Давай пройдём это вместе.

      Чэн любит. Отчаянно, болюче, до слез счастья от нежных поцелуев куда-то в скулы; до готовности перегрызть лично любого, кто помешает их обычной мягкой-мягкой рутине.       Даже будучи вольнолюбивым, он добровольно цепляет тяжелый, металлический ошейник на себя, отдавая поводок в руки Шаня. Хотя самому Мо это и не надо.       Он готов склонить голову, готов хоть в ногах сидеть и, боже, он так влюблён.       И хочется так много. Хочется сделать столько для Мо:       Задарить подарками, зацеловать, заобнимать, возможно, разбаловать чтобы Шань был в полном, даже больше, достатке.       И он думает об этом почти все время.       Настолько странно. Он готов умереть за этого человека. Он готов буквально на все.       Наверное, он зависим?       Но даже если так, ему все равно.       Лучшее, что есть в его жизни — это каждый день проведённый вместе; утро, проведённое в ленивых объятиях или совместная готовка; нежные пальцы в своих волосах, которые заставляют в секунду расслабиться; пустые диалоги ни о чем или настолько нужно, настолько тепло домашнее, нежное молчание.

А потом умирает Мама.

***

      Госпожа Мо стала мамой не только для Чэна, который так давно не чувствовал ничего подобного, но и для его людей:       Оджады, отправив Цю Би к ней, чтобы помочь собрать мебель, он не ожидал, что тот начнет сам по себе регулярно ей звонить, спрашивая нужна ли помощь и с радостью забирая с собой судочки с домашней едой.       Стоит говорить,      насколько они с Шанем ошалели, когда без спроса завалившись к Маме домой, обнаружили там Би и его двух помощников:       Один из них стоял, моя посуду, второй разбирался с перставшей работать антенной, а Би в это время ругал госпожу Мо за то, что она сама тащила новоприобретённый, дубовый и тяжёлый кухонный стол.

      Сюин Мо стала вновь найденной, бесконечно любимой мамой для всех них. Её любви хватало на всех «детей». И даже, если этими детьми были двухметровые, суровые мужики — это не означало, что они не хотели такого домашнего, уютного и ласкового тепла.

***

      Хрупкое тельце протило лобовое стекло. В нее влетели прям на пешеходном пешеходе. Какой-то бухой гаднон просто сбил ее.       Когда Мо это узнал, ему показалось, что он разбился на осколки.       Шаню плохо. До остервенения, блядь, плохо.       Ему кажется, что он скоро умрёт от этой боли в груди, прям так. Голым ребенком, не познавшим ничего.

***

      Её похороны проходили тихо. С шепотом имени, молитв и привкусом, теперь, вечной, больной скорби.       Шань стоял ближе всех к гробу. Его плечи дрожали, боже, насколько же хотелось лечь рядом и навсегда остаться в этом же положении.             Хотелось отмотать время на пару дней назад. Хотелось все исправить. Хотелось стать снова маленьким, прижиматься к маме в кровати, когда проснулся от кошмаров; хотелось бы умереть прям тут.

Мо так горько никогда не рыдал.

А Чэн потерял маму во второй раз.

***

Где-то в это же время хоронили того ублюдка.

***

      Шань и так был грани окончательного срыва. И хотя для конца чаши нужна была всего лишь капля, в нее постарались влить тихий океан.       Он окончательно сломался.       И все говорят о том, как сложно жить с депрессией. Но никто не говорит о том, как сложно жить с человеком, у которого депрессия.       Хэ Чэн прознал это на своем опыте, но он не хочет ныть, возвышать себя в ранги великих страдальцев и мучеников, но было тяжело, было так больно наблюдать за этим.       Шань в самые худшие времена мог только лежать, плакать, курить и вставать в туалет.       Он буквально рыдал, прося прощение за себя, и именно это разбивало сердце Чэна.       Его мальчик столько пережил, ему так плохо, а он буквально ничего сделать не может.       И, когда Мама умерла — Шань умер вместе с ней.       Хэ буквально не мог узнать его. И у него не было выбора. Хотя он знает, что будет адски тяжело, но пошел на это:       Был психотерапевт, нейролептики, антидепрессанты, разрубленные в мясо ноги, четыре блока сигарет и, примерно, литров сто слез на двоих.

***

      Прошло около двух месяцев.       И Шань впервые стал похож на прошлого себя.       Чэн лежал у него на груди, наслаждаясь запахом своего парня и нежными руками, перебирающими его волосы.       — Когда мне было лет пять… — Шань задумчиво всматриваться в соляную черноту пряди, — Я мечтал о том дне, когда мы с мамой пойдём в закусочную, такое было примерно раз в месяц-два, купим пиццу на вынос и будем смотреть эту передачу, где люди преодолевают препятствия на скорость за деньги. Я тогда не знал, что эта пицца стоила 3 юаня, и она казалась мне таким деликатесом… Оказалось, что у мамы просто не было денег, чтобы купить другой еды, и она отдавала мне большую часть, чтобы я ничего не заметил…       Мо замолкает на пару минут, погружая комнату в тихую какофонию включённого на фоне телика.       — Я не знаю зачем я это рассказал, просто иногда мне так плохо, и так хорошо одновременно от этих воспоминаний…       Потянувшись за пультом, Чэн выключает телевизор и лезет за поцелуем.       — Ты можешь мне рассказать все, что хочешь, я всегда готов тебя выслушать, Шань, — Он старается максимально заглянуть в глаза, чтобы доказать серьезность своих намерений.       — Хорошо, но давай спать…

***

      На следующее утро на кухонном столе стояло две коробки с этой же пиццей, а по теливизору шла та самая программа.       — Давай сохраним эту маленькую традицию, просто она теперь будет в другом ключе? — Чэн смотрит преданным, цепным псом.

А у Шаня наворачиваются слезы.