время жизни в полной слепоте он потрясающе научился ориентироваться в пространстве своей квартиры. А еще определять кто к нему пожаловал. По шагам, поворотам в замочной скважине, в каком настроении его гость или гости по тем же критериям. Сейчас гостей у него не много. Соседка, которая старательно пыталась помочь бедолаге, иногда заглядывали некоторые уполномоченные лица и Московский Михаил Юрьевич. Последний появлялся не часто. Был слишком занят решением вопросов государственной важности. Да и сам он стал по ощущениям неприступным, как стена за окном. Ну да, делом он занят. А Невский, который не привык быть бесполезным убивался от скуки. Из увлечений было спать, беседовать с соседкой и утопать в собственной ненависти ко всем и всему. К слову о соседке. Молодая москвичка, переехавшая по причине очень острой необходимости. Болтливая жутко, но Шуре до того было скучно, что и ее речи он был поддерживать готов в полной мере. Все же с кем-то более живым, в отличии от Московского, было обсуждать какие-то темы гораздо приятнее. Но Миши не хватало с каждым днём всё больше и больше. На него свалились обязанности, так что Саша не корил, и понимал, почему ему нужно быть в Москве в данный период времени. Шура, признаться честно, был готов просто лежать на жестких, почти больничных простынях и засыпать под Карла Маркса или очередные распоряжения от Мишиного начальства. Сейчас только холод. Не столько физический, сколько душевный. Саша видит во снах одну и ту же картину: трупы и кровь на руках. А после боль и темнота. Долгая, голимая темнота. И больше ничего. Он помнит запах крови, и возможно даже рад, что не видит ничего, потому что на руках ему бы вечно мерещилась кровь, застывшая в трещинах ладоней, стекающая по кистям вниз, оставшаяся на лице, смешавшаяся с грязью и сажей. Кровь вьевшаяся куда-то на подкорку сознания, застывшая как силуэты, как воспоминания, как ожоги Москвы в 1812. Повороты ключа в замочной скважине зазвенели в ушах, отразились громким смехом над судьбой зазнавшегося Александра. Корона на голове треснула в начале шестнадцатого года, развалилась окончательно в семнадцатом. Умер Александр Романов вслед за семьей. После осталась пустота. В квартиру вошли тихо. Почти подкрались, за неведением, чем занят хозяин квартиры. —Михаил Юрьевич, можете не красться так, — голос Петрограда, охрипший и тихий, будто сломанный, как тысяча костей и моральных устоев после той кровавой ночи. Московский в коридоре моментом застыл, а после ускорил шаг. Больше не осторожничал. Миша сел рядом на диван, что жалобно заскрипел под весом столицы. Диван старый, но, что удивительно, удобный. —Зачем пожаловал? —Я не могу прийти к тебе? — выражение лица Москвы можно было читать даже не видя его. Один только голос чего стоит. Всегда говорил вкрадчиво, каждое слово, каждая незначительная смена интонации и тона была неприлично хорошо заметна, что не видеть в упор смену настроения, возмущение или жалость было бы просто непозволительно, пожалуй. Миша после той ночи приказал привезти Сашу в Москву, после сильно поссорившись с ним. Их некоторая пауза в общении продолжалась несколько месяцев, а потом Московский пришел на порог дома Александра. Медленно целовал Сашины руки. Тогда Невский понял, что нежность какая-никакая осталась в Михаиле. Цветущая в груди разноцветными созвездиями, не так ярко как раньше, но все еще озарявшая Сашино теперь беззвездное блеклое ночное небо в душе. —Можешь, почему же, — Невский нервно дёргает ногой и делает какое-то чересчур рваное движение головой, поворачивая ее в сторону Михаила. —Меня больше удивляет, что ты время выкроить смог, — Петроград хмыкает. Смысла поворачивать голову из стороны в сторону нет. Всё равно он не может увидеть его, самого родного человека. Теперь единственного близкого. — Для тебя я всегда его найду. Устои изменятся, но моя любовь к тебе разве изменна?— руку Петрограда осторожно берут в свою. Пальцы дрогнули прежде чем их сжали в ладонях. —Нет...Я даже не думал об этом,—Невский доверчиво поддаётся чересчур нежным рукам. Но верит ли он? Нет. Недоверие теперь тенью стояло на пороге. Не спешило проходить внутрь , но смех его страшным, жутким звоном окутывал мозг. Ни Мише, ни Косте, никому. Никому Невский Александр Петрович не верил. Его лишили фамилии, а что страшнее—семьи. Невский отстраняется самостоятельно. В голове снова обвинениями кто-то осыпает Московского. Кто-то мерзко смеётся, шепчет, говорит, что он обманет их снова, что он снова ударит по лицу так, что Александр боле не в силах будет подняться. Действительно, а соберет ли снова себя по кусочкам? Он, не оправившийся после революции, слепой и со сгнившей душой, ненавидящий всех и вся, сможет подняться на ноги заново? Шура не уверен в этом сильнее, чем в новой власти. Хотелось зажмуриться, закрыть уши, но эти силуэты, живущие в голове Саши и гнавшие всех с порога прочь вместо него самого, говорили, что Москва ему врёт. Что не любит и не любил никогда. Что обнимая он сломает ему позвоночник, переломает ноги и трахею, а может вырвет язык, дабы он не мог не только видеть, но и говорить о зле. Слышать зло он перестал уже слишком давно. Когда закрывал глаза на все, не слышал мольбы рабочих и... Мишины. Он, задыхавшийся от своей власти и крови в легких, не слышал никого и ничего. Был зол на народ, был зол на всех. Подумать только, им даровали свободу, и как за это поплатился император?! Жизнью своею, столь мерзко и грязно отнятой у него. Московский недовольно вздыхает, когда от него как-будто испуганно отстраняются. Смотрит с укором, который Саша чувствует кожей. —Невский, — Московский снова акцентировал внимание на фамилии. —Революция была нужна. И семью твою не за просто так расстреляли. Петроград вскакивает с дивана, как ошпаренный. Москва давно потерял чувство такта в выражениях... Хотя, какое там к черту чувство такта, в такое-то время. Люди убивали всех без разбора, доносили друг на друга, ненавидели. Ненависть теперь въелась в кожу, стала обыденностью, точно такой же как и беспорядки на улицах бывшей столицы. Казалось, что ненавидеть теперь не просто вошло в привычку. Ненависть стала стилем жизни. —Детей за что?! Они здесь повинны были в чем?! Революция нужна! Но такими ли методами она была нужна? Такой ли ценой, Москва? — Невский почти рычит на оппонента. —Их расстреляли как скотину в подвале. Сыром и пыльном. Когда пала империя, надломилась вера во все святое. В Бога. Крест втоптали в снег, распотрошили тело Господне, распяли на кресте, как Иисуса, теперь уже никому не нужную Россию. Саше часто снились сны. Снились они. Ему снова снилось как он, незрячий, забившийся в угол словно жалкая шавка, был заперт в душной мелкой комнатушке, когда его привезли в Москву. Московский смиренно молчит. В квартире слышно только завывание ветра. Верил ли кто-то из них, что будет лучше? Ответ прост и ясен как июньское небо. Нет. Не суждено России быть счастливой, не суждено ей, несчастной рабыне, быть свободной от людских, устрашающих оков. —По-другому никогда не происходит. Если перемены нужны, и их долго нет, то они происходят по щелчку пальцев, жестоко и кроваво. Ты не первый век живёшь на свете, чтобы мне тебе это разжевывать приходилось. Невский молчит. Облокачивается рукой о стол. Кровавых событий было не избежать. Перед глазами проносятся картины. Старые, такие знакомые. Февральская революция.

***

—Москва, что тебе нужно?! Моя семья отказалась от престола, так что вам всем черт возьми еще нужно?! Им мало, да? Мало того, что для них делали! —Романов встает с кресла резко, опирается руками на стол. Смотрит на Первопрестольную, оглядывает его с ног до головы. Злится. На кого, Сашенька? На себя? Серые глаза сияют в темноте, смотрят из-под растрепанных волос. О, Петроград... Петра творение... Что же с тобою сделал не успевший начаться двадцатый век? —К чему сейчас твоя истерия, Саша? Скажи, не уж-то я тебя не предупреждал, как именно это кончится? Как именно кончится то безумие, которое вершил ты и семья? Твоя вера в нерушимое самодержавие была и останется детским лепетом. Инфантильность—не лучшее качество для столицы, — Александр был готов, кажется, достать револьвер из ящика и пристрелить его на месте. Он бьет кулаком по столу, поднимая взгляд серых, обезумевших глаз. Обезумевших от власти. Но корона уже треснула от непрочности и хрупкости моральных устоев. —Миша, скажи, не уж-то я властен был? Не уж-то я мог сделать что-то против воли императора? Мы города ничтожны против человека. Помнишь об этом? Сам ведь говорил когда-то. Мы можем попробовать повлиять, но не принимать решение. Что стоит голос ничтожного города по сравнению с голосом правителя?! —Не властен, Саша, но неужели ты не хотел тех бесчинств, что творились с твоим народом? — голос Москвы звучит так, будто он пытается вразумить, выразить все так, будто просит одуматься. Но вразумлять поздно. Она уже пришла. Она уже ломится в двери, разбивает окна, безжалостно вырывает глаза и органы из плоти, вскрывая живые тела. Потрошит тело страны. Революция. А Москва смотрит на него чересчур внимательно. Как всегда. Вглядывается в глаза, в мимику, анализирует то, что способно говорить и рассказывать бесконечно о том, чего не донесёт ни одна пафосная фраза. Саша молчит. Держит паузу с минуту, может даже больше, после же хмыкает, опуская взгляд. —Я спешу уведомить Вас, Михаил Юрьевич, что в скором времени я покину Петроград. Я должен быть рядом со своей семьёй. Их гонят, значит и меня тоже. Потому я сделаю то, чего желают все. Романов обходит Михаила, спешно покидая кабинет. Вскоре Романовы действительно принудительно покидают столицу. И Саша вместе с ними. Москву грызла совесть, что он так и не смог с ним попрощаться. И не зря. Ведь увидит Александр Мишу в здравом уме и трезвой памяти теперь очень не скоро.

”Истошный вой скорых карет

Не даст уснуть ещё несколько лет

Уходит жизнь, зима за зимой

А твое сердце всё ищет покой.„

***

—Хватит, Петроград, это все—чистой воды ребячество. Не просто все принять, но Романовы только этого и были достойны. Мы это обсуждали уже четыре года назад,— Москва встаёт с дивана, внимательно смотря на человека перед собой. Ему кажется, что если бы не повязка на глазах, то он увидел бы взгляд полный разочарования. Резко поднятая голова в сторону голоса и надломленные брови об этом потрясающе повествовали, рассказывали о том, что конкретно сейчас испытывает Саша. —Они были жалкими, зазнавшимися ублюдками, как и вся буржуазия. Грязь и отбросы общества, не более, — Москва пытался говорить спокойно, что с нынешней ситуацией в стране ему давалось с огромным трудом. Тяжело сохранять минимальное спокойствие, когда на тебя давит абсолютно все. Начальство, обстоятельства, новое государство, которое нужно на ноги поставить, и истеричный любовник. —Грязь?! Я Романов, мой отец Романовым был, меня ты тоже грязью считаешь?! — ответом ему в квартире эхом раздаётся звонкий шлепок. Пощёчина, которая обожгла щеку Шуры, отозвалась жутким гулом в голове. —Заткнись, Невский. И как, хорошо жили при папане твоем дражайшем простые рабочие? — Московский теперь уже подошел в плотную, зарылся ладонью в темные волосы, смотрел на Невского своим пронзительно мерзким взглядом. —Его уже давным-давно нет в живых. Так что забудь эту позорную страницу истории, будь добр. Шура мотает головой. Хочется думать, что все это—просто сон. Кошмар, что снится ему каждую ночь. На улице все еще валит снег и в эту краткую минуту тишины между ними Саша снова слышит завывание ветра. Вой беспощадный, жуткий и страшный, но в то же время жалобный, молящий Господа о помощи. Шурочка, сколько раз ты молил его о помощи? Или о смерти? Господ ведь милостивый, правда? Он не откажет никогда в просьбах своему дитя.

”Ты с детства знаешь правило:

Себя нельзя сберечь.

Была ты дочкой папиной,

А папы больше нет.„

***

С каких пор на его душе стало так холодно, что казалось, вот-вот начнут отниматься ноги? С каких пор он возомнил себя Богом, после позорно упав с небес. Правильно Миша когда-то говорил «Летай высоко, да падать будет больно». Правильно, он ведь не птица, хотя и ту без труда можно загнать в клетку. Можно сломать крылья, чтобы свобода для нее стала непостижимым понятием. Романов вершил правосудие руками по локоть в крови. Никогда ему от этой дряни не отмыться. Никогда он сам себе не простит того, что творил тогда. Когда руки связывают двигаться становится тяжело. Тяжелее только испытывать острую необходимость вздохнуть. Или найти себя, свою потерянную душу в толще воды, в сотнях таких же увядших, втоптанных в снег. Романов смотрел на то, как убивают людей. Как убивают его народ. Его самого. «Александр, это твой народ. Это ты сам. Ты убиваешь себя со своего же легкого согласия. Все эти души—причина крови на твоих губах. »

***

—А с этим что делать? — Сашу держали за волосы, держали так, будто он не человек вовсе. Вещь, не более. Всего лишь туша, безвольная кукла в руках убийц. —У этой твари особое назначение, Яков. Его велено было доставить в Москву. Но видеть этого он видеть был не должен, — революционер вытирает руки, смотря то на Сашу, то на Якова. —Чтож,— Юровский глухо усмехается и достает из-за пазухи нож с остро заточенным лезвием. —Больше и не увидит. —Что?! Уберите от меня свои руки! — слова прерываются истошным воплем, от того, что его глазные яблоки безжалостно выкалывают. Дико, с остервенением, без присутствия малейшей жалости лезвие впивается в глазное яблоко. Шура слишком хорошо слышит этот мерзкий звук, слишком хорошо чувствует эту боль, ему мерзко, больно и страшно. Яков хмурится и бьет Романова головой об стену, кажется, так сильно, как только может. —Сколько можно орать, шваль имперская, —последнее, что слышит Саша, находясь в сознании. Дальше только тьма. Беспросветная, кромешная тьма, которой ни конца ни края не видать.

“Сжалась в тебе слабая жалость

К спящей рядом маме и теперь вдове. Пронзительный тихий крик

Растворился в темноте.„

***

Саша сжимает волосы собственные в руках, его трясло натурально и невозможно. Просто невыносимо. Суставы болели от этой дрожи. Глаза больше не видели ничего. Такое знакомое чувство било по мозгам. Как в детстве, в тот самый день. После смерти Петра. Отчаяние. Что-то помимо него ощущать было сложно. Романов забился в угол комнаты. Маленькой, ничтожной, душной комнатушки. В ней он оказался после прибытия в Москву. Дверь открывается и Шура рефлекторно поднимается с колен, прижимаясь плотнее к стене. Действительно, а что если эти твари, что везли его сюда, не врали, и сейчас он переживет тоже, что не под силу было пережить его семье? Но он слышит только до боли, до скрежета в зубах знакомый голос. —Шура... — Московский стоял на пороге и смотрел на оцепеневшего от страха Романова. —Скажи, это ведь по твоему приказу, да?! С твоего согласия?! Какого чёрта, Миша, почему?! За что?! Никого в живых не оставили, никого не пощадили. Дети! Алексей Николаевич, Мария Николаевна, Татьяна Николаевна, Анастасия Николаевна, Ольга Николаевна! Их за что?! Они-то в чем пред Вами, грешными, повинны были?! Да вы же не люди, вы животные! — Саша дышит тяжело, озлобленно. Словно дикий зверь, запертый в клетке. Словно не человек вовсе. Московский обвинения колкие сглатывает, игнорирует, словно не слышал вовсе, но в лице меняется. —Я не знал. У них не было приказа от Владимира Ильича. И я никак в этом не замешан, — однако Миша лгал подло и отвратительно. До того, что взвыть хотелось самому. Но ему не нужно, чтобы Саша сделал из него врага народа. Вернее, своего врага. Он сам когда-нибудь поймет, что так было нужно. Что им это было необходимо. А до сей поры нужно ждать, и не выдавать своих грязных секретов. —С глазами что? — вдруг говорит Московский, прерывая удушающую тишину. —Псины твои постарались. Нравится? — Романов снимает с глаз повязку обнажая отсутствие глазных яблок.

“Лицо закрыли простынью, а крест втоптали в снег,

В костёр охапкой-россыпью летит гвоздик букет.

Ты помнишь, ты стареешь

Но помнишь, как светило солнце в тот священный день,

Когда одна невская лужа

От царей стала чуть красней.„

***

Часы тихо тикали, отмеряя краткие отрезки времени. Они, по-сути, в кромешной тьме были единственным навигатором жизни. Были единственным живым существом в унылом мраке питерской квартиры. Время. О да, оно определенно живое существо. Жестокое, безжалостное и неумолимое. Оно терзает души, но никогда их не лечит. И Романов в этом убеждался каждый раз, потому что даже по прошествии столетия в этот день он просыпается всегда посреди ночи в холодном поту. И ему всегда холодно и страшно. И ему всегда мерещится кошмарная, дикая тьма. Саша научился справляться со своими кошмарами. Отчасти. Он научился не кричать во сне. Это одна из тех вещей, которой его научил Советский Союз, и от которой Сашу при этом не воротило. Этот навык был более, чем полезным. Саша мог не будить Мишу своими резкими подъемами по ночам. Ну, разумеется, только если не вставал с кровати. Московский в этом случае чересчур быстро обнаруживал пропажу. —Саша, — сонный, хриплый голос слышится откуда-то сбоку. Разбудил, все-таки. —Да, Миша? Спи, родной, спи, — Александр протягивает руку и зарывается в светлые волосы. Москва только жмурится. —Ну-ну, — Миша молчит пару секунд, — И что, снова скажешь, что встал, потому что Нева на кухне что-то уронил? Романов сжал губы в тонкую линию. Нет. Так сказать он не может. Он не может лгать так безбожно, так откровенно. Не ему. —Миша, ты пойми, я не могу рассказывать тебе обо всем, — Петербург молчит, — Это повлечёт твое разочарование не только во мне, но и в себе. Ты итак знаешь много. Я рассказал тебе все, что было необходимо. В остальном я права разглагольствовать не имею, — Сашины пальцы заключают в замок, медленно исцеловывают их костяшки. —И ты меня пойми, что за мука жизнь в неведении. Жизнь, когда из памяти стёрт целый век, — Московский отстраняется и смотрит в глаза Петербургу секунд тридцать. —Глупость это, Саш. Все прошло, да и как я способен в тебе разочароваться после всего, что мы пережили вместе. Мне кажется, суть в том, что отказаться друг от друга мы так и не смогли. Романов теряется, и с ответом находится не скоро. Уж больно давила вина за прошлое, за настоящее. Вина и стыд—вот кто были верными соратниками и товарищами Александра последние тридцать лет. —Ну ты же и так все знаешь, зачем допытываться? Что было, то прошло, — осторожно роняет Петербург. —Наверное, раз тебя это до сих пор тревожит, значит раны не затянулись. Михаил как всегда прав, и Саша, к своему стыду, ничего поделать с этим не может. Даже если очень захочет. Даже если будет пытаться врать, — чего Саше не очень хотелось бы— он отрицать эту правоту не может, потому что от этих лазурных глаз ничего скрывать не хотелось вопреки всему. Романов поджал губы. —Ты же сам знаешь, что я не хочу тебя допытывать; все равно, что пытаться правду насильственным методом пытаться выведать. Мне это не за чем. Не хочешь говорить, не стоит, — медленно говорит Московский и проводит по щеке Александра рукой. —Меня везли в Москву в ту ночь как последний скот. Я лишился зрения, а ты лишь продолжал издеваться и говорить, что все было сделано правильно. Ты знаешь, — Романов поднимает взгляд, заглядывая в глаза Михаила. А он действительно знал. Знал все, до последней детали. Всё и обо всём. Московский только притягивает его к себе и зарывается рукой в кудрявые волосы. С губ Московского срывается только тихое: «Прости».

“Истошный вой скорых карет

Не даст уснуть ещё несколько лет.

Уходит жизнь, зима за зимой.„