Кинжал в твоей руке

«I can't believe the way you took me down.

I never saw the pain

Coming in a million broken miles,

Like poison from my veins.»

Колёсико крутится, кнопка сжимается, Проводит по шее холодной, смотря, Как будто царапают плоть якоря. На коже почти уже не ощущается, Как прожигает себя с декабря. Солнца лучи пробиваются в окна, Так норовят посветить прям в глаза. Долбится в стёкла давно стрекоза, Точно Минхо, что когда-то отогнан, Просит войти, хоть и знал, что нельзя. Чонин закрывается на́ зло родителям, Спрятаться хочет от всех навсегда. Снова от пламени вдруг борозда Кровью покроется, будто бы инеем, Что застывает, немного блестя. Минхо глядит в небо, синее-синее, Ветер с югов обдувает вокруг. Колется сердце, точно испуг. Стоя напротив ворот — в глазах линии, Медленно входит, будто недру́г. Очи темнее ночи́, очень цепки. Вновь извиняться; руки озябли, Лёгкие будто совсем не дышали. Кожа Чонина со́жжена в щепки, Катятся с шеи хрустальные капли. Выходит Хёнджин, такой же грустный — Родители в городе, в новой квартире. А рук, чем чониновы, в этом мире, Они оба знают, что нет искусней: Тонкие, белые, точно вампира. Идёт за порог и уже почти плачет — Стыдно, мальчишку сломал так надолго. Просит прощенья, но нет уже толка: Смех и слова, как и слезы, истрачен, Не вытащить больше из сердца осколка. Тащит букет, пахнет сладко — вишнёво. Пока на уме у Чонина цветёт: «Как сбросить столько, чтоб весить как кот?» Снится та фраза, и думает снова: «Пора бы мне сбросить себя самого». Хёнджин стучит в дверь и почти сразу входит — В комнате Нина ужасно накурено. Вмиг положи́т зажигалку испуганно, Смотрит в глаза, хоть его не заботит, Что снова надо Хёнджину. Погублены Чувства, что стали холо́дны как зимы. Не испарились, а улетучились: Ещё года три назад будто бы чуялись, Но сорвана нить между младшим и ними. Нет больше счастья, тоски; вдруг обрушились Холод, пусто́ты, нет больше надежд. — Что происходит? — Хёнджин забегает, Пугается. Будто на снег глядит в мае. — Что это? Что под тем слоем одежд? Рукав задерёт: а вид шрамов сжигает. — К тебе там Минхо, — Говорит полутоном. Взгляд мечется, точно стрекозы в сачке, Точно Минхо, чей вид блещет в зрачке, Точно Минхо, что стебал год за годом, А теперь ползает, как на крючке. Слабо кивает, взгляд падает быстро. Хёнджин тихо встанет; уходит за дверь, Минхо зовет, взгляд чей совсем темно-сер. Тот сжался немного, в глазах бежит искра. Аккуратен так, словно не видел потерь. Он входит, вручает боя́зно цветы, Снова прощения просит и падает — Больно колени, почти их царапает. Щёки намокли, и до тошноты Больно и грустно, и «радость» — не радует. Нет больше места былой череде, Разрушены судьбы как будто, а ангелы, Что охраняли любовные фа́келы, Словно исчезли. Все точно в беде. Что делать с Чонином — уже вопрос магии. Он дёргался много, почти запищал. Боялся тех рук и объятий до ужаса. Словно от этого оба обрушатся, Словно контакт с ним — уже нелегал. Исправят уже только будучи душами. «With this knife, I'll cut out the part of me — The part that cares for you. With this knife, I'll cut out the heart of me — The heart that cares for you.» Smile Empty Soul — With This Knife